Танечке посвящаю

   «Дорогая Танечка! Возможно, сейчас тебя зовут иначе, но для меня ты навсегда осталась Танечкой — так мы звали тебя в роддоме. Мне сейчас шестьдесят три, а тогда было двадцать три. Значит, тебе уже сорок. Послушай историю, которая связана с тобой и живет в моем сердце все эти годы.
В молодости я работала детской медсестрой в роддоме. Поначалу эта шумная, хлопотная работа была мне не по душе: я никак не могла понять, почему младенцы плачут — то ли голодны, то ли животики болят от переедания. Особенно тяжело приходилось по ночам, когда глаза слипались от усталости, а в палатах стоял несмолкаемый крик.

Наш роддом располагался в старинном двухэтажном деревянном особняке, который когда-то принадлежал какому-то барину. Палаты обогревались большими печками-буржуйками, чьи круглые бока выступали прямо в комнаты. В холодное время года я нашла свой способ справляться с бессонными ночами. Вечером я позволяла детям немного пошуметь, не докармливала их, а только поила кипяченой водичкой — мамочки в соседних палатах этого не замечали. Ближе к одиннадцати вечера я сильнее растапливала печь, доводя температуру в палате новорожденных до тридцати градусов, а затем давала ей остыть. После последнего кормления я докармливала малышей сцеженным молоком, оставляла ручки спеленнутыми, а ножки освобождала, лишь слегка прикрывая пеленкой.
В тепле, с простором для ножек, дети становились спокойными, сухими и спали до самого утра. В это время и я могла немного отдохнуть на матрасе, брошенном на полу у печи. В мои смены высыпались все: и врачи, и мамочки. Коллеги часто спрашивали, в чем мой секрет, но, когда я рассказывала правду, почему-то никто не верил.

Примерно трижды в год к нам попадали «отказнички». Такие малыши жили у нас по целому месяцу, пока оформлялись документы для Дома малютки. Впрочем, иногда их забирали раньше: новые родители каким-то образом договаривались с главврачом и усыновляли счастливчиков.
Ты родилась в первых числах ноября, днем. Забирая тебя из родзала, я взглянула на твою маму и поразилась её красоте. Обычно женщины после родов выглядят изможденными: растрепанные, с отекшими лицами, в испарине. Она же напоминала уставшую принцессу: короткие волнистые волосы лежали аккуратно, брови вразлет, точеные губы и носик. Я тогда подумала: «Вот бы и мне так выглядеть, когда придет мой черед». Захотелось порадовать её, и я поднесла малышку к лицу матери. Та отвернулась — первый, самый горький признак нежеланного ребенка.
На следующей моей ночной смене выяснилось, что мама покинула роддом, оставив отказную. Фамилию я запомнила — Боева, а имя стерлось из памяти.

В кроватке лежала кроха и не спала. Личико круглое, темные бровки, сама вся какая-то ладная, взрослее своих однодневок. Она ворочалась в тугих пеленках, морщила лобик. Я развернула её — сухая. «Танечка», — имя пришло само собой. Каждого брошенного малыша мы нарекали временным именем, с которым он и жил до выписки.
— Бросили тебя? Как же ты теперь? Повезет ли тебе, Танечка? — тихо спрашивала я маленькую красавицу.
Ты нравилась мне всё больше. Я ходила между двадцатью кроватками, работала, но из головы не выходили двое: мать и дочь. Как сложится судьба той женщины? Будет ли она сожалеть или постарается забыть? И как потом с этим жить? Ведь даже в самой благополучной жизни всегда будет маячить тень брошенной кровиночки. А о судьбе сироты и думать страшно — тут уж как Бог даст. Кому-то везет, их забирают приемные родители, а кто-то так и не узнает, что такое родительская любовь.
Ты, Танечка, спать и не думала. Кряхтела, иногда затихала, будто прислушиваясь к шагам удаляющейся матери. После девятичасового кормления в палате, где поддерживали прохладные двадцать градусов, обычно воцарялся шум, а к полуночи наступала блаженная тишина. Но ты, накормленная из соски, продолжала кричать. Нет, именно плакать — по-настоящему, хотя считается, что новорожденные не плачут. Я пеленала и разворачивала тебя, поила водой, докармливала — ничего не помогало. Медсестрам не разрешалось проводить манипуляции без назначения врача, и я тихонько постучала в кабинет в конце коридора.
Старая врачиха Валентина Ивановна, спавшая на диване, недовольно отозвалась:
— Чего надо?
— Там Боева кричит.
— Дай воды.
— Давала.
— Подкорми.
— Уже.
— Помассируй живот.
— Хорошо.
Я снова распеленала раскрасневшуюся девочку, погладила животик, осторожно помассировала область вокруг пупочной культи. Прижала ножки — и, правда, ты покакала. Но спать всё равно не собиралась. Когда я пришла во второй раз, врачиха раздраженно велела поставить клизму.
— Но зачем? Стул же нормального цвета, — запротестовала я.
— Выполняй рекомендацию, — был ответ.
Пришлось кипятить спринцовку и делать клизму. Но ты, моя девочка, распалялась всё сильнее. Я слышала, что дети чувствуют уход родителей и становятся беспокойными, но сколько их было, этих уходов, а так остро отреагировала только ты. Моя следующая просьба к врачу осталась без ответа:
— Делай что хочешь, хоть на руках всю ночь носи, — бросила она, даже не поднявшись с места.

Да я и носила. Как же иначе? Помню, как отчаянно хотелось дать тебе свою грудь, чтобы ты почувствовала «маму» и наконец успокоилась. И дала бы, но боялась: вдруг откроется дверь и нас увидят? Милая Танечка, мы плакали над твоей судьбой вместе: ты — от боли разлуки, я — от жалости, отчаяния и собственного бессилия.
И вдруг я вспомнила об ампуле, что лежала в боковом кармане сумочки. Когда-то, готовясь к контракту за границей, я штудировала медицинские справочники и вычитала, что для купирования острого возбуждения у новорожденных достаточно капли аминазина под язык. Достать препарат тогда не составило труда: летом попросила сестру, работавшую в психбольнице, принести ампулу «на всякий случай». О ней давно забылось, но сейчас я схватилась за лекарство как за последнюю надежду.

Аккуратно капнула из пипетки в крошечный ротик. И, о счастье, ты затихла и уснула. Но мой сон не шел: я сидела у пеленального столика, вглядываясь в твое лицо, боясь побочных эффектов, боясь, что тебе станет хуже. Лишь под утро, окончательно измотанная жарой и тревогой, я без сил повалилась на матрац.
Утром Валентина Ивановна даже не поинтересовалась состоянием Боевой. Ты же на следующих дежурствах вела себя безупречно: как и все, вовремя ела, вовремя спала. Но между нами словно натянулась незримая нить — я чувствовала к тебе странную, горькую и безысходную материнскую привязанность.
Вскоре пришло известие из военкомата: документы готовы, и в течение месяца я могу покинуть страну. Переполненная эмоциями, я доверилась пожилой акушерке — доброй женщине — и рассказала ей об аминазине.
Через два дня в роддоме экстренно созвали собрание, чтобы обсудить моё «поведение». Боже, чего я только не наслушалась!
— Вот почему дети по ночам спали! Ты пичкала их лекарствами! — кричали коллеги. — Уволить! Чтобы и в Польшу не поехала, не позорила нас!
— В суд её! Отобрать диплом!

Моя сменщица, пожилая армянка, добавила масла в огонь, заявив, что видела в мусорном ведре пустую ампулу. Она кричала громче всех, вымещая на мне злость за собственные неудачи и вечно недовольных ей рожениц.
Я не плакала. Я смотрела на них с ужасом, понимая: переубеждать бесполезно. Когда шум стих и был вынесен вердикт, я попросила слова. Дрожащим голосом я рассказала о Танечке, о том, как тяжело она переживала разлуку с матерью — к тому времени девочку успели полюбить все. Я прямо обвинила Валентину Ивановну в равнодушии, в деталях описав ту страшную ночь, и напомнила остальным врачам, как часто они сами игнорировали просьбы о помощи.
Я обвинила коллегу-армянку в безразличии к найденной ампуле. Если бы не то собрание, она, возможно, так и промолчала бы о случившемся. Я твердила, что моя совесть чиста: я никогда не причинила бы вреда детям, а уж тем более Танечке — малышке, к которой привязалась всем сердцем. Закончив свою горячую, сбивчивую речь, я обессиленно опустилась на край стула. В кабинете воцарилась тишина.

Главврач неуверенно разрешила всем разойтись, пообещав сообщить о решении позже.
Со мной больше никто не разговаривал, но я продолжала работать. А ты, Танечка, уже начала уверенно держать головку. Я часто ставила тебя «столбиком», подносила к окну и показывала мрачные, почерневшие от дождей ветви деревьев. Они плотно заслоняли свет, не давая взгляду простора, и от этого на душе становилось только тяжелее. Ты не была одним из двадцати безликих «чурбачков», которых опекали матери. Ты всё чувствовала, на всё откликалась. Я мечтала забрать тебя с собой за границу — мы обе были так одиноки. Но даже если бы я осталась, советская система не позволила бы мне удочерить тебя: ни власти, ни родители.

Вечером, сдавая последнее дежурство той самой коллеге, я не могла оторвать глаз от твоей кроватки. Ты не спала. Я подошла, взяла тебя на руки, судорожно прижала к груди этот беззащитный комочек, быстро положила обратно и вышла. Я прошла по коридору и уже спускалась по лестнице, когда до меня донёсся твой плач…
Ты осталась в роддоме, а двадцать девятого ноября я пересекла границу.
Наши судьбы пересеклись на самом краю пропасти. Моя сложилась удачно: в Польше я вышла замуж, родила двоих дочерей. В их лицах я постоянно искала твои черты — те же вздёрнутые крошечные носики, те же круглые мордашки. Но удалось ли тебе, такой ранимой и чуткой, выбраться из той бездны? За первые дни своей жизни ты дважды познала предательство. Я несу эту память в себе всю жизнь, вглядываясь в лица твоих ровесников, пытаясь найти ту, что когда-то была моей маленькой Танечкой.
Прости меня, дорогая. Эту историю я посвящаю тебе.
А к Богу взываю:
«Господи, у Тебя в закромах много счастья, и время от времени Ты делишься им с нами, Твоими детьми. Не обойди вниманием сирот. Дай им счастья вдвое, втрое больше, а главное — сделай так, чтобы они никогда не узнали, что их родители — чужие люди».
Ноябрь, 2018 г.