Кровавый День Святого Валентина

Четырнадцатого февраля – в день всех влюблённых София, вот уже пятый год, достаёт свой самый ценный подарок – валентинку любимого. Эта валентинка больше, чем слова, больше, чем очередное признание в любви, это сама любовь во плоти. Держа это сердечное откровение, она пропитывается любовью своего суженого. Да, они должны были пожениться, Адам сделал ей предложение и она, конечно, согласилась, ведь уже не мыслила жизни без него.

Вот уже пятый год она достаёт самое ценное из морозильной камеры, всматривается в это, гладит, прижимает к себе, к своему сердцу. Немногие знают, что рисунок сердца, который обычно рисуют дети, можно получить и в жизни – нужно приложить два сердца друг к другу; любовь – это два любящих сердца вместе, две половинки, которые соединились магией любви. Вот и сейчас – её бьющееся сердце прижато к сердцу любимого, которое уже пятый год, как не бьётся. Двадцатого января, пять лет назад, Адам уехал на военные сборы – месяц жить, как солдат, вдали от дома, рядом лишь незнакомые мужчины в форме и жёсткая койка. Со школы он никогда не отказывался от военных сборов, считая их интересным опытом, к тому же, в военной части соблюдалась жесточайшая дисциплина и ничего плохого там не может случиться. Не должно было случиться. Но ящик с патронами взорвался, пули изрешетили тело Адама и ещё двоих солдат, которые проходили мимо. Сначала о несчастном случае сообщили родителям погибшего, а потом они позвонили его невестке, ведь он сообщил им о намерении жениться за несколько месяцев до предложения Софии.

Сердце девушки едва само не остановилось. Она увидела тело своего возлюбленного четырнадцатого февраля – в день всех влюблённых, и она до сих пор любила его, любила всем сердцем. Это любовь качало кровь в её организме, а не сердце. Она приникла к нему, мирно лежащему в гробу, её слёзы оставили на его невозмутимом лице влажные следы. Губы девушки прикоснулись к его окоченевшей, холодной щеке и в этот момент ей стало страшно, всё её нутро говорило, что она целует не человека, а нечто без жизни. София разрыдалась ещё сильнее. Сотрудник ритуального агентства оставил её наедине и в этот момент она словно помешалась. Разорвала рубашку на уровне груди, пуговицы попадали на пол; из сумочки она достала раскладной нож, который Адам подарил ей для самозащиты, вонзила в тело любимого, сделала надрез и запустила внутрь руку. Сделав усилие, её кисть продвинулась глубже, внутри было гадко, прохладно, словно в мёртвой рыбине. Затем она провалилась в беспамятство, однако отдельные моменты она помнила, но они были словно сухие, холодные картинки. Вот она достаёт сердце, кладёт в свою сумочку. Вот, она ловит такси, достаёт из любимой чёрной кожаной сумки деньги и расплачивается с таксистом, который что-то заметил в женском аксессуаре, что-то красное, он видел это всего секунду, но где-то внутри уже стало дурно. Вот, она кладёт сердце любимого в морозильную камеру холодильника. Её сердце никогда не замёрзнет, оно будет биться любовью. А Адаму свою любовь доказывать не нужно, вот она – осязаемая, видимая, прекрасная.

***

Нет ничего страшнее обманутой женщины. В этот момент ей движут сердце и эмоции, первобытная, потаённая ярость, а не разум. Вот, парень спокойно спит, зная, что его вторая половинка рядом, и она любит, и она не посмеет даже подумать, чтобы причинить вред любимому. Но пока он спит, она смотрит на спящее тело, не сводя взгляд. Она не любуется своим молодым человеком, для неё рядом уже лежит труп, девушка видит лишь запечатлённые моменты в фотографиях, когда он целовал других девушек. В её глазах ярость и ненависть, но слёзы тоже где-то рядом – её женское естество задето, то что было только её - совершило предательство. Такое нельзя спускать, такое нельзя прощать. До прихода Оливера, Адалинда заточила нож и спрятала под кроватью, теперь она сжимала его в руках, сжимала так сильно, что костяшки пальцев побелели. Оливер спокойно видит сны, даже не подозревая, что не проснётся.

Её рука сама сделала это – приставила конец ножа к виску парня и медленно начала вводить острое лезвие. Тут-то Оливер и раскрыл глаза в ужасе, ничего не соображая, охваченный болью, но он чувствовал её лишь секунду – лезвие ножа было введено по рукоять. Сердце Адалинды билось с такой силой, что готово было вырваться из груди, но не от страха; она испытывала облегчение, словно избавилась от тяжкого груза, который волокла на себе слишком долго. Она выдохнула и расплакалась. В этот момент она почувствовала, что зашла слишком далеко… Но любовь – это всегда, когда человек заходит слишком далеко, а Адалинда столько времени готовилась ко Дню всех влюблённых! А он предал её, поступил, как свинья, подтёрся любовью и вручил ей это использованное нечто. Слёзы омоют её кровавые руки. Дело ещё не закончено, о нет…

Месть всегда разрушает. Столб любви раскрошился по сторонам. Адалинда посмотрела на себя в зеркало - большое, ростовое зеркало, которое стоит в прихожей. Её лицо стало бледным, мраморным, слишком выделяющимся на фоне распущенных рыжих волос. Под голубой сорочкой скрывалось её обнажённое тело, а пара грудей кокетливо выпирали. Она прижала свою руку к груди, чтобы почувствовать бьётся ли её сердце, не стала ли она ожившим трупом. Механизм работал, как часы: «тук-тук-тук» - спокойно, словно во время приятной прогулки в парке. Ощущала же она своё сердце выжитым, сжавшимся, кровоточащим, словно загребущие руки схватили его и со всей силой сжали. По щекам девушки потекли слёзы.

Все матери или бабушки оставляют свои толстые записные книги с рецептами. «Это фирменный рецепт нашей семьи», «Я записала такой прекрасный рецепт, обязательно готовь мужу эту лазанью!». Мать Адалинды оставила ей свой дневник с рецептом мести. Ирен Хоуп была членом книжного клуба, когда маленькая Адалинда ходила в школу. Девочка не подозревала, что это книжный клуб с особыми темами и таинственными книгами. Каждый четверг в одиннадцать вечера Ирен со своими пятью подругами собирались в комнате, которая раньше использовалась, как склад для вещей, которые несомненно когда-нибудь пригодятся. Томас – муж Ирен и отец Адалинды расчистил комнату специально для книжного клуба жены. Дочка тайком туда заглядывала пару раз, когда матери не было дома, заглядывала в замочную скважину, так как дверь всегда была заперта. В комнате царил мрак, окна занавешены, прямоугольный стол стоит в центре шести кресел, у стены шкаф со множеством книг. Эта комната пугала Адалинду, наверное, она не зашла был в неё, даже, если мать не запирала дверь на ключ. Слишком темно, но больше всего её пугало чувство, возникающее всякий раз, когда она заглядывала в комнату, что внутри происходит что-то запретное, зловещее; пару раз ей показалось, что стены комнаты в ответ наблюдают за ней. Она ещё не знала, что вскоре будет стоять около стола, держа в руке окровавленный нож.

Правда - это уксус в сердце. Правда это всегда неприятно, как видеть разлагающийся труп – правда конца жизни. Томас Хоуп умер не своей смертью - вот в чём правда. Об этом знали двое и догадывались пять человек. Осталась лишь Адалинда – та, которая держала нож над телом своего отца – распростёртое на столе мясное решето. У всех есть свои тайны, свои дьявольские секретики. Тайна Томаса заключалась в том, что он захаживал на сторону. Это знание не для третьего человека – третий лишний, как говорят. Маленькая Адалинда узнала о его небольшой шалости, когда прочитала письмо, которое он держал в глубине своего пиджака; за нагрудным карманом оказался ещё карман. Письмо было от некой Роуз. Как только девочка нашла этот спрятанный листок бумаги, оно ей сразу не понравился, а женское имя на конверте зародило в ней отвращение, она уже начинала догадываться что это за письмо. Тяжело дыша она вытащила сложенный лист из конверта и судорожно прочитала: "Дорогой Томас, сегодня полгода, как мы встречаемся, и эти шесть месяцев были самыми счастливыми в моей жизни. Ты добр, галантен, учтив - настоящий джентльмен. Несколько часов в постели наполняют меня неописуемой радостью, я таю от твоих прикосновений. Я люблю тебя. Твоя Роуз.". Лицо Адалинды окрасилось красным, ей хотелось тошнить, хотя она знала, что это желчь отвращения. Она проплакала весь день, предательство убивало её, лишало жизненных сил. И как только в шесть вечера мать пришла, она всё ей рассказала, показала письмо. На следующий день они отомстили. Вместе.

Сейчас она была одна, но уже не маленькая беззащитная девочка. В десять лет почувствовала вкус предательства, и он ей не понравился. Сейчас же она словно выпила яда. Книгу с тайными, тёмными знаниями матери девушка держала в подвале многоквартирного дома в котором проживала. Было ли это рискованно? Она не заботилась об этом и, скорее всего, внутри желала забыть об этом дневнике и избавиться от него. А сейчас стояла на пороге в тёмное помещение, которое, казалось вобрало в себя все тошнотворные запахи. В подвале были крысы, темнота и горы мусора, который там гнил годами. Из мусора крысы сделали себе гнёзда, кто знает сколь из там сейчас… Подсвечивая себе путь фонариком, осторожно ступая на каменный пол между разным барахлом и гнилой еды, она пробиралась к стене, куда положила дневник матери. Чтобы не забыть то место, она отметила его маленькой пентаграммой, которую изобразила красной краской. Даже сейчас ей чудится, что из темноты за кто-то наблюдает и это не крысы, а нечто ещё более тёмное, чем привычная нам темнота. И она точно знала, что той ночью, когда убивала отца, кто-то ликуя смотрел за этой картиной из тёмного угла.

Вот, фонарик выхватил пентаграмму из тьмы. Адалинда вытащила два кирпича из стены, по телу пробежали мурашки, она потянула руку к дневнику, дотронулась до него подушечками пальцев, затем схватила его. Он был холодный, словно лёд. Девушка прислушалась – писк крыс смолк, хотя этот мерзкий звук сопровождал её до этой стены. Откуда-то слева дунул ветер, её сорочка поднялась вверх, Адалинда коротко вскрикнула и побежала вон из подвала, не обращая внимания куда ступает.

Два часа ночи. По всей квартире расставлены свечи. Адалинда даже не помнила откуда у неё их столько; вероятно, её естество готовилась к этому случаю. До того, как выйти за богохульным дневником, она накрасила губы, глаза уже высохли. Девушка собиралась выглядеть очаровательно перед разочарованным купидоном. Неверный Оливер на кухонном столе. Всё подготовлено, а дневник раскрыт на нужной странице. Когда девушка вернулась в комнату из подвала, то уже не чувствовала страха, не чувствовала неприязнь к книге, которую держит. Она улыбалась и испытывала головокружительное чувство власти.

Окна на кухне было распахнуты. На подоконнике трепыхались огни чёрных свечей. Ночь выдалась прохладная, после полуночи пошёл снег и не собирался останавливаться. Голубая сорочка развивалась вместе со свечами, открывая прекрасные, гладкие ножки, и лишь чуть-чуть вид на «волшебный плод». Тело Оливера ещё было мягким, но уже холодным. На секунду в её голове промелькнула мысль, чтобы залезть к нему в трусы и потрепать павшего солдатика, но она её отринула. Он ещё пригодится для убийственно вкусного мясного пирога для всех тех, кто решил поразвлечься с её, ЕЁ парнем! Она знала их лица и скоро узнает имена. Сентиментальный Оливер любил хранить фотографии на смартфоне, слишком рассчитывая на разблокировку телефона по отпечаткам пальцев. Но палец спящего человека тоже прекрасно годен для секретной операции «секретики любимого», которая закончилась её слезами и его смертью. Любовь в Адалинде умерла, а с ней забрала и лучшую её часть.

Она проткнула сердце, которое вырезала две минуты назад из груди своего, уже бывшего, парня тремя спицами, похожими на длинные иглы, которые до этого плавали в чаше с её менструальной кровью. Иногда смерть – лучшая подруга. Огонь четырёх чёрных свечей на подоконнике окрасился синим; Адалинда зловеще улыбнулась – явился купидон и он где-то тут порхает невидимой птичкой. Она вытащила две спицы из лживого сердца. Первую воткнула в правый глаз, вторую, медленно, - в левый; глазной сок начал стекать из глазниц по синеватой коже. С глаз долой, из сердца вон. Девушка вытащила третью спицу, стащила с похотливой свиньи трусы схватила его сластолюбивого приятеля и вонзила спицу в уретру. «Должно быть больно. А некоторые за это платят деньги, дорогой» - подумала она с лёгкой улыбкой. Оставшаяся кровь всё ещё вытекала из сердца, которое покоилось на блюдце. Адалинда взяла его и четыре чёрные свечи тут же одновременно погасли. Девушка разразилась оглушительным, визгливым хохотом и кинула растерзанное сердце в окно, в ночь.

Пёс, немецкий ягдтерьер, который вовсе не был бродячим, прогуливался по присыпанному снегом городу, оставляя за собой миленькие следы. Когда дети смотрели на них, то с улыбкой радостно верещали: «Смотрите! Тут пробегала собачка!». Этот охотничий пёс принюхался и почуял запах крови. Этот запах манил его, словно самая сладкая в мире косточка. Его глаза загорелись, он радостно гавкнул, и побежал на запах. Аромат человеческого сердца на снегу. Если бы мимо проходил спешащий с работы менеджер, то тоже не побрезговал бесплатным деликатесом. Без сомнений, он бы завернул вырезанное человеческое кровоточащее сердце в газету и отнёс к себе домой, а там, не готовя его, чтобы не испороть аромат, впился зубами с аппетитом. Но недалеко пробегал только милый, дружелюбный пёсик, и аромат звал его. Перед глазами Снаффи всё пропало, кроме, сердца. Пёс вгрызся в него зубами и съел без остатка, слизав с асфальта остатки крови. Затем вылизал свою мордочку, которая стала красной. Желание исчезло. Пока. Пёс утолил свой голод. Пока. И побежал дальше, домой, к своему любимому, ароматному хозяину.

Она, та, которая вырезала сердце, улыбнулась. При свете свечей её красные губы ярко светились. Она подошла к своему дорогому парню, который не умел держать свой приборчик в штанах, и поцеловала в ещё тёплые губы. Его расширенные глаза мертвенные смотрели мимо неё, в потолок.

Не будет больше любви. Только смерть.

***

У Дилана никогда не было девушки, хотя ему уже исполнилось девятнадцать лет. Ни дружеских встреч, которые потом перетекали в нечто большее, ни романтичных прогулок в парке, и, конечно, в его постели не было ни одной девушки. Всё время поглотила учёба, разинув пасть, словно гиппопотам. Можно сказать, всё золотое время ушло, обратившись золотым дождём. Пока все дружили, гуляли, целовались с девушками, он запирался в комнате и штудировал учебники, проваливаясь в мир цифр и букв. С немногочисленными друзьями он лишь переписывался, удивляясь как умудрился обзавестись хоть парой приятелей. О встречах с девушками Дилан мог лишь мечтать в те моменты, когда не был поглощён учёбой, а было это в ночные спокойные времена, когда он лежал в кровати и просматривал фотографии своих одноклассниц на Facebook’е. Стоит сказать, что свои плоды годы беспрерывной учёбы принесли – он получил бесплатное место в колледже. С другой стороны, у него развился нервный тик, правая нога иногда самопроизвольно дёргалась, словно по колену ударяли молоточком. Красная таблетка или синяя. Престижное будущее или весёлое время, пока ты молод, и моменты, которые будешь вспоминать ещё долгие-долгие годы. Давай, выбирай, никто за тебя этот выбор не сделает, но только потом не жалуйся.

Наступило 14 февраля – день влюблённых сердец. Дилан начищает свои туфли до блеска, усердно работая щёткой. Сегодня его первое свидание, а это значит, что он не может оплошать. Одетый в тёмно-синий костюм, он потеет под ним – чем ближе время встречи, тем сильнее он нервничает. А организм реагирует соответствующе – выпуская из пор пот и принуждает руки жить своей жизнью. Он так не нервничал ни на одном экзамене! Тогда «мистер всезнайка» всегда был готов, но не сейчас, не к свиданию с настоящей девушкой. Да и возможно ли вообще подготовиться к первому свиданию…

Дилан познакомился с Дженни в колледже. Он сидел на подоконнике, листая учебник по линейной алгебре, толком даже не зная, что повторять, ведь к сегодняшней теме был готов; просто нужно было чем-то себя занять. К тому же, если ты студент и ничего не повторяешь перед парой, то ты или слишком самонадеян, или зубрила. А Диалн пока не хотел прослыть всезнайкой, только не в первый год. В тот момент он сидел, листал страницы, словно и не видя все эти цифры и тут почувствовал, что рядом с ним кто-то сел – это любой всегда это чувствует. Он оторвал взгляд от учебника и увидел улыбающуюся девушку с кудрявыми каштановыми волосами. Парень оглядел коридор – он был пуст, и сердце зубрилы начало биться сильнее; затем он почувствовал клубничный аромат её духов и весь их разговор только и делал, что с наслаждением их вдыхал.

Иногда так случается, что гуманитариям хватает сил поступить на технический факультет – это случилось и с Дженни. С каждым днём она понимала, что чувствует себя на парах не в своей тарелке. Все эти цифры, формулы… Сложно всё уместить в голове. Пока она это рассказывала, Дилан понял куда она клонит. Но почему именно он должен стать её личным репетитором? Сейчас она попросила объяснить ей операции над матрицами. Новая знакомая слушала его, открыв рот, часто делая пометки в тетради. До конца тему он ей не рассказал – началась пара, но девушка объяснила, как ему найти её на Facebook’е. И он нашёл, ясно понимая, что его используют. Но когда тебя использует красивая девушка — это так приятно – он каждый раз улыбался от этой мысли. День за днём, пример за примером, они начали чувствовать друг к другу теплоту. Они созванивались по Скайпу и Дилан подолгу задерживал на ней взгляд, пока та записывала все разъяснения, а Дженни ему постоянно улыбалась, каждый раз отмечая про себя его интеллект, а затем и красоту. Порой любовь не начинается с первого взгляда, но приходит со временем, вырастает внутри, как прекрасный цветок.

Дженни Аттридж была ходячей валентинкой. И это не касается её доброты, любви к каждому, нежности – всё это, без сомнений, к ней относилось тоже, помимо всего этого, она родилась с необычном, редким феноменом, который известен как пентада Кантрелла. У милой девушки сердце у всех на виду – оно расположено вне грудной клетки и прикрыто лишь тонким слоем кожи. Люди не чувствовали к ней отвращение, когда видели этот недуг, но каждый раз подолгу смотрели на её сердце, глазели, и она не могла их винить. Бывали и те, кто с неприязнью кривился в лице и быстро удалялся, но в основном у женщин, мужчин и детей был неподдельный интерес. «Как же такое может быть?», «Это настоящее?». Одни задавали вопросы, другие нет. Дети не отличаются тактичностью и каждый раз, когда на пляже видят её особенность – замирают, затем показываю пальцем и громко спрашивают: «Ой, а что это у девочки на груди, мама?». Когда Дженни была маленькой, то всегда смущалась взглядов, а особенно вопросов; ей всё время казалось, что на неё смотрят постоянно, даже когда она спит, то невидимые глаза наблюдают за её сердцем. К своим девятнадцати годам уже привыкла с этим жить, даже не обращала внимание на взгляды и относилась равнодушно к вопросам. Тем более в обычной ситуации увидеть сердце девушки почти нельзя – спасибо обществу за одежду. Дженни носит мягкую и свободную одежду, чтобы не придавливать сердце, а в транспорте всегда осторожна. Вообще, она предпочитает ходить пешком; повезло, что колледж в часу ходьбы от её дома.

В конце сентября «валентинка» заметила сидящего на подоконнике парня, который листал учебник по линейной алгебре, и листал его слишком быстро – это не та скорость, когда вдумчиво повторяешь материал, а когда просто скучно убиваешь время. Вопросов по программе было много, но сейчас интересовали лишь матрицы – их она совсем не понимала. Когда преподаватель по линейной алгебре спрашивал: «Все всё поняли?», все качали голой и мычали «Да, миссис Старлинг». Дженни молчала, как и некоторые другие ребята, чтобы не сойти за глупых. Потом – страдание из-за незаданного вопроса. Ей нужен был кто-то умный, кто-то способный понятно объяснить темы, а репетитор был не по карману родителям. В коридоре никого не было, кроме хорошо сложенного шатена, уткнувшегося в учебник - чтобы он никого не видел, и чтобы никто не видел его лица. Она подошла к студенту и… её надежды полностью оправдались! Парень, которого звали Дилан говорил медленно. Иногда «проглатывал» буквы в конце слов, говорил неуверенно, тихо, но его мозг был по-настоящему большим, а это – самое главное. Позже, когда они стали парой, Дженни часто вспоминала тот момент. Это же стечение обстоятельств! Он мог не прийти в колледж, закрыться в туалете, или же ей в этот день не пришла мысль, чтобы кого-то «подцепить» себе в помощники. Они были похожи – Дженни это поняла почти сразу: оба неуверенные, но когда начинали говорить друг с другом, то окружающий мир переставал существовать, они, словно попадали в вакуум, где существовали только они и слова. Она не сразу призналась ему о своей особенности – так она это всегда называла – «моя особенность», словно это хорошая память, способность к языкам или пластичность. Дженни раскрыла свой секрет через два месяца общения по Скайпу (в колледже они виделись, но лишь кивали и улыбались друг другу; улыбались так, как один влюблённый улыбается другому) и Дилан пару минут «завис» с открытым ртом. Она думала, что после этого он отдалится от неё, больше не будет говорить милые слова: «бельчонок», «моё солнышко», больше не будет так влюблённо смотреть на неё, но когда Дилан пришёл в себя и смочил слюной горло, то широко улыбнулся и нежно сказал «моя валентинка». В тот момент лицо Дженни залила краска и она чуть ли не плакала от радости.

Родители Дженни уехали на две недели в соседний город, помогать своим старикам на ферме. Они сообщили об этом в начале января, и уже тогда у девушки зародился план: «Я приведу Дилана к себе».

А что потом? – спросил её внутренний голос.

«Потом мы будем целоваться. И, возможно, перейдём в спальню»

Ты ЭТОГО так сильно хочешь, когда смотришь на него, что будешь не в силах сопротивляться, не захочешь сопротивляться.

Она это знала и не хотела обманывать себя же, но Дилану не хотела даже намекать на свои неприличные фантазии. «Хотя, почему неприличные. Просто взрослая девушка хочет взрослого парня. Это нормально. Естественно. Так же естественно, как появление листьев на деревьях». Парни всегда хотят ЭТОГО и она надеялась, что в День всех влюблённых он сделает первый шаг, а она не будет сопротивляться, ну, может, немного, ради приличия.

Ты не сможешь стать мамой.

Тебе нельзя рожать.

Дженни помнила эти слова родителей слишком хорошо, они крепко засели в голове. При родах может увеличиться нагрузка на сердце, и она не переживёт это, возможно, даже ребёнок не успеет показаться на свет. Это знание, как огромный, неподъёмный крест, который ей приходится нести. Из-за осознания того, что не сможет стать мамой, часто плачет по ночам, в подушку, приглушённо, чтобы родители не услышали. Кошмары Дженни преследуют. Кошмары о ней и её будущем ребёнке. Один ночной ужас бедняжка запомнила лучше всего – он был яркий, насыщенный, слишком реалистичным, чтобы принять его за просто очередной ночной кошмар, а не за кошмарную реальность.

Она лежит в операционной, её окружили врачи, попискивает прибор, измеряющий её пульс. «Тужься! Тужься!» - кричат ей, но она чувствует, что не может, сердце сейчас разорвётся от боли, будто его проткнули иглами и продолжают пронзать. Еле дыша, она слышит голос, который сначала приняла за голос в своей голове, но он исходил из утробы. Нерождённый ребёнок внутри неё хватался своими маленькими пальчиками за пуповину и кричал: «Выпусти меня! Выпусти меня! Выпусти меня!». Его крик становился всё сильнее, менялся, становясь вязким, слишком громким и грубым, и в этот момент прибор издаёт протяжный писк, и она умирает, забирая с собой и малыша.

Из глаз Дженни каждый раз текут слёзы, когда она вспоминает этот кошмар. «Ребёнок из пробирки» - единственный выход. Но будет ли он её целым? Не связанные пуповиной, будто, дальние родственники, связанные только кровью и звонками по праздникам. От этих мыслей на сердце становилось тяжело, она физически ощущала эту тяжесть и боль в груди, и пила успокоительные. Забеременеть «валентинка» боится больше всего на свете.

Дженни взглянула на настенные часы – без двадцати четыре. Её сердце забилось сильнее, она приложила ладонь к груди, чувствуя его, чтобы поймать, если захочет покинуть своё укромное жилище. Её лицо засеяло улыбкой – через двадцать минут они уже встретятся! В парке около её дома. Он сказал, что будет стоять под тем самым деревом. «Не он, а любимый» - поправила себя. «Любимый. Какое простое и приятное слово». Первое свидание. Предчувствие будоражит кровь. Дженни чувствовала опьяняющее волнение.

Он стоял под секвойей и казался таким крохотным, по сравнению, с мощным стволом этого гигантского дерева. Жители города украсили его, каждый в меру своих способностей и желания, но больше всего выделялась синяя гирлянда, благодаря чему ствол светился каждый день, каждую минуту с двадцать пятого декабря. Другие украшательства сняли в конце января, но гирлянда осталась висеть, сделав это дерево постоянно светящимся, волшебным и сказочным. Оно и до этого было достопримечательностью города, а теперь стало его особенностью – светящееся дерево. Дерево стояло посреди парка – небольшого, но уютного места в форме круга, если смотреть сверху, где всегда было приятно провести время; всё равно с кем. Множество деревьев – тут тебе и хвойные, и лиственные, дугообразный мост, который пересекал озеро, каменные скамейки, на которых можно отдохнуть, и это дерево с широким и толстым стволом, величественное дерево.  Под секвойей снег казался синим, а силуэт возлюбленного тёмным. Под светом гирлянды можно было разглядеть каждую снежинку, спускающуюся с неба. Тот, к кому она так спешила, а сердце билось так сильно, не желая успокаиваться, стоял спиной к ней, в тёмно-синем костюме, припорошенным снегом. Хорошо, что его на земле было немного, а то юноша услышал бы её, а Дженни собиралась сделать то, чего давно хотела, о чём много читала, что часто представляла. Она подошла сзади и прижала ладони к его глазам. Дилан вздрогнул, затем она почувствовала его улыбку. Дженни никогда не узнает, что первоначальный рефлекс был резко повернуться и оттолкнуть незнакомца, но рефлекс сам собой утих, его ощущения, его кожа почувствовала раньше, чем он сам, какие нежные руки к нему прикоснулись, от которых вкусно пахло кремом для увлажнения. Дилан взял её за руки, её тёплые, шёлковые руки, своими холодными ледышками (до этого он смотрел в интернете как провести идеальное свидание), но ей, кажется, было всё равно тёплые или холодные руки, главное – его. Он развернулся, всё ещё с улыбкой, одарил её любящим взглядом – так может смотреть только нежно влюблённый человек с искренним чувством, а затем поцеловал её.

Влюблённые светились синим под светом гирлянды, снежинки, словно окутывали их. Для каждого это был первый поцелуй, и он запомнился. Они почувствовали влажные, чуть холодные губы друг друга, их языки соприкасались и это ощущение пробуждало желание, волнение и огонь внизу живота. Поцелуй длился чуть больше минуты, затем они оторвались, с таким же усилием родители отнимают торт у ребёнка-сладкоежки и с радостной улыбкой смотрели друг на друга. Их глаза светились любовью и страстью, им не было холодно, пламя любви безотказно согревает. Дилан, всё ещё держащий её руки, поднял их к губам и поцеловал.

- Я люблю тебя. – сорвалось с его губ. Так просто. Только сейчас он понял, что до этого они не признавались друг другу в любви. И сейчас, так сразу, он не собирался этого говорить, но это вышло само собой

Дженни улыбнулась ещё шире, смущённо отвела глаза и ответила:

- Я тебя тоже люблю.

Сердца обоих готовы были выпрыгнуть из груди. Радость, ликование, чувство, когда ты любишь и тебя любят в ответ описать нельзя, это за гранью эйфории, ты нашёл кусочек пазла, который идеально подходит. Без друзей, без любимого человека глубоко внутри остаются эти тёмные дыры, которые необходимо заполнить.

Медленно они пошли по парку, постоянно переводя взгляд друг на друга и любуясь, словно в первый раз увиделись. Пока Дилан шёл на это свидание, немного глупую авантюру – как он об этом думал, то постоянно вытирал ладони о пиджак – они постоянно потели от волнения. А теперь его любимая тут, идёт рядом, он держит её за руку, чувствует её кожу. Дилан ощущал всем нутром, что она самый реальный объект на этой земле. Дженни была словно материализовавшимся прекрасным призраком. Он чувствовал её плоть, теплоту, запах. Она была рядом с ним в реальности лишь раз и тогда он воспринял её просто, как прохожую, очередного студента, словно неосязаемого, не существующего вне мира дел колледжа. В самом заведении они лишь обменивались взглядами и улыбками – пары есть пары, в колледже не до свиданий в уютных тёмных уголках. Но сейчас она рядом, живая, осязаемая девушка, которая его любит. Родители были счастливы узнав, что он идёт на свидание, своё первое свидание, словно это не они все эти годы ограждали его от внешнего мира, держа дома, который превратился в клетку. Мать погладила ему костюм, а отец дал несколько советов и одолжил свой парфюм.

Тут Дилан заметил, что они направляются к выходу из парка. Ему было всё равно куда идти, Дженни его направляла, а мысли были заняты ей и всеми этими новыми чувствами и эмоциями, окружающий мир для него перестал существовать. Они хотели друг другу многое сказать, и продолжать говорить без остановки, но ощущения затмили все слова, которые можно было произнести.

- Мы… Выходим из парка? – неуверенно спросил Дилан. Парк отлично подходил для первого свидания.

- Да, Дилан. Мы идём ко мне домой. – нежным голосом ответила Дженни.

Его глаза округлились, а челюсть отвисла, он перестал что-либо понимать. Затем проморгался и попытался проанализировать то, что она сказала. «Мы идём ко мне домой». Так сразу? Конечно, дома тепло, можно смотреть фильмы и перекусывать. А можно обниматься, целоваться, прижимать к себе друг друга, накрыться одеялом и уйти в сладкий мир экстаза, где час проходит за минуту. После долгого молчания, они уже успели выйти из парка, он ответил:

- А, это интересно… очень хорошо. – только сейчас он понял, что всё это время, которое он провёл в раздумьях, сжимал руку Дженни и массировал пальцами.

Она одарила его блистательной улыбкой и кивнула, словно подтверждая его мысли о том, что они идут домой не просто смотреть фильмы, как лучшие друзья.

- Сегодня четырнадцатое февраля. – это прозвучало больше как вопрос.

- Да. Я решила, нужно, чтобы этот день точно запомнился. – тут она встала перед ним и поцеловала в губы. – Это наш день – день влюблённых.

- У меня есть для тебя кое-что. – с ехидной улыбкой сказал Дилан.

- Покажешь дома. – ответила Дженни с лисьей мордочкой.

Они пошли дальше по дороге и тут Дилан почувствовал что-то в кармане и сразу вспомнил что это. Дома, когда он остался наедине с отцом (по правде говоря, когда он брился, а отец вломился к нему и запер дверь ванны), тот вручил небольшой квадратный предмет, на ощупь, посередине находилось что-то круглое и сколькое. «На всякий случай, чемпион. – Ричард подмигнул. – Но не торопитесь это делать на первом свидании». Дилан был уверен, что это не понадобится, но положил в карман брюк «на всякий случай». «И что же, этот случай будет сегодня?!» - подумал он и его лицо растянулось в улыбке чеширского кота.

Входная дверь дома закрылась, отделив весь мир от влюблённых, которые находятся в своём, отдельном, мире нежности и страсти. Дилан помог снять Дженни пальто, в нос вновь ударил аромат её духов – клубничный. Она была одета в лёгкий зелёный свитер и синие обтягивающие джинсы, которые подчёркивали её спортивные, красивые ноги. Он принялся целовать её шею, засасывать кожу, оставляя красные кружки. Изо рта девушки вырвался стон, она запрокинула голову и прыгнула на него. Дилан подхватил её бёдра, едва удержав равновесие, её ноги обхватили его сзади.

- Что на тебя нашло?

Она два раза поцеловала его губы:

- А на тебя?

- Рядом с тобой я не могу себя сдерживать. Это выше моих сил. Рядом с тобой я словно исчезаю и мой разум подменяют…

Говоря всё это, он переводил взгляд с её влажных губ на шею, и обратно. Дилан облизал её шею до подбородка.

- Ты пахнешь клубникой.

- Нравится? – она видела по его лицу, что ответ утвердительный, - Это мои любимые духи. Я их использую только в особенные дни.

- Для нас обоих этот день особенный. – он прижал её к стене, чтобы любимая не упала и из правого кармана пиджака достал небольшого, сантиметров десять, мягкого медвежонка, и надавил ему на грудь. Медвежонок произнёс милым голосом «Я тебя люблю».

Её лицо озарилось ещё ярче, она целовала его в губы, в щёки, в шею и, наконец, крепко обняла, чувствуя аромат любимого.

- Задушишь же! – насмешливо сказал Дилан.

- О нет-нет, мы с тобой будем жить долго и счастливо.

Они смотрели друг другу в глаза; её – карие и его - светло-синие. Они видели любовь, чувствовали, не говоря ни слова. «Так этого она хочет?» - подумал Дилан. Быть вместе всегда, построить будущее вместе и идти по дороге судьбы крепко держась за руки. Он улыбнулся ей, еле сдерживая слёзы, он хотел этого. Пусть ему было всего девятнадцать, он не верил, что такая любовь потухнет, и был готов пройти с этой девушкой до конца.

Дженни слезла с него, серьёзно посмотрела в глаза, взяла парня за руку и отвела в гостиную, где зажгла свет, который слегка слепил после мрака прихожей.

- Ты должен кое-что увидеть. – как и тот её взгляд, тон тоже был предельно серьёзен.

Дилан кивнул. И тут она начала снимать просторный свитер. Его глаза округлились, щёки налились красным, его взгляд застыл на раздевающейся девушки. Когда она опустила руки, кровь схлынула с его лица, глаза неподвижно смотрели на сердце, которое находилось снаружи, которое было обтянуто кожей и билось. Он протёр глаза, считая, что ему это просто почудилось, ведь сердце у людей внутри, его нельзя увидеть без рентгена, ты можешь почувствовать, как оно бьётся, только приложив руку к груди. Но он вновь увидел сердце, оно выглядело, словно правдоподобный аксессуар на Хэллоуин.

- Оно… Оно настоящее? Это твоё сердце? Это не часть костюма? – Дилан говорил быстрее, чем ему хотелось бы.

- Это часть меня. Да, это моё сердце.

Он чуть наклонился, чтобы разглядеть это чудо, хотел было дотронуться до него, но одёрнул руку:

- Как такое возможно? Я помню, что ты говорила об этом, но не представлял, что это выглядит вот так…

- У меня редкая болезнь. Очень редкая. Я с детства живу именно так. – она сделала взмах руками.

Сердце билось ровно посередине, под кожей, немного вытянутое. Дилан не мог оторвать от него взгляд, это было до одури чудно. И он не мог составить мнение об этом, не так рано.

- Тебя это смущает? – наконец спросила Дженни.

Да, Дилан смутился, но больше от того, что она вот так просто обнажила грудь, пускай её прелести были сокрыты за лифчиком. Наружное сердце его не смущало, оно вызывало любопытство. Ему в голову сразу пришла мысль о цирке уродов, наверняка их так же разглядывали, тщательно, не сводя глаз, акцентируясь только на недостатке. Почти сразу отругал себя за мысли о цирке уродов; Дженни точно не такая, а это, сердце снаружи, маленький пустяк. Тут он выпрямился и поднял взгляд, лицо Дженни было грустным, взгляд неуверенно смотрел вниз, в пол. Он взял её за подбородок и поцеловал в губы, как в первый раз. И они снова целовались больше минуты, снова их языки соприкасались, сплетались, вновь возник жар и волнение внизу живота.

- Это мило, даже романтично. – он перевёл взгляд на сердце, но надолго его удержать не удалось. Он не хотел пялиться на ЭТО, думая, что любимая сочтёт подобное любопытство грубым. Но заботился ли он о ней или о себе, считая подобный дефект неэстетичным, некрасивым?

- Ну да. Я же вижу… - она уже было хотела натянуть на себя свитер, но Дилан остановил её руки.

- Я вижу такое впервые. Просто… Дай мне время. Я всё ещё люблю тебя… и даже больше.

Он обнял её за талию, затем руки медленно соскользили на ягодицы.

- Я поверю тебе, Дилан Ричардс.

- Верь мне, моя валентинка. – нежно сказал он и сделал то, чего она не ожидала, даже он сам не ожидал от себя подобного – нагнулся и подарил несколько поцелуев её сердечку.

- Такое волнующее ощущение... – проворковала Дженни, еле удерживаясь на ногах.

Дилан быстро снял с себя пиджак, расстегнул белую рубашку и снял её, слегка запутавшись в рукаве. Всё это время Дженни смотрела на него ни проронив ни слова, а внутри всё кипело и жаждало, жаждало его тела; она непринуждённо провела рукой между своих ног - лишь раз. Наконец, Дилан справился с рубашкой, бросил её на ковёр, взял руку любимой и приложил к своей груди, к сердцу.

- Его не видно, но… Оно бьётся тобой, любовью к тебе. Ты чувствуешь, как оно бьётся?

Дженни заворожённо смотрела на его ангельское лицо и чувствовала пульсацию, быстрый, отчётливый стук, словно сердце готово разорваться после марафона. Теперь она поцеловала его грудь. От каждого поцелуя любимой девушки Дилан подёргивался, его бросало в жар, во рту стало сухо от множественных коротких вздохов. Дженни облизала губы, парень обнял её, прижал к себе, и они сплелись в страстном поцелуи, милашка даже не чувствовала, как её сердце сдавливается, словно воздушный шарик, между двух рук, которые решили проверить его на прочность.

Влюблённые люди – безумны. Это подтвердит любой, кто был по уши влюблён. Дилан вновь подхватил её, чувствуя какая она горячая внизу и интуитивно пошёл на кухню, словно точно зная, где она находится. Весь этот путь они не переставали жадно, страстно целоваться, чуть ли, не откусывая губы друг другу. Спиной он почувствовал, что наткнулся на нечто прохладное и пластмассовое – холодильник, и тут вскрикнул от боли, мгновенно выйдя из таинственного любовного транса. С улыбкой хищника, который попробовал на вкус свою жертву, Дженни посмотрела на него. Дилан провёл языком по губе и кончиком почувствовал каплю, затем наткнулся и на рану, слегка поморщившись.

- Больше так не делай. – отрезал он.

- А то что, накажешь меня? Я же любя. Я люблю тебя. Я люблю тебя всего, каждый кусочек твоего тела. – говоря это, её рот наполнялся слюной.

Тут краем глаза он увидел баллон взбитых сливок. Взгляд, губы, всё приобрело игривый оттенок. Дженни повернула голову туда же – на взбитые сливки и её глаза загорелись, она простонала «да-а-а-а». Дилан положил её на кухонный пол. Был ли он холодным? Двое влюблённых в этот момент были настолько горячие, что могли растопить айсберги. Парень схватил баллон со сливками и выжал ей на грудь (грудную клетку; хотя так хотелось расстегнуть лифчик и отшвырнуть его прочь) приличную горку. Стал слизывать. Дженни под ним стонала и извивалась от удовольствия, затем слегка впилась в обнажённую спину ногтями; Дилану это даже нравилось.

- Клубника вкуснее со взбитыми сливками. – прошептал он ей на ушко.

В этот момент ногти начали впиваться в кожу, словно десять иголок. Вот, только, ногти толще и тупее. Изо рта Дилана вырвался болезненный крик, его глаза чуть ли не вылетели из орбит. Ногти всё продвигались под кожу, он не мог вдохнуть. Сколько это продолжалось, парень не представлял, но, наконец, почувствовал мягкие подушечки пальцев; ногти вошли полностью. Всё это время Дженни наблюдала за любимым, за его реакцией и наслаждалась ею, особенно его стонами и таким напряжённым телом. Как только ногти были в нём, так сказать, под корень, то резким движением вытянула их обратно. Дилан обмяк на её груди, пуская слюни, изо рта доносились тихие стоны.

- Тебе понравилось? – сладостно спросила она.

Он поднял голову и посмотрел на неё, чуть улыбаясь, с прикрытыми веками:

- Мне нравится всё что ты делаешь.

Сливки ещё оставались на её шее. Дженни была и сама такая сладкая. В детстве он пробовал говядину с мёдом; сначала думал, что это отвратительно, но нужно было лишь закрыть глаза и впиться в кусок мясо, затем откусить. Вот и сейчас он проделал этот детский ритуал. Открыв глаза понял, что во рту кусочек шеи любимой, небольшой кусок, им не хватило бы и накормить птенца. Смотря в её улыбающееся, в экстазе, лицо он принялся его живать; затем – проглотил.

- Я вкусная? – игриво, шёпотом спросила Дженни.

- Я бы не отрывался от тебя.

Дженни резким движением притянула его к себе, в её правой руке оказался кухонный нож. Дилан нависал над ней, упиравшись руками в кафельный пол и думал: «Когда же она его успела взять?». Левой рукой Дженни взяла его правую, а другой рукой, в которой находился нож, сделала надрез. Дилан слегка поморщился. Лицо Дженни излучало экстаз, сильнейшее желание. Она впилась в рану и начала высасывать кровь. Затем оторвала губы и сделала чуть ниже другой надрез – более длинный и глубокий. Она присосалась к ране, принялась сосать кровь, словно это был виноградный сок и проникала в рану кончиком языка. Дилан запрокинул голову, лицо разошлось в широкой улыбке.

Они испытывали жажду. Голод. Да, голод – это подходящее слово. Голод по любви, по друг другу, жажду почувствовать и познать друг друга.

Поцелуями Дилан спустился ниже.

- Я люблю тебя. – сказал он, целуя её живот.

- О-о-х. Я тебя тоже люблю. – простонала она.

Зубы впились в плоть, в плоский живот, раздирая его, откусывая куски мяса. Дилан уже мог увидеть кишки. Дженни извивалась под ним и кричала от наслаждения, от мысли, что она находится в нём, а он, любимый Дилан, будет находиться в ней. И они будут носить друг друга в себе. Это высший пик удовольствия и любви.

На полу можно было поскользнуться от лужи крови. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что кто-то разбил трёхлитровую банку с бутафорской краской на Хэллоуин. Вот только сейчас День всех влюблённых, а не день, когда все монстры выходят на свет божий. Дженни обглодала до кости его правую руку и хотела ещё, она была недостаточно сыта; как и он. Дилан поднялся к ней и её зубы откусили сначала один сосок, затем второй. Их рты были в крови, словно они съели огромный томат или сырое мясо только что забитого животного. Их губы вновь присосались друг к другу, теперь поцелуи стали слаще. Затем их губы исчезли во ртах друг друга, оставив лишь кровавые, мясные улыбки.

Дженни нежно, кроваво целовала его шею, слегка щекоча языком и покусывая.

- Вкуси меня… - блаженно прошептал Дилан.

Голодным, жадным ртом она откусила большой кусок и из шеи любимого полил фонтан крови, а ей очень хотелось пить, и пить, словно вино. Зачем этот напиток Диониса, если можно быть пьяным от любви? Страсть управляла ими, словно марионетками, дёргая за верёвочки.

Дилан опустил взгляд, чувствуя, что слабеет. Любовь отнимает столько сил… Его покорило такое красивое... Бьющееся... Аппетитное... Оно так и просило оказаться во рту, быть съеденным. То, что один влюблённый даёт другому. Он облизал её колотящееся сердце, вдыхая аромат, слюнки стекали на это прекрасное чудо. Дженни с улыбкой обхватила его голову и уткнула в своё сердце. Оно оказалось вкуснее всего.

Пока они с аппетитом, страстно поедали друг друга включилось радио, но они этого не заметили, они были в вакууме любви; жестокой, требующей жертвы. Дом наполнился музыкой. Играла песня «What Is Love?».

Мне не нужна другая,
Другая любовь.
Это твоя жизнь,
Наша пора,
Когда мы вместе.
Ты нужна мне навсегда.
Это любовь?

Стереосистема вырубилась также внезапно, как включилась, оставив лишь звук чавканья, который вскоре затих.

Влюблённые умерли в тёплых объятиях друг друга. С частью друг друга в желудках и во ртах. Плюшевый медвежонок лежал в луже крови, словно его расстрелял охотник их крупнокалиберной винтовки. Из его груди не умолкая доносилось: «Я тебя люблю».

***

Уже успело стемнеть, как Снаффи добрался до дома. Он жил с семьёй на окраине города в деревянном двухэтажном жилище. На чердаке его хозяин хранил всякие вещи (дочка говорила «мусор», отец отвечал «нужные вещи, которые пригодятся). Пёс помнил дорогу с тех пора, когда ещё был щенком. Он настолько хорошо знал город, что смог бы добраться до дома из любой его части; также он знал, где его могут покормить, если проголодается. Снаффи полюбил гулять весь день: по городским улицам, обнюхивая прохожих, которые, кажется, не были против, и в его окраинах (в леса он начал заходить, когда перестал быть щенком). Дубовые стены давили на него, он чувствовал духоту и что вот-вот дом его раздавит, а на улице всегда весело, просторно, сонма разных запахов. К вечеру он всегда возвращался. Как и сейчас. Снаффи не мог сказать против ли его хозяин, но большой человек никогда не возражал.

Пёс гавкнул, поскрёб входную дверь своими коготками и сел, ожидая, когда его впустят. «Он же не мог заснуть без меня?» - подумал бы Снаффи; может он действительно подумал именно это – нам не дано узнать какие мысли у наших питомцев – к добру или к худу. Также Снаффи не мог знать, что уже десять минут второго. Тут снаружи кто-то откашлялся и тяжёлой поступью пошёл к двери. Мохнатый узнал эти шаги и завилял хвостом. Наконец, высокий, коренастый мужчина, голова которого уже тронула седина, открыл дверь.

- Снаффи! – радостно крикнул он и открыл объятия. Он был одет в тапочки, линялые джинсы и красную рубашку в клетку, рукава которой засучил.

Любимец с радостью подскочил на задние лапы и обнял хозяина, которого любил всем сердцем.

- Что-то ты сегодня долго, старина. Заходи! Ужин ждёт.

Завтрак, обед, ужин – любимые слова Снаффи. Но, когда он обнимал хозяина, то почуял нечто гораздо аппетитнее. И этот запах исходил от хозяина. Так ли это? Неужели он припрятал что-то вкусненькое? Радостно виляя хвостом, голодный пёс вошёл в дом. В свой дом. Уолтер выглянул на улицу – никого постороннего не заметил и закрыл дверь на ключ. В этот день – День всех влюблённых он был рад, что жил подальше от людей, потому что картина улыбающихся, влюблённых парочек приносила лишь боль и воспоминания, которые он предпочитал загонять в самый дальний угол памяти. Снаффи уже уплетал лакомство, приготовленное Селеной – семилетней дочкой, которая уже пять часов, как посапывает в кроватке, обняв мягкого игрушечного зайку. Уолтер улыбаясь посмотрел на довольного пса, который закончив с кормом, лакал воду и понял, что все те, кого он любит здесь, и он безмерно счастлив; к глазам подступили слёзы, но мужчина сумел их удержать. Затем опустился в любимое кресло перед которым стоял телевизор. На экране выла стая волков, рядом спали волчата. Лицо Уолтера перекосила гримаса злобы и ненависти. Пять лет назад его любовь всей жизни пошла прогуляться в лес – она любила лесные прогулки, говорила там воздух чище и можно отправиться в странствие по своим мыслям. Он хотел, чтобы в тот день жена взяла ружьё, помня о слухах, что в лесу, который находился недалеко от их дома, замечали большую стаю волков, многие люди даже перестали гулять по лесу, но Лена отмахнулась с выражением лица «даже не начинай спорить». В тот день она не вернулась. Но Уолтер об этом не знал – ему пришлось три дня спиливать деревья со своей бригадой. Все эти три дня двухлетняя дочка обходилась без еды и воды; Снаффи же смог сбросить с полки упаковку хлопьев и обходиться ими. Когда Уолтер пришёл домой, войдя с улыбкой, ведь жутко соскучился по любимой жене, милой дочери и, само собой, по верному псу. Как только он переступил порог, то улыбка завяла, словно летний цветок осенью. Он находился в ужасе от состояния дочери, она почти умирала; Снаффи же лежал рядом (он смог лапой повернуть дверную ручку и войти в комнату), на её кровати, и заскулил, увидев хозяина. Когда Селену увезли в больницу, Уолтер побежал в лес, Снаффи трусил рядом. Именно пёс учуял хозяйку и привёл мужчину к её кровавым останкам. Лицо, ноги и руки были съедены. После того, как Уолтера вырвало, после того, как он два часа рыдал около тела мёртвой жены, он собрал мужчин, умеющих держать в руках оружие, и вернулся в лес. Отстреливать волков. Самцов. Самок. Детёнышей. С тех пор в лесу волков никто не видел.

Уолтер взял пульт и переключил канал, на котором показывали викторину. Лучше это, чем документальный фильм про волков. Снаффи лёг у ног хозяина. Он наелся, напился, но чувствовал, как внутри зарождается голод. Пёс перевёл взгляд на хозяина и смотрел на него зачарованно своими чёрными глазами, не замечая, что с пасти стекает слюна.

За ягдтерьерами тянется дурная слава, как и за всеми охотничьими собаками. Некоторые, когда видят кур, гусей или котят, нападают, оставляя за собой растерзанные кровавые тела. Охотничья порода. Но Снаффи был не такой. Он был хорошим псом. Всегда как-то понимал, что есть хорошо, а что есть плохо. Главное – он не хотел разочаровывать хозяина, которого любил всем сердцем. Выходил ли Снаффи из себя, превращаясь в машину для убийств? Его хозяин этого не знал, но любому сказал бы: «Нет, не бойтесь, Снаффи хороший мальчик!». Но когда хозяина не бывало рядом, временами, иногда, лишь иногда, славный пёс становился неуправляемым. Влетал через открытые окна и устраивал там погром, потехи ради нападал и сжирал, не оставляя даже трупика белки или кошки. Но было это очень и очень редко. Хозяину он бы не причинил вреда, он мог бы его боготворить.

Уолтер услышал крик. Короткий крик. Он сидел в кресле, даже не помня, как заснул. Был ли крик? Может послышалось? Или же кошмар из сна пробрался в реальность.

- Волки… - пробормотал он, потирая уставшие глаза.

По телевизору показывали одни помехи. Мужчина его выключил и поднялся с мягкого кресла, в котором давно появилась вмятина, где он сидит уже многие годы, не подозревая, что сидел в нём последний раз. Уолтер решил пойти в туалет, уж очень мочевой пузырь на это настаивал, а затем - спать. Неспешно поднялся по лестнице на второй этаж, сделал шаг и увидел что-то на полу. Вода? Это было первое о чём он подумал. Сонный мужчина протёр глаза и пригляделся. Жидкость вытекала из комнаты его дочери. Он сделал ещё несколько осторожных шагов, не сводя взгляд с таинственной тёмной субстанции. Нахмурил брови и тут же ахнул. Это была кровь. Сомнений не было – за свою жизнь он её навидался. Отец ворвался в комнату дочери, дверь которой была приоткрыта, хотя она всегда её плотно закрывала, включил свет и словно врос в стену. То, что он видел было кошмарно и кроваво, но он не мог отвести взгляд. Его кроха распласталась на кровати, вот только правая рука находилась чуть дальше тела. У левой ноги отсутствовал большой кусок, голова еле держалась на теле, ведь горло было почти полностью съедено. Её золотистые волосы слиплись, стали кровавыми отростками. Белая пижама стала кроваво-красной, на животе порванной, и из множества длинных ран сочилась кровь. Светло-розовое постельное бельё обратилось красным, тельце зайчонка лежало у ног девочки, а голова, набитая ватой - на полу. Кровь стекала с кровати, двигалась по полу, вытекала за дверь. Казалось невозможным, что столько крови умещается в такое маленькое тельце.

Снаффи лежал в гостиной. Дремал, хотя находился настороже. Ему вроде бы приснился сон, что он открывает дверь спальни Селены, его любимого маленького человека, как он делал это однажды, и впивается зубами в горло, прогрызая его. Были ли это или просто собачьи грёзы, вызванные голодом, который он до сих пор испытывал? Этот дурманящий аромат… Он подумал, если съест дочку, то перестанет его чувствовать, но аромат никуда не делся; голод не ушёл.

С дрожащими руками к псу подошёл хозяин. Его лицо было белое, словно мел, глаза, опухшие от слёз. Снаффи поднял морду, разглядывая его, с тревогой думая, что случилось непоправимое и это совершил он. Уолтер сел на колени рядом с верной собакой, вздохнул и закрыл лицо руками.

- Снаффи, дружище… - начал он сдавленным голосом, затем открыл лицо и похлопал пса по спине, не сдерживая слёз.

Поток горестной жидкости застилал видимость и Уолтер не сразу увидел... А может видеть не хотел, ведь Снаффи тут же поднял морду, как увидел его. Нижняя часть морды пса был в крови. Снаффи гавкнул, но Уолтер услышал не просто лай, а «Вкусно!». Собаки – родственники волков – эта мысль пришла в голову мужчине, когда он с силой сжимал шерсть людоеда. Он сам привёл его в дом, сам кормил его. «Да, - думал Уолтер, - Моя вина тут тоже есть». Конечно, он не догадывался, что Снаффи стал жертвой древнего колдовства, он не мог этого знать.

Ружьё висело над камином, Уолтер это хорошо знал и помнил, а камин тут, в гостиной. Хватит ли у него духа нажать на курок? Он посмотрел на любимого пса, который глядел на него с любовью своими карими глазами. Затем вспомнил растерзанное тело дочери и с криком бросился к камину. Но пёс оказался проворнее. До «открытого очага» было рукой подать, как Снаффи вцепился зубами в правую ногу, прокусил икроножную мышцу и вырвал кусок. Мужчина без жены и уже без дочери, с воплем боли рухнул на ковёр, за которым всегда тщательно ухаживала его покойная возлюбленная.

С рыком пёс навис над хозяином. Никогда ещё Уолтер не видел настолько устрашающей гримасы. Злобной, дьявольской. Внутри всё похолодело, лишь только нога, из которой сочилась кровь пульсировала и словно горела. Его руки тряслись, то ли от боли, то ли от ужаса, который он видел перед собой. Мужчина попробовал сжать кулак правой руки, думая, что ничего не выйдет, но пальцы сжались. Мужество утекало из него, он чувствовал себя маленьким мальчиком, на которого собирается напасть собака, а родителей рядом нет и бежать некуда. Всё что у него оставалось это злоба – последняя надежда. Злоба — это не мужество, но уже что-то; начал возвращать в памяти картинки растерзанных тел жены и дочери, они слились воедино, в кровавое месиво. На красную рубашку в клеточку капала слюна, смешанные с кровью; пёс не спешил. Как только морда оказалась на достаточно близком расстоянии, чтобы совершить удар, хотя бы один удар – это всё, чего просил Уолтер - не умереть трусом, то он двинул мощным правым кулаком по челюсти некогда любимого пса. Снаффи опешил, не ожидая такого и мужчина, воспользовавшись моментом выдавил правый глаз пса пальцем левой руки, правой же вцепился в мохнатую глотку. На лице появился звериный оскал – «Я ещё поборюсь». Снаффи взвыл от боли, когда палец человека оказался в дырке, где секунду назад был его глаз; принялся мотать мордой, но рука удерживала шею, впивалась железными пальцами. Левой рукой, которая была слабее правой, но Уолтер надеялся, что ненамного, он начал бить пса по морде. Он видел, что бывший любимец потерял ориентацию из-за выдавленного глаза и сейчас не может ничего противопоставить - это отличный момент, чтобы взять вверх в этой смертельной схватке. Когда он в очередной раз замахнулся, чтобы нанести удар по морде, то кулак не достиг цели – его перехватила внезапно раскрывшаяся пасть. И, о боже, Уолтер представить не мог какие у псины длинные зубы и мощная челюсть. Одним укусом Снаффи прокусил кисть, до ушей мужчины донёсся хруст костей, словно кто-то ел ножку курицы и случайно прокусил кость. Ещё несколько раз челюсть быстро сомкнулась на левой кисти, и та пришла в негодность – вместо железного кулака там была мясистая кровавая каша, словно он положил на руку свежий фарш. Крик вырывался из груди Уолтера, прерывистый крик, он даже не заметил, что от шока убрал правую руку с горла пса, и когда перевёл глаза, выражающие лишь слёзное страдание, то увидел окровавленные зубы и розовую пасть, которая разверзлась неестественно широко и сомкнулась на голове. Клыки прокусили кость черепа, добравшись до мозга, это было больно лишь пару секунд, но эта боль будет преследовать Уолтера даже на том свете.

Все ощущения исчезли из спектра. Остался только запах. Только вкус. От лица коренастого мужчины ничего не осталось. В никуда смотрел безглазый голый череп. Вкус хозяина понравился Снаффи больше, чем дочки, да там и есть было нечего. Теперь он утолил этот зуд, сидевший в нём, древний, сильный голод, который больше любых других чувств. Людоед ещё много дней ел своего хозяина, благо головокружительный аромат никуда не делся и мяса в нём было предостаточно. Снаффи уже забыл свою кличку, забыл, где находится и кем питается уже пятый день. Внутри не осталось ничего, душа и разум, словно улетучились в тот день, когда он переступил черту. На шестой день, после того, как догрыз ногу здоровяка, лёг около кресла, как лежал много раз в своей предыдущей жизни и уже больше не мог пошевелиться. Пёс скулил, брюхо раздулось, стало неестественно толстым, но главное - зверски болело, словно его изнутри протыкают тысячи ножей. Снаффи смог перевалиться на бок, высунув язык, смотря на скелет, который остался (от кого? Снаффи не мог вспомнить). Брюхо заметно увеличилось за эти дни, словно масса на остальное тело не распределялось, а внутри как будто что-то шевелилось, пыталось разодрать пальцами брюхо, чтобы, наконец, выбраться на свет божий.

***

- Ты точно уверена, что хочешь это сделать?

- Да! Хватит сотый раз задавать один и тот же вопрос!

Сорокалетний Джонни Дентон, карьера кинозвезды которого безостановочно угасает уже пятый год сидит за рулём пикапа, который взяли напрокат в Небраске, и тридцатипятилетняя Эмбер Хьюз, сидящая рядом и нервно крутящая в пальцах сигарету – жена Джонни и владелица новостного портала – была одна из первых, кто понял, что настала эра смартфонов, которые всегда в руке, а это значит, что печатные издания ждёт медленный, но верный закат, ведь удобнее всё читать с маленького электронного друга, который, по привычке, всегда зажат в руке, нежели покупать, а затем листать огромную газету; нет, сэр, это не удобно, а удобство клиента ведёт к деньгам, которые он готов отдать за очередную блажь.

Они ехали из Небраски, побывав в глуши посреди уснувшего на зиму, кукурузного поля. Признаться, Эмбер была рада, что они не застали зелёные початки кукурузы – они навевали на неё непонятный страх, словно они шепчутся и могут унести, словно волны океана в место, которое не следует посещать людям, которое лишь питается, которое богопротивно. «Лишь беспочвенные страхи» – к такому она пришла мнению, когда была там, осматривая безобидное, немое поле.

- А что, ты сомневаешься? – Эмбер закурила сигарету, так как сама сомневалась в том, что им предстоит сделать, и вкус ей показался отвратительным.

- Я думал старуха даст нам какое-то средство, которое её предки использовали со времён колонизации Америки, а то и раньше! Но я не думал, что нам придётся совершить нечто настолько ужасное.

Дети. Всё дело в них. Даже, когда детей нет, всё делается ради них. Пара пытается завести ребёнка, обсуждает будущее с ним. Время от времени будущая мать или отец может купить игрушку или книгу – просто на будущее. Джонни и Эмбер в браке двадцать лет. Пятнадцать из них они пытаются завести чадо, но все многочисленные попытки остались безуспешными. Врачи каждый раз разводят руками – со стороны супругов проблем нет; медицинская загадка. Но для них двоих — это настоящая проблема. Из-за нервов, стресса Джонни начал пить больше, чем следовало бы, но ещё не столько, когда следует задуматься о лечении. Тем не менее, полное отсутствие настроя видно на экране, а он просто не в силах из себя выдавить что-то дельное. «Запил. Сдулся. В депрессии. У него с Эмбер всё идёт к разводу» - многое за его спиной говорили коллеги по актёрскому ремеслу. Конечно, он это знал и иногда пускал в ход кулаки. Уже пятый год роли до Джонни доходят на автомате из-за былой популярности. Студии отказываются с ним работать из-за потери профессионализма и скверного характера – проблемные работники никому не нужны. Но Джонни в глубине души знал, что талант никуда не делся, просто свеча глубоко внутри потухла, он чувствовал себя ни на что не способным. Ведь годы идут, а ребёнок — это твоё продолжение, то осязаемое, что останется после смерти; частичка души. Чтобы взять ребёнка из детдома речи не шло, и он и Эмбер хотели своего - свою плоть и кровь. Приёмного можно любить всем сердцем, но он не будет по-настоящему частью тебя. Хьюз не падала духом; помимо того, что они каждую ночь пытались, она многие часы проводила на различных форумах, и однажды ей повезло. Одна из посетительниц форума написала длинный пост, поведав историю о чудесном исцелении её малолетнего сына от сахарного диабета. У бедного мальчика он появился уже на пятом году жизни. Сама она жила в Небраске и многое жители слышала об одной чернокожей старой женщине, которая живёт посреди кукурузного поля. Будто бы она обладает даром целительства. Этот слух, даже городская легенда, оказалась правдивой. Эмбер не верила в чудеса, но прекрасно знала, что сахарный диабет не лечится. И она понимала, что в ней или в её муже, или в них обоих засело нечто, что не лечится и мешает завести ребёнка, а значит надежда есть. Но чудеса бывают только в сказке. Ничего не даётся просто так. Обмануть причуды судьбы сложно.

Чернокожая женщина выглядела, как иссохшие дерево, словно сошла со страницы романа «Противостояние». Агата лишь взглянула на них, взяла за руки и всё поняла – супруги заметили это по её лицу, которое в момент сделалось озабоченным и печальным.

- Как сильно вы хотите завести ребёнка? – спросила она полушепотом.

- Больше всего на свете! – воскликнула Эмбер. Джонни же уже тогда видел по лицу Агаты, что не будет чудесного исцеления.

Будет кровь.

Тогда они лишь слушали, не проронив ни слова. То ли так действовала её магия, то ли её слова поразили до самых костей. Агата предложила им выбор. Когда пара вышла из трейлера, их бил озноб, но не от ветра – погода была спокойная, лишь начал падать снег.

- Ты точно уверена, что хочешь это сделать? – неуверенным голосом спросил Джонни, когда они подошли к своей машине.

- Да. – отрезала Эмбер, и села в пикап с мертвенно бледным лицом.

Ночь выдалась на удивление тёмная. По сторонам поблёскивал снег. И что-то ещё… Джонни заметил две красные точки, похожие на глаза, но снаружи всё сменялось слишком быстро, чтобы можно было задержать взгляд хоть на чём-либо. «Но я точно что-то видел». Подозрение подтвердило и внезапно нахлынувшее чувство, что за ними кто-то наблюдает, следит. Трусость не было чертой Джонни, и он всё списал на предчувствие того, что им предстоит сделать, а это слишком походило на безумие.

Внезапно, словно из ниоткуда посреди дороги что-то появилось. Джонни тут же нажал на тормоз, машину чуть не развернуло, а Эмбер спасло от вылета через лобовое стекло, то что ремень безопасности был пристёгнут. На них смотрел белоснежный волк. Не на машину, а именно на тех, кто на находился в салоне, словно пожирал своими красными глазами. Поднял морду и оглушающе завыл. Эмбер взяла руку своего мужа; сама она тряслась от страха и была холодной.

- Джонни, я так боюсь… - прошептала она чуть ли не плача.

- Милая, это просто волк. – ответил Джонни, хотя сам не верил своим словам. Что-то было с этим животным…

- Его глаза. Они такие красные…Словно он не настоящий.

Джонни сглотнул. С трудом высвободил свою вторую руку и положил обе на руль. В этот момент он всем сердцем жалел, что не держит оружия, да и стрелял последний раз в тире, когда ему было тринадцать лет.

Эмбер перевела взгляд на мужа.

- Ты хочешь его… - её глаза были испуганные и влажные.

- Да. – ответил Джонни и поцеловал её губы. На удачу.

Волк растворился в ночи, словно это был мираж, словно не было никакого жуткого белого животного с неестественно красными глазами, которые будто кровоточили. Джонни замер, не веря своим глазам. Вол был тут, он точно в этом уверен. Тут мужчина почувствовал, что его трясут, это была Эмбер, которая уже плакала.

- Езжай! Езжай! – причитала она.

И Джонни вдавил педаль газа. Их проводил обезоруживающий волчий вой. 

Оставшийся путь до фермы они провели в молчании. Каждый в своих мрачных мыслях, но думали они примерно об одном. Был ли это знак свыше? Но если и был, но они собирались его проигнорировать. Совершить пусть и мерзкую, но необходимость и отрезать навсегда этот момент из жизни.

Супруги въехали на ферму, которая находилась около города Луперкалии. Где в этот день, четырнадцатого февраля, Адалинда Хоуп захлебнулась в тазу с собственной кровью, переродившись мстящим фантомом, и собиралась мстить всем тем девушкам, с которыми переспал её ненаглядный парень. Но мстить не им, а их будущим детям, приходить к ним ночью, наводить кошмары, от которых невозможно сохранить рассудок и жизнь. Город, где двое настолько сильно любили друг друга, что это перешло в неутолимую жажду почувствовать часть второй половинки в себе. Город, где дружелюбный пёс вот-вот собирался пробраться в комнату спящей дочки своего любимого хозяина. Адалинда очернила любовь, превратив купидона в ауру безумия и кровавой любви.

Джонни с Эмбер проехали распахнутые ворота. Проезжая, не могли не заметить двух сношающихся псов в зарослях. Парочка улыбнулась друг другу. Эта картина походила на хороший знак. Джонни погладил оголённую ногу своей любимой жены и нежно произнёс:

- Нам повезёт, я чувствую.

Эмбер указала на спящего рядом с амбаром мужика. Джонни остановился неподалёку от него. Вместе вышли из машины, огляделись, вдохнув особый воздух фермерских угодий и направились к дремавшему седобородому хозяину. Они сразу поняли, что ферма принадлежит ему – чувствовалось, что спит он, как человек, который находится на своей земле. Когда они подошли ближе, то заметили сигару, дымящуюся в уголке его рта. Будить хозяина не пришлось, он поднял голову, взял соломенную шляпу, которая покоилась на его груди, натянул её и уже протянул руку подходившим гостям.

- Вы же хозяин этой фермы? – спросил Джонни, пожимая здоровенную руку.

- Так точно! Звать меня Фрэнк.

- Я Джонни, а это моя жена – Эмбер.

Фермер нежно обошёлся с миниатюрной рукой девушки.

- И что вас привело на мою ферму? – спросил он, перемещая сигару в другой угол рта.

- Хотим купить одну овцу и одну собаку. Живые, само собой.

- Овцу и собаку… - пространно произнёс Фрэнк.

- Да. Возрастом, пригодным для спаривания. Самый сок, так сказать. – Джонни изобразил улыбку.

Фермер подозрительно посмотрел на них.

- Вы не похожи на тех, кто собирается держать овцу.

- Мы заплатим любые деньги. – голос Эмбер чуть срывался.

- Заплатите. – произнёс он и поднялся со стула, растирая поясницу.

- Мы хотим сделать матери моей жены подарок. Она живёт в пригороде. Сами забьём овцу. Я это сделаю, чтобы она не считала, что я какой-то там городской размазня. Собаку резать не будем. – Джонни издал вялый смешок. – Будет охранять её дом. Она любит собак, но так получилось, что уже не один год живёт без мохнатого любимца. – сейчас Джонни играл роль обычного, весёлого парня, легко общающегося с любым встречным. «Вся жизнь – это роль» - подумал он.

- Убедили! Слишком много болтаешь, но поверю. – Фрэнк похлопал парня по плечу (на его кожаной куртке остался небольшой след от руки, словно до этого тот, кто его оставил, работал с землёй). Да, по сравнению с ним, Джонни выглядел парнем.

- Макс! – заорал Фрэнк; мощность лёгких у него была поразительная. – Макс! Где этот несносный пёс?!

- Мы видели, как он… Вы понимаете… занимался с какой-то… - сказала девушка.

- Кобель… - буркнул старик, схватил ружьё, которое до этого покоилось около его стула, но было не видно за спиной, и движением руки попросил следовать за ним.

Сначала фермер повёл их в псарню, где смердело псиной. Он выбрал бодрого лабрадора. Мальчик весело махал хвостом и всеми силами знакомился с новыми хозяевами. На лице Джонни проступила кислая улыбка, жизнь ушла из его рук. На несколько секунд в голове появился звон. Эмбер взяла его под руку, заметив, что муж чуть ли не теряет сознание, но другая причина была в том, чтобы почувствовал его и обменяться щепотками поддержки. 

Фермер привязал Маунти – годовалого пса – к балке около псарни, которую специально там приладил; это место условно называлось «перевалочным пунктом», когда покупатель только готовился оплатить нового друга и ещё мог передумать. Но супругам был нужен любой пёс, он должен был стать лишь инструментом; характер, возраст, окрас – не имели значения.

- Вот так. Жди нас тут, дружок. – сказал Фрэнк псу, затянув верёвку на балке, другой конец которой опоясывал шею, и потрепал мальчика за ухом.

Трое неспешно пошли дальше. На лице Джонни выступил пол, он трижды нервно обернулся, смотря на собаку; хотел обернуться ещё раз, но Эмбер его одёрнула. Сородичи Маунти вели себя беспокойно, словно не желали, чтобы тот покидал ферму. Знаменитая интуиция животных. Они лаяли и бросались на деревянный забор, который отделял их загон, где находилось десять собак, в окружении сена, от выхода.
Фрэнк с покупателями зашли в длинный амбар, в котором слышалось множественное блеяние. Загон для овец. За деревянными ограждениями находились овцы разного возраста и разной лохматости. Джонни даже захотелось запустить руку в особо пушистую овцу; неуверенно поднял её и бросил покоиться около тела.

- Итак. Какую овцу желаете купить? Как видите, выбор большой. – сказа фермер, разводя руками, показывая действительность своих слов.

- Любую. – отрезал Джонни.

- А. Ну да. Всё равно резать. – бодро сказал старик и изобразил, как втыкает в воздух воображаемый нож.

Пара неказисто улыбнулась и переглянулись друг с другом. Джонни начал чувствовать жар, дискомфорт, и расстегнул все три верхние пуговицы белой рубашки.

- Я вколю ей транквилизатор, чтобы спала в дороге. Кто знает, что найдёт на животное… - сказал Фрэнк и из сумки, которая лежала на алюминиевом столе около одного из заграждений, вытащил шприц.

По форме, да и иголка у шприца была больше, чем обычно, когда врач делает забор крови из вены. Джонни сглотнул и отвернулся в сторону, разглядывая крышу амбара. Эмбер издала приглушённый вздох, закрыла рот рукой, развернулась и выбежала прочь. Фрэнк проводил её взглядом.

- Такое не для всех. – заключил фермер.
Джонни согласно импульсивно кивнул. Он всё ещё продолжал смотреть в сторону, когда старик вошёл в загон, вогнал шприц в тело овцы (она издала лёгкое «бе-ее-ее»).

- Поможете мне дотащить её до машины? – спросил Фрэнк.

Актёр услышал его голос словно издалека и медленно повернулся к нему. Он стоял в загоне со шприцом в руке, в ногах лежала спящая овца.

- Постараюсь. – Джонни не узнал собственный голос, в этот момент похожий на голос испуганного ребёнка.

Он взял овцу за ноги. Сделал это не с первого раза – из рук словно ушла вся сила, вся чувствительность, они словно стали бесполезным рудиментом. Актёр-белоручка, десяток раз сжал пальцы в кулак, почувствовал, как мало-помалу руки начали наполняться кровью; кивнул Фрэнку, который держал овцу за передние ноги и ждал его с лёгкой улыбкой призрения.

Овца оказалась не такой тяжёлой ношей для двоих. Вместе они легко дотащили животное до пикапа и закинули в кузов. Эмбер всё это время стояла около пёсика Маунти, гладила его, смотрела невидящими глазами на улыбчивую мордочку. «Кем я становлюсь?» - задалась она вопросом. Ей стало страшно от того, на что готова пойти, лишь бы забеременеть. А стоило ли? Она закрыла глаза и представила жизнь с малышом. Мальчик или девочка – не важно, она всё равно будет его любить. Они втроём бы смотрели фильмы, гуляли, ездили в разные страны. Втроём. И при каждом объятии она бы чувствовала в малыше частичку себя. На её угрюмом лице появилась улыбка. Да, это определённо стоило такой цены.

Ты будешь видеть лишь кровь, при взгляде на него!

Ты будешь слышать лишь предсмертный псиный скулёж!

Ты не будешь спать от оглушительного блеяния мёртвой овцы!

Эмбер подскочила от страха, крик вырвался из её груди. Рядом стоял фермер и её муж. Оба озабочено смотрели на неё.

- Это лишь я, милая. – успокаивающе произнёс Джонни.

Она бросилась в его объятия и крепко сжала:

- Прости. Просто… Я ушла в свои мысли.

Фрэнк покачал головой и отвязал Маунти, передав самодельный поводок, который был верёвкой в руки женщины.

- Берегите его.

Они оба кивнули и пошли к пикапу. Маунти бежал рядом и лишь раз оглянулся на свой бывший дом. Он был рад, счастлив, насколько может быть счастлива собака, что наконец-то будет жить в другом месте, более чистом и уютном. Остальные псы все как один лаяли, скреблись и бросались на деревянные двери забора до тех пор, пока пикап не покинул ферму.

Ночь обрела власть над миром, опустившись тёмным одеялом. В темноте лишь поблескивал снег, хоть как-то делая эту ночь не слишком мрачной. Снежинки продолжали спускаться с небес, уже в желании, занести этот город снегом. Возможно, уже утром снегоуборочным машинам придётся постараться, чтобы очистить дороги.

Красный пикап остановился около леса. Джонни с Эмбер нашли уютную, отдалённую поляну, которая поблёскивала в ночи, волшебным образом успокаивая нервы, которые были у супружеской пары натянуты, как гитарные струны. Момент приближался. Он был бы радостный, если бы не грех, который двое должны были на себя взять. Они сидели в машине, но на самом деле стояли на краю обрыва, не решаясь сделать прыжок. В столь поздний час им не могли помешать совершить задуманное. Хотя, они не сомневались, что и в дневное время тут никто не ходит. Не было тропинок и других явных следов присутствия человека. Джонни и Эмбер собирались осквернить невинную землю.

Открылась дверь, и женщина подпрыгнула от этого внезапного звука. Мужчина молча вышел, держа в руке синий свёрток. На холодной земле, присыпанной снегом, Джонни расстелил двухметровый плед. Они его взяли с собой, с желанием устроить пикник под открытым небом, когда от дороги начнёт мутить, но использовали для другого.

- Это будет ваш секрет. О таком не рассказывают. – внезапно Джонни вспомнил слова чернокожей женщины, ведущей уединённый образ жизни.

- Само собой. – мрачно тогда ответил он.

Агата перевела взгляд на Эмбер:

- И не забывают. Вы будите жить с этим до конца ваших дней.

Эмбер не сомневалась, что так и будет и готова заплатить эту цену.

Ты действительно готова? – отозвался внутренний голос.

Она встряхнула голову и вышла из машины. Подошла к кузову, открыла его. Милый пёсик, который, кажется, улыбался, лежал, но тут же поднялся, увидел свою хозяйку, и радостно завилял хвостом. Эмбер передёрнуло от того, что предстоит сделать. Но она открыла борт, взяла верёвку, который исполнял роль ошейника, легонько потянула. Маунти понял намёк и выскочил на землю. Вместе они подошли к Джонни, который задумчиво смотрел на расстеленный плед. Он слышал их шаги и повернул голову, как только жена с псом встали рядом. Актёр изобразил широкую улыбку, при взгляде на бодрого пса.

- Э-эй! Мальчик! – он поманил пса к себе.

Маунти подбежал к новому хозяину, который стоял на одном колене, и принялся облизывать его лицо.

- Хороший, хороший мальчик! – голос уже даже не дрожал.

Когда Маунти закончил свои нежности, Джонни всё ещё улыбался, несмотря на то, что из глаз текли слёзы, а к горлу подступал горестный ком.

- Давай снимем это. – прошептал он и развязал верёвку на шее пса.

Маунти радостно гавкнул.

- Ты лучший, ты знаешь это? Не многие собаки действительно приносят пользу своим хозяевам. Но ты… Благодаря тебе у нас будет малыш! – Джонни издал нервный радостный смешок. – Я уже тебя люблю.

Он прижал к себе пса и принялся его тискать. Другая рука, которая в этот момент будто обрела свою жизнь, вонзила в мохнатую грудь нож, который до этого покоился в кармане джинов. Раздался визг. Маунти хотел вырваться, убежать прочь, но Джонни крепко его обнимал. Охотничий нож с длинным, острым лезвием скользнул по горлу и хороший мальчик умолк навсегда.

Эмбер с криком боли упала на колени. Истерика охватила её. Она приникла к земле и рыдала, слёзы ручьём били из её глаз. Джонни смотрел на деяние своё. Рука, которая сжимала нож дрожала, орудие чуть ли не выпадало. Вторую руку он прижал к своей руке-греха, и сжал её; она вроде бы успокоилась.

- Нужно закончить. – это всё, что он выдавил из себя.

Мосты сожжены. Теперь они всю жизнь будут жить с этим. Джонни перевернул мёртвое тело Маунти на спину, вонзил нож в верхнюю часть тела и с силой провёл до гениталий. Плоть разрезалась с трудом, пришлось приложить немалые усилия, но он сделал это, весь измазавшись кровью. Внутренности пса вывалились наружу, плед начал пропитываться кровью. Эмбер уже закончила рыдать, она лишь молча смотрела на тело, которое когда-то дышало и виляло хвостом. Джонни провёл окровавленной рукой по её плечу, оставив след и широко зашагал к машине.

- Я всё сделаю. – сказал он вслух, словно собираясь приготовить роскошный ужин, и был единственным, кто знал, как это сделать.

Овца всё ещё спала – это облегчило задачу. Тяжело дыша и пыхтя, Джонни дотащил животное до пледа и вонзил нож в пушистое тело. В этот момент овца резко открыла глаза. Эмбер это видела и остолбенела от ужаса, она словно смотрела прямо на неё, своим инфернальным глазом с горизонтальным зрачком. Животное принялось орать и брыкаться, пинать всеми четырьмя ногами и даже раз попала в плечо мужчины. И она уже перевернулась на живот, оставалось только встать на ноги и попытаться убежать, как на неё набросился, словно обезумевший кричащий Джонни и вонзил нож в область шеи, затем ещё раз и ещё. Он продолжал бить её ножом, даже когда тело животного лежало ничком, без движения, кровь брызгала во все стороны.

- Джонни! – истерично крикнула Эмбер.

Он повернулся к ней, смотря безумными глазами, которые только увидев жену, стали вновь обретать разум. Его лицо всё было в крови. Мужчина поднялся с поверженного животного, скинул с себя кожаную куртку, и начал расстёгивать пуговицы, уже ставшей красной, рубашки.

- Что… - Эмбер не понимала зачем он раздевается над трупами мёртвых животных.

- Ты знаешь. – отрезал муж.

И она знала.

Джонни, оставшись в одних трусах, распотрошил овцу. Сначала вскрыл её ножом, а затем руками залез внутрь и вырывал органы из потерявшего жизнь организма. Теперь он был похож на героя жуткого хоррор фильма, искупавшегося в крови. «Это должен был быть романтический фильм, а не ужастик…» - подумала Эмбер. Она уже снимала своё платье.

Их тела сплелись в любви. Голые, окровавленные, между двух выпотрошенных туш. Как только они поцеловались, то потеряли голову, стали сношающимися животными. Семья начинается с любви, которая перерождается в страсть. Семьи не может быть без интимного акта двух. Запах крови уже не вызывал тошноту, он будоражил их кровь, выступал, как чудесный афродизиак. Окровавленный плед – их ложе для зачатия ребёнка. В Эмбер проникал не только излюбленный орган, который наполнял её семенем, но и смешавшаяся кровь двух животных. Эмбер лежала, облизывая свой окровавленный палец, а Джонни был сверху и без устали работал. Древний ритуал призвал забытые силы, которые пировали убитыми зверьми и наполняли живой сосуд собой. Испытав оргазм, Эмбер уже ощущала, что внутри неё зародилась новая жизнь. Это может почувствовать лишь мать.

Зачать ребёнка в День святого Валентина – это сексуальная романтика. Влюблённые лежали на таком уютном пледе, держась за руки, их тела с головы до ног покрывала кровь, любуясь звёздным небом, и не чувствуя ничего, кроме любви.


С Днём Всех Влюблённых!