Люди помнят тех немногих, кто сумел сыграть свою роль как следовало. Помнят и учатся у них...Д. М. Володихин.
Историк Дмитрий Михайлович Володихин очень удивился бы, узнай он, для разговора о какой исторической персоналии я использовала в качестве эпиграфа цитату из его труда. Есть в этом ирония и даже злой сарказм. Учитывая сложное отношение специалиста к Басманову-младшему. Однако нравится это историку Дмитрию Михайловичу или нет, Фёдор Алексеевич Басманов со своей ролью справился идеально. Сгинув при очевидно страшных трагических обстоятельствах, потеряв всё что имел, не приняв собственную смерть, он сумел дотянуться и докричаться до потомков. Его имя не сгинуло. Он не только напомнил о себе, но и может нас многому научить. Хотя бы нас. Ведь стать почтенным главой семейства, старшим в роду и передать житейскую мудрость своим сыновьям, он не сумел. Не успел. «Парадокс Фёдора Басманова» – так можно было бы назвать болезнь, которая в десятых годах двадцать первого века, охватила некоторых наших современников. Имя молодого мужчины, о чьих деяниях ничтожно мало свидетельств, в условиях современной вседозволенности и безнаказанности за нравственный разврат и нравственное растление, в условиях лёгкого распространения дешевой информации, стало символом распущенности, порока, злодейства и изысканным символом нетрадиционной ориентации.
Можно не сомневаться, что настоящий Фёдор, чьё имя таскают и треплют, не имел ничего общего с тем, кем его теперь пытаются «выставить». Безусловно, есть удивительные люди, относящиеся к предкам с безграничным уважением и должным пиететом. Есть те, кто изучает настоящую историю, стремится разобраться. Но, как известно, буйное и не слишком адекватное меньшинство, пытающееся переписывать историю и набивать её своими фантазиями, слышно лучше, видно лучше. В свое время, я потратила немало усилий, чтобы уговорить свою единомышленницу, филолога из Финляндии Аллу Суонинен выкладывать стихи и другие работы о Басмановых в свободный доступ и не стесняться делиться с публикой своим творчеством. Качественным творчеством. Увы, думающий, тонко чувствующий, человек всегда сомневается, постоянно пребывает в поиске и рефлексиях. Дураки и подлецы строчат фанфик за фанфиком и забивают этим графоманским ширпотребом все углы интернет пространства.
Сплетня, прилипшая к Фёдору Басманову, появилась не сегодня и не вчера. Родилась она благодаря нескольким пропагандистам, чьи произведения, имели вполне конкретные задачи и являлись масштабными проектами по дискредитации крупнейших русских политиков двора Иоанна IV. Но самое смешное, что даже их сплетни наши современники умудрились переврать и перекрутить.
«Историческое знание, утверждал Ковальченко, «является дважды субъективизированным отражением. Первый уровень субъективизации – имеет место при фиксации исторической действительности той или иной эпохи творцами исторических источников, второй уровень связан с восприятием этой действительности историком на основе исторических источников»[i].
Источников, рассказывающих о Фёдоре Алексеевиче, у нас мало, и они чётко делятся на официальные документы и мемуаристику, нарратив. Жанр – максимально субъективный. К сожалению, официальные документы, содержательные, полезные и ценные, таковыми становятся лишь в руках человека, обладающего определённой базой знаний. Или человека думающего, желающего разобраться, не боящегося трудностей постижения. Мемуаристика доступна всем и каждому. Это практически художественное чтение, не требующее специальной подготовки, способностей анализировать, живости ума или склонности к сопереживанию.
А началась вся эта история с…обычной ссоры двух обычных молодых мужиков. Может, и не совсем обычных. Всё-таки представители двух аристократических семейств. Но поругались они весьма обычно, как ругаются люди. Звучит смешно, а финал истории для обоих оказался трагическим. Хотя и по-разному.
Ссора Д. И. Овчины-Оболенского и Ф. А. Басманова
Суть проблемы не стоит (не стоила бы!) выеденного яйца. Сцепились между собой два задиристых аристократа. Князь Димитрий Овчинин-Оболенский (Дмитрий Овчина) и Фёдор Алексеевич Басманов. Один постарше, другой помладше. У обоих – положение, регалии и статусы. Заслуги первого «накопительного» характера. Князь, всё-таки. Гордость, чванливость, и отсутствие необходимости беспокоиться о том, что плохой разряд дадут. Разряд (назначение) дадут согласно статусу. А каков разряд – такие и перспективы. Второй – восходящая звезда, рожденная при максимально благоприятных обстоятельствах, когда менялась служебная система. Достижения – здесь и сейчас. Классика построения служебной карьеры. Обоим далеко до зрелости, выдержанности и мудрости. Сцепились, скорее всего, публично и, вероятно, одарили друг друга смачными русскими эпитетами, насколько позволяло «положение». Скандал, судя по всему, получился публичным и шумным. Казалось бы, в чём беда и почему случившееся повлекло за собой массу неприятных последствий? Пошумели, пошумели да разошлись. Дело в том, что ссора закончилась плохо для одного из участников конфликта. Оскорбленный Фёдор Басманов доложил о случившемся государю. А возможно, доложил и не Фёдор. Даже, скорее всего. При царском дворе всегда есть желающие доложить. И всегда находятся любители соблюсти порядок не ради порядка, а ради собственной выгоды и стремления выслужиться.
Царь пригласил Оболенского на ближайший пир и отдал приказ расправиться с незадачливым князьком. Димитрия задушили царские псари где-то в подвалах Александровой слободы. Где он обрел последнее пристанище – неизвестно. Таких сведений не осталось. Скорее всего, потому что пристанища не было. Сбросили в ближайшую канаву. А возможно, было не так, не совсем так или совсем не так.
Важно, что до нас не дошло ни причин ссоры, ни имени зачинщика. Мы не знаем, была ли конфликтная ситуация первой и единственной в своем роде. Или десятой по счёту, а дуэт Фёдор – Димитрий успел порядком государю надоесть. Нет ни локации ссоры, ни имен других возможных участников. Даты тоже нет. Можно вычислить лишь условный промежуток, опираясь на воспоминания Альберта Шлихтинга и разрядные книги, С. Б. Веселовский подчеркивает, что в 1563 году после полоцкого похода Овчина-Оболенский был ещё жив. Кончину князя он датирует 1564 годом. И если умозаключения учёного верны, то влияние Фёдора на царя преувеличено, причём демонически. Ещё не создана опричнина, Басманов ещё не получил важную придворную должность кравчего, не случилась героическая оборона Рязани, после которой Иоанн очевидно сделал о Фёдоре последние выводы, которые определили его судьбу при дворе и место при государе. Юноша только-только начал служить. С чего же такая милость, заступничество и покровительство? Душить ради чьих-то амбиций (пусть трижды любимца) родовитых аристократов – действие чрезмерно демонстративное и слишком смелое. Да, Грозный любил смелые действия, от которых тянуло упрямством и дикой вольницей. Но не зря многие историки называли его «актером на троне». За свободолюбием этого государя стояли расчет и продуманность. Но никак не щедрая глупость или глупая щедрость. И государь не пошёл бы на уничтожение представителей высшей аристократии по прихоти «интимного фаворита». Ибо «интимные фавориты» меняются быстро и являются всего лишь декоративным украшением досуга. А подобная расправа неминуемо вызвала бы протест общества и активизировала оппозицию. Она и вызвала.
Считается, что во время этой ссоры князь Овчина упрекнул Фёдора в интимной связи с царём, противопоставляя его и царскому беззаконию честные заслуги собственных предков. Что касается заслуг предков Овчины, тут сразу стоит внести ясность: служить-то они служили. Вопрос кому. Если внимательно изучить служивый состав старицкого княжества, сразу бросится в глаза весомое количество Оболенских, находящихся на службе у «мятежного князя» Андрея Ивановича Старицкого: Оболенские, Лыковы-Оболенские, Пенинские-Оболенские и др. Да, безусловно, служили и Оболенские и Елене Глинской, но…Вопрос соотношения. Вот предки Фёдора – да. Служили кому надо! Несколько веков наши русские государи могли опереться на верных Плещеевых, о чем я подробно рассказа в книге «Фёдор и Алексей Басмановы. Пять веков без права голоса».
Если принимать на веру подобную интерпретацию ситуации и считать эту интерпретацию правдивой, ситуация выглядит неправдоподобно глупо. И сойдет разве что для дешевого желтушного фанфика на гомосексуальную тему. Затевая конфликт с «фаворитом» (любым, необязательно «интимным»), невозможно не думать о последствиях. Сомнительно, что при дворе Ивана Грозного, столь свободные высказывания поощрялись. Тем более что обвинение в «содомии» по определению касается двоих. А в этой, конкретной ссоре, вторым участником был сам государь.
Но не спешите обвинять в глупости Овчину, а иностранцев Шлихтинга и Штадена во лжи. Действительно ли имело место обвинение в «содомии»? Не имеем ли мы дело с чудовищным искажением информации, опять же в угоду современной изощрённой публике? Далее мы увидим, что первый свидетель ссоры, иностранец Альберт Шлихтинг говорил совсем не о содомии.
Однако прежде чем мы перейдем к анализу воспоминаний бывшего иностранного опричника, чтобы крайне удивиться тому, как всё это выглядит в оригинале, необходимо сказать об атмосфере, предшествующей убийству Овчины, в свете которой расправа приобретает совершенно иной смысл.
Вот как характеризует 1564 год историк П. А. Садиков:
«1564 год был годом больших испытаний для Московского государства и Ивана. В январе русские войска потерпели крупное поражение под Улою и Оршей; литовско-польские войска вторглись в собственно московские границы и «пустошили» земли даже до Смоленска и Пскова. В поражении были повинны московские воеводы (князь П. И. Шуйский, убитый в сражении, и другие), которые двигались, не принимая необходимых мер предосторожности. В самой Москве конфликт между царем и боярством достиг последней степени напряженности. Казнь кн. М. П. Репнина за отказ принять участие в веселом царском маскараде и убийство на пиру кн. Д. Ф. Овчины-Оболенского, давнего противника Ивана, из-за ссоры с царским фаворитом Ф. А. Басмановым сыграли роль решающего толчка…»[ii].
Все историки единогласно отмечают политическую напряжённость периода. За блестящей военной операцией по взятию Полоцка новых побед не последовало. Противники потерю не признавали, а это грозило новыми столкновениями.
В январе 1564 года русская армия под руководством П. И. Шуйского, князя Ф. И. Татева и И. П. Охлябина вышла из Полоцка к Орше. Возле села Берань данная часть армии должна была соединиться с войском П. С. и В. С. Серебряных. Однако успешного соединения не случилось. Армия Шуйского попала в засаду и была беспощадно разбита войском Н. Радзивилла на реке Уле, недалеко от города Чашникова и деревни Овлялицы. Принято считать, что вина за случившееся лежала на главнокомандующем П. И. Шуйском, который допустил ряд ошибок и проявил очевидную небрежность при передвижении войска. А передвигалось оно по лесным дорогам нестройными толпами, без доспехов и даже без оружия. Всё обмундирование находилось на возах. Историки отмечают промахи и в работе разведки. По какой-то причине, опытные главнокомандующие критически недооценили противника и его возможности. По одной из версий, при встрече с литовскими войсками, воины бросились врассыпную, по другой – всё же дали бой. В любом случае, закончилось столкновение не в нашу пользу. Сам Шуйский погиб, войско было разбито, несколько крупных командующих попали в плен. В том числе и Захарий Иванович Очин-Плещеев, будущий опричник, близкий родственник Алексея и Фёдора.
Эта небольшая победа противника не изменила ход всей Ливонской войны, но стала отличным поводом для мощной пропагандистской кампании, поднявшей боевой дух врагов. А вот на нашей стороне нарастало напряжение, приближая грядущие репрессии. Несмотря на доказанную вину П. И. Шуйского, было очевидно, что произошла утечка секретной военной информации, связанной с передвижением войска. Это (естественно) инициировало расследование и поиск виноватых. А расследование усугубило конфликт царя и боярства. Виноватыми, к слову, назначили представителей боярской Думы М. П. Репнина и Ю. И. Кашина. Как считает А. А. Зимин, их казнили практически по «горячим следам» 31 января 1564 года. Именно этими казнями и возмущался князь А. М. Курбский, облекая расправу в театрально-трагическую форму и создав миф об убийстве Репнина за отказ танцевать на пиру в машкерной маске. Но, в этот период было не до танцев и не до пиров. Однако сей водевильный пассаж, сочиненный князем – предателем, понравился всем, кто водевили сочиняет. Позже, именно версию Курбского использует в своём произведении А.К. Толстой, да и другие авторы тоже.
И. Ю. Кашина, по версии беглого князя, убили столь же цинично и не по-христиански – на пороге церкви. Грозный подобный карнавал отрицал, но не отрицал факт боярской измены: «сия их измена всей вселенной ведома…таких собак везде казнят!». Подобные методы расправ на самом деле пользовались в грозненское время популярностью. Но никаких подтверждений того, что с Кашиным или Репниным[iii] поступили именно таким образом, историки не обнаружили. Оба боярина официально попали в Синодик опальных, а Репнин еще и был похоронен должным образом – в Троице-Сергиевом монастыре.
Между собой Кашин и Репнин состояли в двоюродном родстве и принадлежали к роду Оболенских. И это очень важный нюанс, о котором никто не говорит. Одновременно с казнями воевод, последовала расправа над бывшим кравчим П. И. Горенским, также из рода Оболенских. Непосредственно князь Димитрий Овчина-Оболенский, убийство которого якобы свидетелями заворачивается в такую же киношно-водевильную обёртку под видом ссоры с «оскорблённым царским фаворитом», так же являлся представителем данного рода. Адепты пикантных версий обычно умалчивают (а чаще всего банально не знают) о том, что весь род Оболенских подвергся жесточайшим репрессиям. Краевед А.В.Шитков много лет изучавший историю князей Старицких, в одной из своих работ приводит список служивых людей Старицкого удельного княжества. Как я сказала немного ранее, Оболенские давно и охотно служили удельным князьям. После расследования по делу Старицкого, учиненного в 1563 году, Оболенских очевидно зачищали. Естественно, невозможно сказать наверняка и нельзя утверждать, что одно из другого вытекало, но очевидная связь имеется.
Помимо проигрыша на Уле, в мае 1564 года в Литву сбежал один из самых известных диссидентов – князь Андрей Михайлович Курбский. Это бросило тень не только на Оболенских, с которыми князь состоял в близких отношениях, но и на всех дружественных Курбскому людей. В 1565 году насильно постригли в монахи Д.И.Немного-Оболенского. В.С.Серебряный-Оболенский был арестован и выпущен лишь после присяги на верность и солидного денежного поручительства. По мнению Садикова, эти двое расплатились за свои нерасторопные действия при руководстве операциями против крымцев[iv].
Ну и маленький нюанс, который не относится к политике. Дмитрий Овчина являлся живым «компромете» для государя. Он был не только сыном воеводы Ф. В. Овчины-Телепнева, попавшего в плен в 1534 году, но и племянником Ивана Телепнева, того самого, который считался любовником Елены Глинской – матери царя Ивана и по слухам настоящим отцом Иоанна. Необходимо понимать, что подобная сплетня куда менее безобидна, чем кухонные обсуждения чьей-то ориентации. Содомией в те времена удивить было нельзя. В самом худшем случае, подобные развлечения грозили епитимьей. Если судить по исповедальным листам XVI – XVIIвеков, в те времена среди пороков, которыми украшали досуг, имелись куда более экзотические. А вот подобные сплетни, бросают тень на происхождение царственной персоны. Некоторые историки склонны думать, что напряженность в отношениях государя и Овчины сложилась ещё до ссоры последнего с Басмановым.
Несложно догадаться, что два молодых и задиристых мужика, преисполненных чувством собственной важности, за словом в карман не лезли. В процессе «общения» могла быть затронута репутация любого из них, честь и достоинство родственников, ну и самого государя. Как я уже сказала, причин ссоры и зачинщика мы не знаем. И не узнаем никогда. Некоторые пытаются приписать инициативу Басманову, ссылаясь на его «дурной нрав» или «надменность», что является беспочвенным обвинением. Мы не знаем, какой был нрав у Фёдора Басманова. Можно предположить, что сложный. Но фантазировать можно до бесконечности. Никто из современников воспоминаний «о нраве» Фёдора не оставил. Байка про «надменность» (которой Фёдор оскорбил Овчину), принадлежит Н. М. Карамзину. Если читать труды историка внимательно, то можно заметить что «надменность» он инкриминирует многим. Видимо тем, кто не симпатичен Карамзину лично. Впрочем, о художественных изысках Карамзина, мы поговорим чуть позже.
Не стоит списывать со счетов и версию, согласно которой ссора могла быть инициирована всё тем же Басмановым специально. Юному, но подающему надежды и уже зарекомендовавшему себя «псу государеву» можно было поручать такое, что не поручишь полевым командирам и воеводам. Профессионалам «прямого дела».
Альберт Шлихтинг. Публикация 1571 года
Первым по хронологии, кто литературно обработал рассказ о ссоре Ф. А. Басманова и князя Овчины, является померанец Альберт Шлихтинг. Данный господин попал к нам в плен в 1564 году после битвы у крепости Озерище на границе с Великим Княжеством Литовским. Чем занимался Шлихтинг первое время неизвестно, но примерно в 1568 году он оказался в качестве переводчика у врача Альберта Лензея. В любом случае больших карьерных успехов Шлихтинг не достиг. Жил сравнительно тихо. По мнению Д. М. Володихина являлся тайным осведомителем поляков.
В ноябре 1570 года Шлихтинг покинул территорию нашей страны, что подтверждается некоторыми его современниками и совпадает с датами из его собственного повествования. Едва вырвавшись «на свободу», написал первое своё произведение «Новости». После, получив заказ от польского правительства, сел за написание конъюнктурного пасквиля под названием «Краткое сказание о характере и жестокости правления московского тирана Васильевича».Создание такого литературного проекта не что иное, как ответственное поручение самого Сигизмунда Второго Августа, который очень боялся дружественного союза между Москвой и Ватиканом. Союза, вредного для интересов Польши.
Учёные дискутируют о точной дате написания «Сказания». Но опубликовано оно было после 1571 года.
23 мая 1571 г. польский король в письме к кардиналу Гозию впервые категорически отверг идею римского посольства в Москву и отказал папскому нунцию в проездных документах. По мнению В. А. Колобкова, это было прямой реакцией на знакомство с сочинением Шлихтинга. Через непродолжительное время нунций объяснил свое нежелание ехать в Москву варварством московского тирана и злодеяниями, о которых рассказывал автор-померанец[v]. Позднее работу Шлихтинга используют для своих сочинений М. Стрыйковский (1580), А. Гваньини (1581), П. Одеборн (1584). Благодаря им рассказ о жестоком правлении Ивана IV получил широкое распространение в Европе. Первое произведение «Новости» историк Р.Г. Скрынников оценил выше последующего [vi], поскольку именно оно было написаны «по горячим следам», в отличие от «Сказания» – откровенной фальсификации в угоду заказчикам. В «Сказании» Скрынников отметил множество нелепостей и нестыковок (ориентируясь на дело Челяднина), которые выглядят не как банальная путаница, а как нарочитое искажение фактов.
Можно было бы не углубляться в детали. Людям, знакомым с понятиями «заказ» и «пропаганда» суть ясна уже на этом этапе. Но всё же приведу несколько характерных для Альберта Шлихтинга, чтобы окончательно прояснить моральную природу данного «явления»:
«…при этом случается, что кровь нередко брызжет ему в лицо, но он все же не волнуется, а, наоборот радуется и громко кричит, изображая человека, ликующего и радующегося: «Гойда, гойда!» И все подонки убийцы, и солдаты, подражая ему, тоже кричат «гойда, гойда!». Но если тиран замечает, что кто-нибудь молчит, то считая его соучастником, он прежде спрашивает, почему тот печален, а не весел, а затем велит разрубить его на куски…
…почти на каждой улице можно видеть трех, четырех, а иногда даже больше рассеченных людей и город обильно наполнен трупами…
…при дворе тирана не безопасно заговорить с кем-нибудь. Скажет ли кто-нибудь громко или тихо, буркнет что-нибудь, посмеётся или поморщится, станет веселым или печальным, сейчас же возникнет обвинение, что ты заодно с его врагами или замышляешь против него что-либо преступное. Но оправдать своего поступка никто не может: тиран немедленно зовет убийц, своих опричников, чтобы они взяли такого-то и вслед за тем на глазах у владыки либо рассекли на куски, либо отрубили голову, либо утопили, либо бросили на растерзание собакам или медведям. Выстроив, таким образом, дворец, он начал там жить с многочисленной стаей из подонков разбойником…
Московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой. А тирану все это любо, и он никого не слушает охотнее, как доносчиков и клеветников, не заботясь, лживы они или правдивы, лишь бы только иметь удобный случай для погибели людей, хотя бы многим и в голову не приходило о взведенных на них обвинениях»[vii].
И так далее. Если недалёкий авантюрист Генрих фон Штаден хотя бы называет Грозного «светлый князь», придерживаясь условного этикета, то Шлихтинг иначе как «тираном» государя, пощадившего его в качестве пленника, не величает. Писательские труды А. Шлихтинга, смело можно назвать самыми злобными по отношению не только к царю и его слугам, но и ко всему русскому в целом.
Р. Ю. Виппер подмечает и то, что сам Шлихтинг, будучи дворянином, поддерживал гонимых, опальных аристократов.
Для нас важно то, что именно Шлихтинг самый первый автор описания ссоры князя и Фёдора. И вот как это выглядело у Шлихтинга:
«...Причиной же его тайной гибели было то, что среди ссор и брани с Фёдором, сыном Басмана, Овчина попрекнул его нечестным деянием, которое тот обычно творил с тираном. Именно, тиран злоупотреблял любовью этого Фёдора, а он обычно подводил всех под гнев тирана. Это и было причиною того, что, когда князь Овчина выругал его за это, перечислив в лицо ему заслуги своих предков пред государем и отечеством, Фёдор, распалясь гневом, с плачем пошёл к тирану и обвинил Овчину. С этого уже времени тиран и начал помышлять о гибели Овчины…»[viii].
Любой человек, привыкший думать головой, а не тем местом, которым пишутся фанфики на гомосексуальную тему, прочитав этот отрывок, задаст ряд очевидных вопросов. И главный вопрос адресуется отнюдь не Шлихтингу, а нашим современникам: где в этом тексте хоть что-то про «содомию»? Да и в принципе, где в контексте хоть что-то намекающее на ориентацию или на эротические похождения любовного характера? Для того чтобы «злоупотреблять любовью» не нужно быть любовником. Два ключевых образа «нечестные деяния» и «злоупотребление любовью» исключают сексуальный подтекст без присутствия дополнительных характеристик и обстоятельств. Как видно из текста, упрекают Фёдора в «нечестных деяниях», а вовсе не в содомии. Стоит ли говорить очевидное? Под «нечестными деяниями» можно подразумевать что угодно, особенно в XVI веке, где список недопустимого и нечестного с точки зрения религии был намного шире, чем сейчас, и включал не только сексуальные утехи. Следует знать и то, что порицаемые сексуальные забавы древней Руси, равно как и запреты/табу, сильно разнились с запретами поздних веков (речь даже не про современность). Спокойно не могли вздохнуть даже законные и венчаные супруги. Каралось и порицалось всё то, что было связано с удовольствием. Секс – только для зачатия. Всё остальное – путь в ад. Можно, безусловно, уйти в патетику, подвергнуть текст Шлихтинга глубокому анализу, но в этом нет особого смысла. Описав сцену ссоры, автор явно приукрасил свой текст различными стилевыми оборотами. Например, откуда Шлихтинг мог знать, что «замыслил тиран»? Вряд ли Грозный делился с померанцем своими планами. В подробном анализе просто нет смысла.
Иоганн Таубе и Элерт Крузе
Манрихтер рижского архиепископа Иоганн Таубе Фирский и фохт дерптского епископа Элерт Крузе Келлесский — лифляндские «дворяне-авантюристы». Это не моя беспощадная характеристика, так называют этих двоих историки. Они попали в плен в 1560 году под Эрмесом и появились здесь намного раньше, чем Генрих Штаден и Альберт Шлихтинг. В 1564 году они перестали считаться пленниками, получив от нашего государя лимит доверия. В опричнину Таубе и Крузе вступили поздно (в 1567 году) и прямой опричной деятельностью занимались мало, подвязавшись в сфере дипломатии. Таубе и Крузе разрабатывали проект вассального Ливонского королевства и вели от имени царя переговоры с магистром Ливонского ордена и принцем Магнусом. Однако наработки незадачливых авторов по привлечению ливонской аристократии на сторону русской власти с треском провалились. После неудачной осады Ревеля, Таубе и Крузе начали метаться. А после такой же неудачной попытки овладеть Дерптом в 1571 году, оба авантюриста приняли решение сбежать и подались на службу к Сигизмунду. Парочка начала активно выслуживаться, чтобы вернуть утраченное доверие. Что касается их литературных шедевров, то самым первым было написано послание литовскому наместнику Ливонии Яну Ходкевичу. Далее, в 1572 году, довольно паскудненькое произведение о жестокостях царя Ивана Грозного, которое по определению ряда учёных должно было дискредитировать царя в глазах христианской Европы. С произведениями Таубе и Крузе активно в своё время работал Н. М. Карамзин, но среди широкой публики, они известности не получили. Это была честная (если можно так выразиться) «заказная» работа, которая помогала Таубе и Крузе реабилитироваться и хоть как-то оправдать свои скачкообразные перемещения туда-сюда. Прекрасно, кратко и ёмко высказался по поводу их деятельности Д. М. Володихин:
«Таубе и Крузе сначала добились от царя больших почестей, но не «оправдали доверие» и, опасаясь за свою участь, подняли мятеж, окончившийся неудачей. Им оставалось перебежать к полякам. Там дуэту пришлось «отрабатывать» за совершенные на территории России художества (в том числе авантюрный проект подчинения царю всей Ливонии). У Таубе и Крузе были все основания для крайнего недоброжелательства и к государю, и к стране. Внимательный источниковедческий анализ обнаруживает в «Послании» фактические нестыковки и очевидную тенденциозность»[ix].
Оценки «творчеству» Таубе и Крузе историки дают разные. Многоуважаемый Н. М. Карамзин, с ожидаемым для его персоны рвением, использовал сей материал при составлении девятого тома «Истории государства Российского», представляя его «правдивым». Другой, не менее авторитетный историк Н.С. Арцыбашев, выступавший с критикой самого Карамзина, был о работе иностранцев крайне низкого мнения. Очень точно высказался М. П. Бестужев-Рюмин: «Видели они, конечно, много, но, зная, что они переходили от одной стороны к другой, едва ли можно придавать их рассказам значение несомненного документа». С. Б. Веселовский оценил данное произведение как малодостоверное: «Таубе и Крузе принадлежат, бесспорно, к самым недостоверным повествователям о казнях царя Ивана»[x]. Подчеркивает учёный явное незнание русского быта и русских традиций. Традиции Таубе и Крузе действительно не интересовали и особенности быта, в отличие от того же Генриха Штадена, не наблюдали. Данные авторы собирали сведения лишь о пытках и казнях. Чем страшнее – тем лучше. Реальность украшалась развесистой «русской клюквой», а события не связанные с опричниной, вообще не затрагивались. Сами Таубе и Крузе рук не марали, в репрессивных мероприятиях, скорее всего, не участвовали, предпочитая авантюры интеллектуального характера.
В целом, произведения Таубе и Крузе в рамках данной темы нам не нужны. Ибо эти два автора ни о ссоре Овчины и Фёдора, ни о самом Фёдоре не оставили ни слова. Есть лишь пара лаконичных упоминаний об Алексее Даниловиче как о руководителе опричнины. И это логично, поскольку А.Д. Басманов, А. Вяземский и П. Зайцев отвечали за набор кадров. Их необходимо было упомянуть в самом начале повествования.
Почему и для чего я решила включить лифляндских сочинителей в повествование? Ответом на этот вопрос может послужить высказывание Николая Константиновича Михайловского – русского социолога, публициста и литературного критика второй половины XIX века, одного из редакторов журналов «Отечественные записки» и «Русское богатство». Михайловский был близок к революционно-террористической народнической организации «Народная воля», и у него не было никаких оснований симпатизировать русскому самодержавию, в частности Ивану Грозному.
«Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьезы. Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают решительные выводы, не только не справляясь с фактами, им самим хорошо известными, а, как мы видели, даже прямо вопреки им: умные, богатые знанием и опытом люди вступают в открытое противоречие с самыми элементарными показаниями здравого смысла; люди, привыкшие обращаться с историческими документами, видят в памятниках то, чего там днем с огнем найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано черными буквами по белому полю»[xi].
Дело в том, что наши историки (в первую очередь Д. М. Володихин), говоря о Фёдоре Басманове, пытаются периодически ссылаться на нелестные характеристики Таубе и Крузе[xii]. Естественно, не приводя при этом никаких цитат. Да, Штадена или Шлихтинга тот же Володихин цитирует охотно. Никаких препятствий к этому нет. Но при отсылках на Таубе и Крузе, вы цитат не обнаружите. И это логично. И это ожидаемо. Хотя некомпетентно и просто подло. В чем проблема? В том, что таких цитат просто не существует. Но такие историки прекрасно знают, что большая часть широкой аудитории проверять не полезет. Всё же «профессиональный историк сказал!».
В этом вопросе можно поставить жирную точку. Если вы где-то встретили оборот «Таубе и Крузе говорили о Фёдоре…», можете смело перелистывать страницу, а то и откладывать книгу. Это всего лишь удручающая манипуляция, проведённая над сознанием доверчивого читателя. А сколько еще таких манипуляций проделает с вами господин историк, используя свой авторитет?
Александр Гваньини
«Описание Московии. Полное и правдивое описание всех областей, подчиненных монарху Московии, а также описание степных татар, крепостей, важных городов и, наконец, нравов, религии и обычаев народа». Публикация 1578 года
Александр Гваньини первоисточником не является. Однако это тот случай, когда необходимо показать рождение мифа. Если Таубе и Крузе ничего не написали о Фёдоре, но хотя бы были свидетелями происходящего во дворе, за окном, то Александр Гваньини, настрочивший очередной опус, украшенный «русской клюквой», в Московии не был ни разу. Зато в 1578 году опубликовал в Кракове свой литературный труд, являющийся всего лишь компиляцией материала из разных источников.
Итальянский дворянин Александр Гваньини родился в 1538 году в Вероне. В 1550-х годах переехал с отцом в Польшу, где поступил на военную службу к королю Сигизмунду II Августу. Служил ротмистром в войске Великого княжества Литовского. Владея пером и обладая необузданной энергией которую не удалось истратить в сражениях, Гваньини попытался найти себя на литературном поприще, в рамках «просвещённого европейского гуманизма». До Московии, как и положено подобным европейским гуманистам-теоретикам, автор ни разу не доехал. Создавая свой литературный шедевр, он основывался исключительно на чужих произведениях. Главным образом на «Записках о Московитских делах» Сигизмунда Герберштейна, побывавшего в Москве два раза, и «Кратком сказании о нравах и жестоком правлении тирана Московии Васильевича» А. Шлихтинга. С работой второго, по мнению специалистов, он мог ознакомиться ещё в рукописи. Считается, что Гваньини использовал сведения и других авторов. В том числе историки увидели очевидную связь с донесениями венецианского посла Амброджо Контарини, посетившего Москву в 1476 год, с запиской папского посланника голландца Альберта Кампензе, который также не был в Московии, но со слов своих родичей составлял план для папы Климента II обращения московитов в католичество (издано в 1565 г.) и с путевыми заметками итальянского писателя Рафаэля Барберини[xiii] (1565 г.).
Существует версия, что одним из первых переводчиков Гваньини мог быть сам князь А. М. Курбский. А судя по стилю работы, не удивлюсь, если беглый предатель ещё и консультировал. Чувствуется рука "мастера"! К счастью, восторженные либеральные времена, когда Гваньини считался авторитетным источником прошли, благополучно закончились на Н. М. Карамзине, который весьма активно (в силу политических пристрастий) продвигал «Описание Московии». Современная историография, давно относится скептически и к самому Н. М. Карамзину, не говоря о литературном «оливье» Гваньини. На сегодняшний день стало понятно, что сгодится данное «фантастическое» произведение лишь для любителей альтернативной истории, которым из-за умственной лени не хватает загадок в истории настоящей. Любителям грязных сплетен «Описание» тоже вполне подойдет. Даже среди собственных современников, Гваньини наталкнулся на резкую и справедливую критику. Соотечественник незадачливого компилятора купец Тедальди, который в Московии бывал, разнес «Описание» в пух и прах, признавшись, что не видел здесь ничего из того, о чём написал Гваньини. Автор весьма высокомерно судит о «московитах», предпринимает наивные попытки лезть во внутреннюю политику и решать, кто был казнен справедливо, а кто нет. Как я уже сказала, Гваньини в глаза не видел Московию, а Басмановых и подавно. Однако писатель-историк, который создавал свой труд по чужим работам, нарушать установившуюся традицию не стал и в качестве подтверждения «смертных грехов» Фёдора пересказал эпизод ссоры с Овчиной. При этом добавив несколько фантастических подробностей собственного сочинения, которых не было у возможного свидетеля Шлихтинга. Такое впечатление, что поговорить про Басманова-младшего хотелось очень-очень и сильно-сильно, но никаких иных сведений, кроме эпизода данной ссоры, у иностранцев не было (даже при наличии такого «серьёзного» консультанта, как князь Курбский). Фантазии у них тоже не оказалось.
Эпизод у Гваньини выглядит следующим образом:
«Эти зверские убийства он начал со знатного человека Димитрия Овчинина (сына известного Овчины, своего опекуна, который, будучи взят в плен в крепости Стародуб, умер в тюрьме в Вильне – столице Литвы)… Было это так: пригласил его великий князь под личиной дружбы с собой вместе отобедать и сам поднес этому Овчине большую чашу, полную меда, чтобы он за здравие великого князя осушил ее одним духом (по народному обычаю). Но тот уже охмелел и не смог выпить чашу даже до половины, и за это великий князь обвинил его в вероломстве, сказав: «Так-то желаешь ты мне, своему владыке, всякого добра? Так-то почитаешь ты меня, своего снисходительного государя? Раз ты здесь не захотел выпить за мое здоровье, ступай в мою кладовую, где хранятся разные напитки, там ты и выпьешь за мое благополучие». И несчастный, обманутый ласковыми словами великого князя, как будто искренними, отправился, уже хмельной, в кладовую, и там люди, наученные убить его, зверски удушили…
… Главная же причина его убийства была такова: великий князь покровительствовал некоему юноше по имени Федор, сыну знатного человека Басманова, с которым, противно природе (грех вымолвить), устраивал содом. Упомянутый же Овчинин однажды с ним побранился и среди брани (как это бывает) осудил греховные поступки, говоря: «Ты для государя устраиваешь позорные оргии, я же происхожу из знатного рода, и я, и предки мои служили и служим государю к вящей славе и пользе государства». Так вот, этот юноша, не стерпев поношения, плача пришел к великому князю и обвинил Овчинина в клевете. И с тех пор великий князь стал измышлять, каким образом лишить жизни Овчинина, пока не добился желаемого»[xiv].
Как мы видим, Гваньини разбирается слабо даже в собственном тексте. В прямой речи Овчины-Оболенского «содом» отсутствует. Его место занимают абстрактные «оргии», которые теоретически могли проходить при участии множества красивых, страстных и любвеобильных женщин на любой вкус. По какой же причине незадачливый литератор, путаясь в своих же сочинениях, вдруг приплетает «содом»? Кстати, атак ли уж виноват сплетник Гваньини? Имел ли он в виду нетрадиционную ориентацию? В те времена прекрасно помнили о многозначности данного явления. Вот несколько значений устойчивого выражения «Содом и Гоморра»:
1. Крайний беспорядок, суматоха, неразбериха, сильный шум и гам. «Каждый день в доме содом и гоморр. А придет, хмелен да распалится не в меру и кулакам волю даст». П. И. Мельников-Печерский. «Старые годы».
«Вот тут и ахнул кто-то из матросов: «Эй! Ваше благоутробие! Заткнись!» А потом и пошло! Крики: «Вон…» Свист в четыре пальца, - содом и гоморр!» (С. Н. Сергиев-Ценский «Утренний взрыв»).
2. Разврат, пьянство и т. п. царящие где-либо.
«…цимбалы да пляски – содом и гоморр». А.В. Сухово-Кобылин (напомню, что «цимбала» – это всего лишь музыкальный инструмент).
«Что это? Помилуйте, до чего безнравственность доходит: по ночам бегают, трубку курят… одна пьяная пришла. Содом и гоморр!». А. Ф. Писемский.
Символ «Содома и Гоморры» использовали отнюдь не для обозначения исключительно греха мужеложства. Хотя стоит ли обсуждать это на полном серьёзе? Перед нами текст, выполненный, словно с помощью плохой копирки. Драное лоскутное одеяло. Текст, автор которого не был в России, не был знаком с участниками данной истории. Более того, перевравший даже текст Альберта Шлихтинга (целиком исказив смысл).
Генрих фон Штаден. Публикации 1578 и 1581 гг.
Итак, ещё один иностранец – вестфалец авантюрист Генрих фон Штаден и его занимательные «Записки немца-опричника», представляющие собой презабавное чтиво о приключениях очередного иностранца в России. И на этот раз я без сарказма. Из всех упомянутых и неупомянутых иностранных произведений произведение Штадена единственное, которое я бы посоветовала читателю ради интереса. Оно действительно заслуживает внимания. В отличие от Шлихтинга Штаден никогда не был пленником. Он покинул польскую службу и перебрался на русскую землю примерно в 1564 году. Двадцатидвухлетний Генрих, выдав себя за писателя или подьячего, уже на границе завязал знакомство с наместником города Дерпта Михаилом Морозовым, который помог ему обустроиться. Знание языков привело Штадена в Посольский приказ, где он сгодился в качестве толмача. В дальнейшем Генрих выдал себя за аристократа, представил свидетеля (ему охотно помогал М. Морозов) и подал челобитную о наделении землей. Помогал ему и боярин И. Фёдоров, для которого Генрих перевел на русский язык немецкий «Травник». Штаден умел заводить связи, ему охотно помогали. Авантюриста в результате наделили землёй в Старицком уезде, том самом, где, по словам Штадена наместником станет Фёдор Басманов.
В России Генрих получил имя Андрей Владимирович и остался у нас на двенадцать лет. Чем бы ни занимался Штаден, его всегда интересовали заботы материальные – длинная монета да звонкий рубль. По сути, Генрих единственный из иностранцев, кто имел право в полной мере посетовать на негативные стороны русской действительности, ибо за минувшие годы столкнулся со всеми негативными проявлениями русского менталитета. История его жизни в России – классический пример поговорки «что русскому хорошо, то…».
Генрих меньше остальных писал о «сотнях трупов» и «медведях с балалайками» на улицах города. Не до того ему было. Зато с такими явлениями, как бюрократия, взяточничество, кумовство при решении важных вопросов, Штаден сталкивался регулярно. Особенности русской действительности очень часто тормозили дела иностранца, не позволяя двигаться так, как хотелось бы.
Штаден пробовал себя не только в толмачестве, но и в меховой торговле, открывал кабаки, а после крушения опричнины (незадолго до побега) даже завёл мельницу в Рыбинске[xv]. К чести Штадена стоит сказать, что он никогда не сидел на месте, после неудач долго не унывал и постоянно находился в движении. После провала очередного «прожекта», Штаден подался в опричнину с единственной целью – целью обогащения.
«Тут начал я брать к себе всякого рода слуг, особенно же тех, которые были наги и босы; одел их. Им это пришлось по вкусу. А дальше я начал свои собственные походы и повел своих людей назад внутрь страны по другой дороге. За это мои люди оставались верны мне. Всякий раз, когда они забирали кого-нибудь в полон, то расспрашивали честью, где – по монастырям, церквам: или подворьям – можно было бы забрать денег и добра, и особенно добрых коней. Если же взятый в плен не хотел добром отвечать, то они пытали его, пока он не признавался. Так добывали они мне деньги и добро».
«Отправляйся дальше и грабь Александрову слободу, заняв ее с отрядом в 2000 человек! За ней грабь Троицкий монастырь! Его занять надо отрядом в 1000 человек, наполовину пеших, наполовину конных!».
«Кликнув с собой моего слугу Тешату, я быстро взбежал вверх по лестнице с топором в руке… Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей».
«Когда я выехал с великим князем, у меня была одна лошадь, вернулся же я с 49 – ю, из них 22 были запряжены в сани, полные всякого добра».
Произведения Штадена оставляют привкус лицемерного морализаторства. Ведь грабил он и творил «беспредел» наравне со всеми, был полноправным участником налётов. Но когда пришло время сесть за литературный труд, попытался выдавить осуждение других. На страницах его воспоминаний, беззастенчиво уживаются обличения и похвальба собственными успехами, залог которых – цинизм и беспринципность. Дмитрий Михайлович Володихин прямо, без экивоков, называет Штадена «хитрым и жестоким наемником». Он же объясняет главную суть литературного прожекта, который был написан как инструкция по грабежу на территории России.
«Когда будет пойман великий князь, необходимо захватить его казну: вся она – из чистого золота… захватить и вывезти в Священную Римскую империю».
«В одной миле от него лежит Иосифов монастырь, богатый деньгами и добром. Его можно пограбить, а награбленное увезти в кремль»
Р. Ю. Виппер, оценивая личность самого Штадена отрицательно, дает его работам высокую оценку:
«Совершенно иной характер носит произведение Генриха Штадена, которое смело можно назвать первоклассным документом истории Москвы и Московской державы в 60-х и 70-х годах XVI века. Надо только приспособиться к изучению этого своеобразного памятника, в котором глубокие наблюдения, остроумные замечания, яркие и наглядные описания сплетаются с циничными признаниями автора в своих собственных подлейших поступках. Штаден вообще производит на нас жуткое впечатление личности, одаренной блистательными талантами и в то же время откровенно порочной и преступной…Острый глаз на окружающую жизнь знакомит его с московским бытом, с порядками и обычаями деревни, что и отражается в его замечательных картинках Москвы 60-х годов, его характеристике отношений между помещиками и крестьянами (между прочим, он отметил обычай «Юрьева дня»), его сценах судебной волокиты и т. д.: бытописатель он удивительный…».
С. Б. Веселовский, говоря о множестве слабых мест и путанице фактов, отмечает ценность сведений, особенно касающихся последнего периода существования опричнины.
Есть историки, в том числе Д. Н. Альшиц, которые ставят под сомнение тот факт, что Штаден был опричником. Если судить исключительно по тексту, не идентифицируя написанное с личностью конкретного автора, складывается впечатление, что составитель текста неплохо знал окружающий его быт, кто бы ни был этот составитель. Присутствует, безусловно, банальное для иностранца непонимание особенностей русских привычек. Но быт опричников описан достаточно точно, что подтверждено другими источниками. Штаден автор данного произведения или другой человек, важно то, что автор действительно был осведомлён о происходящем в «опричном братстве». Автор (будем считать, что это всё-таки Штаден) затрагивает самые разные вопросы, и по оценкам учёных, хорошо разбирается в различных сферах. Экономика, таблица рыночных цен, стратегическое значение Поморья, этнография, сельское хозяйство, финансы…У Штадена есть всё. Правда, всё это освещено лишь с негативных сторон, но информативность текста высокая и плотная.
Неизвестно, грозила ли Штадену какая-либо опасность после череды трагедий 1569–1571 гг. Новгородского погрома, набега татар, московского пожара, новых расследований, пересмотра рентабельности опричнины. Но блага жизни он явно получать перестал, кормушка опустела. А значит, существование в Московии потеряло всяческий смысл. Появилась необходимость беречь собственную шкуру. Нахватав всё, что смог унести, Штаден сбежал в 1576 году. Немного поскитавшись, оказался в эльзасском имении, принадлежавшем Георгу Гансу, который интересовался нравами Московии. По тем же причинам, что и другие иностранцы (стремление оправдать перебежки), зимой 1577 – 1578 гг., Штаден создает пространную записку «Описание страны и правления московитов». Как я уже сказала, произведение Штадена представляет собой что-то вроде плана по захвату Московии, с подробными инструкциями, как и что здесь грабить. Штаден предлагал объехав вокруг Норвегии и высадившись в Коле и Онеге, направить десант через Поморье, а далее… Далее описывал, какими богатствами отличается тот или иной край, город или монастырь. Естественно, для понимания, сколько можно унести с этого объекта и с какими сложностями столкнутся захватчики. Публикация произведения за границей датируется 1578 годом для императора Рудольфа Второго и 1581 годом для Юхана Третьего.
По характеристикам специалистов, в том числе С.Б. Веселовского, текст отличался литературной неумелостью и косностью языка. Профессору И. И. Полосину, который занимался переводом и подготовкой данного произведения для российской публики в начале XX века, пришлось знатно потрудиться, чтобы привести в приличный вид литературные изыски малограмотного иностранца и сделать текст пригодным для чтения и восприятия.
Итак, что же есть у Штадена по интересующей нас теме? Практически ничего. О Фёдоре у Штадена имеется всего два упоминания. Во-первых, замечательный эпизод, о котором мы говорили в книге "Фёдор и Алексей Басмановы. Пять веков без права голоса". Во-вторых, короткое и крайне абстрактное высказывание о судьбе отца и сына Басмановых после новгородского погрома: «...Алексей (Басманов) и сын его Федор, с которым великий князь предавался разврату (pflegte Unzucht mitzutreiben), были убиты». Вот, собственно, и всё. Ссору Фёдора и Овчины Генрих Штаден для своего произведения не использует.
Ну и тут хочется напомнить некоторым людям значение понятия «разврат».
«Разврат является отглагольным существительным, происходящим от глагола «вращать» и означает принудительный разворот в направлении, противоположном от «правильного». В церковно-славянском развраща;ть означало «увод прочь от пути истины». То есть, если кто не понял, это образное выражение, смысл которого «сбивать с истинного пути». Например, соблазнять пройтись по бабам или хорошенько напиться. Можно еще подбить сыграть партию в шахматы – бесовскую забаву, по мнению церкви. Страшно подумать, но запрет на шахматные игры присутствовал уже в XII – XIII вв. в древнейших Кормчих (Ефремовской, Новгородской).
«Разврат — испорченность нравов, низкий моральный уровень поведения, отношений». С.И. Ожегов.
«Развращать, развратить кого-либо, совращать с пути истины; искажать умственно, лжеученьем, или нравственно, склоняя на распутство, на дурную и преступную жизнь. Дурной пример всех развращает. Подкупность судей развращает народ. Пьянство вконец развращает (-ся, страдат. и возвр. по смыслу). Развращенье (ср. разврат м. действие по глаг. на ть, и сост. по глаг. на ся). Промышлять развратом. Ссора, вражда чрез третье лицо, по наговору. Развращенность ж. состоянье развращенного. Развратный человек, — жизнь и нравы, порочные, преступные, особенно распутные...». В.И. Даль.
Кроме шахмат, существовал целый ряд занятий, попадающих под определение «разврата» в значении «сбивать с истинного пути», «отступать от праведного пути»: астрология, астрономия, оккультизм, обычное сводничество. Ну, и, конечно, скоморохи! Тот же Курбский, обличая в своих произведениях различные бесовские утехи, «развратом» называет не чьи-то половые отношения, а танцы со скоморохами, пьянство и карты. Скоморохи в принципе являлись камнем преткновения. Необходимо понимать, что в пору правления Иоанна и ранее, те самые "царские пиры", которые якобы осуждались за разгул, ничем особенным не являлись. Осуждались не сами пиры, а некоторые элементы этих пиров – и прежде всего "кощунники" скоморохи, которые в целом блоке исповедальных листов постоянно стоял рядом с колдунами, колдовством и язычниками. Само колдовство также занимает верхушку хит-парада древнерусских грехов. Как в плане осуждения, так и в смысле популярности данного греха. К колдунам обращались и простые миряне и великие князья. Со слов Курбского Иван Грозный «собирал» из дальних стран «чаровников и волхвов». Это, естественно, не могло нравиться церкви. Впрочем, как и любовь Грозного к скоморохам и прочим дударям. Грубый насмешливый юмор, основанный на перевертышах и "переворачивании" реальности, осуждался как греховный, поскольку часто подвергал сомнению и лишал должного ореола благолепия то, что почиталось в традиционной культуре: посты, книги, самого человека как образ и подобие Божие. Всё это осуждалось, порицалось и попадало под статью "разврат".
Ну, а прежде всего, в эпоху Грозного определение «разврата» использовалось в контексте религиозных ересей, а не сексуальной распущенности. «Развратниками» называли Яна Рокиту, Матвея Башкина, Феодосия Косого. Подобное изменение значения понятий единичным не является. В эту же эпоху «воровством» могли назвать неповиновение властям, измену и прочие политические преступления[xvi], а отнюдь не вспарывание кошельков на рынке.И только в современном языке понятие «разврат» сузилось и стало обозначать склонение к порицаемым сексуальным действиям.
Дословный же перевод Штадена звучит как «употребляемый для блуда/используемый для блудодеяния»[xvii]. И здесь тоже чего-то «эдакого» искать не приходится.В религии определение «блуда» с содомией связано в последнюю очередь. Понятие «блуд» включает в себя широкий список вариантов осквернения тела (как следствие – души), с важной особенностью, которую сложно обойти, – это всегда неверность выбранному (законному) партнёру. По религиозным канонам, блуд – это:
1) физическая близость лиц, не состоящих в законном браке;
2) всякое уклонение человека от Божьего промысла о нем, идолопоклонство неверие. Является второй из восьми главных страстей. Грех супружеской измены называется прелюбодеянием;
3) блуд как искажение отношений между полами и заложенной в них Божественной цели есть грех, ибо он предполагает лишь достижение чувственного взаимонаслаждения. Проявляясь в виде помысла, страсти, развращающих слов и т. п., блуд посягает на чистоту и целомудрие человека;
«Блудодеяние – разврат телесный и неверность Богу, которая по аналогии с неверностью супружеской является вероломным и незаконным актом, оскорбляющим любовь и милость Божию».
«Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф 5: 27–28).
«Нет подлинно ничего постыднее человека, который блудодействует после брака». Свт. Иоанн Златоуст.
«Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа. Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу. Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Кор 7:2-5).
«Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог» (Евр.13:4).
Блудити — заблуждаться, ошибаться, уклоняться от истины; прелюбодействовать, распутничать (СлРЯ XI —XVII вв. М., 1975. Вып. 1. С. 244).
Как мы видим, блуд – это, прежде всего про брак, супружескую чистоту, чистоту души и наоборот. Вообще про чистоту, за которой так следила церковь. Кроме этого, слово «используемый» — страдательное причастие несовершенного вида настоящего времени от глагола «использовать». По классификации А. Зализняка: "…Средства, используемые для достижения цели…который используют; который используется для…"
Даже с точки зрения языка, здесь речь не может идти о партнере.
И «разврат» Шлихтинга и «блуд» Штадена, самых главных очевидцев и свидетелей происходящего, очень широкие понятия. Прежде всего, применяемые к блуду вполне традиционному. А в XVI веке, повторюсь, к блуду относилось очень многое: секс в запрещенные церковью дни (а таких дней было очень много!), растление девиц (что логично), секс с иноверцами, ряд сексуальных поз (некоторые приравнивались к язычеству). Оральный, анальный, мануальный секс, даже обычные для нас сейчас поцелуи «взасос», сон без ночной одежды и так далее[xviii]. Церковники подробно расспрашивали о проступках в половой сфере. Существовал ряд вопросников с весьма подробным описанием пунктов. «Наблудить» можно было как угодно. Ну и самый важный нюанс. После изучения многочисленных опросников, ученые смогли сделать вывод о том, что в большинстве случаев, под блудом подразумевалось уже упомянутое колдовство.
***
«Писанину» иностранцев можно ругать до бесконечности. Обличать откровенную пропаганду (которой предостаточно) и приводить отрицательные (при этом аргументированные) оценки крупнейших учёных, которые давно разобрали все эти произведения по косточкам, обозначили слабые места и проблематику. Л. М. Сухотин отметил, что иностранцы приблизительно в одно и то же время, совершенно одинаково осветили опричнину. При том, что сами иностранцы – все-таки живые люди, с разными характерами, нравами, мировоззрением. И такой результат действительно подозрителен и наводит на самые разные мысли. Пропаганда как явление и как приём, использовалась во все времена и всеми сторонами. Русское правительство также этим методом не брезговало. В 1572 году, литовский посол сетовал на то, что Грозный распространяет глумливые письма на немецком языке против короля Сигизмунда II. Правительство Иоанна этого не отрицало.[xix] Стоит ли нам, просвещённым потомкам из двадцать первого века, воспринимать данные источники серьёзно, без скептической усмешки? Вряд ли.
Очень правильным вопросом задается Р. Ю. Виппер: «…Иное дело теперь, когда свидетельства XVI века появились перед лицом исследователей, работающих марксистским методом, выясняющих производственные отношения, классовое деление общества и классовую борьбу, изучающих правительственную политику в связи с социальным движением. Как раз для успешного исследования истории XVI века, и особенно политики Ивана Грозного, следует вспомнить выставленный И. В. Сталиным еще в 1913 г. и облеченный в классическую формулу основной тезис: "В России роль объединителя национальностей взяли на себя великороссы, имевшие во главе исторически сложившуюся сильную и организованную дворянскую военную бюрократию". Возможно ли, чтобы современный ученый, имея перед собою такую серьезную и сложную задачу, поддался наивной концепции авантюристов XVI века, основанной на сплетнях, собранных самыми сомнительными в морально-политическом отношении людьми из проживавших в Москве иностранцев, можно сказать, профессиональными предателями?»
И, тем не менее, если разложить перед собой цитаты (да ещё и соблюдая хронологию), становится предельно ясно, что не так уж в беде Фёдора иностранцы виноваты. Это наши современники (с лёгкой руки историков), сумели переврать уже ангажированные откровения свидетелей происходящего. Всё ради того, чтобы найти в истории пикантные эпизоды и притянуть за уши желанную (для некоторых) тему содомии. Тот же Д.М.Володихин, говоря о Фёдоре, считает что «…слова Шлихтинга и Штадена, у которых не было явных причин питать предубеждение против Басманова, должны быть приняты во внимание»[xx]. Во-первых, такие призывы смешно слушать после того, как сам Дмитрий Михайлович неоднократно проехался по всем иностранцам катком. Но, как только ему потребовалось лишний раз пнуть Фёдора (а Дмитрий Михайлович, очевидно, питает к младшему Басманову нездоровой природы злость), он мгновенно решил к Шлихтингу и Штадену прислушаться. Да еще и высказывания Таубе и Крузе приплести, коих не существует. Во-вторых, всё-таки, давайте прислушаемся к самому Дмитрию Михайловичу и «примем во внимание» всё то, что говорили сами иностранцы. Только не переиначивая их воспоминания.
Князь Андрей Михайлович Курбский
Никогда не врут так много, как после войны. Князь Курбский в своем памфлете «История о великом князе московском», написанном не чернилами, а желчью, полностью подтвердил эти слова[xxi]
Виталий Пенской
Вот мы и добрались до «тяжёлой артиллерии». До человека, который на самом деле капитально испортил посмертную славу Басмановых, Грозного и других бывших соотечественников. Как же правильно представить эту персоналию, чтобы не выдать злого сарказма и соответствующего отношения к светлому князю, обладающему (без сомнения) рядом достоинств? Хорошо, пусть будет так: Андрей Михайлович Курбский – истинный аристократ, антагонист Ивана Грозного, большой друг земских бояр, талантливый военный, способный литератор и борец «за всё хорошее против всего плохого». Одним словом, колоритная личность, заслуживающая внимания.
А если без сарказма? Беглый воевода, диссидент, ренегат, предатель Отечества, флагман либерализма средневековых времен (когда такого термина ещё не существовало) и специалист по «троллингу» в рамках эпистолярного жанра. Он же главный «сплетник всея Руси», генератор иносказательно-витиеватых мифов о том, кто с кем пил, плясал и прелюбодействовал на другом конце света. Обладатель голубых глаз, которые, по мнению Ивана Грозного, опиравшегося на «Тайная тайных, или Аристотелевы врата» «стережися всякого, имуще оно зекро», честному человеку принадлежать не могут. Пословица «врать на голубом глазу» могла бы стать девизом А. М. Курбского, нацарапанным на фамильном гербе (вместо изображения льва).
О влиянии Курбского на потомков, я много говорила в основной книге. По замечанию А.И.Филюшкина, такое влияние возникло из-за того что изначально Курбский стал для потомков «литературным героем». Личностью образной, окруженной мифами. В целом, Филюшкин считает, что случилось то же самое, что с остальными: собирательный образ князя вытеснил образ реального боярина и воеводу XVI века, при этом изгибаясь в зависимости от политических взглядов читателя. Верная мысль и знакомая картина, не правда ли? Вопрос в том, пострадал ли сам Курбский в отличие от тех, на ком он оттоптался? Вряд ли. Даже Филюшкин уважительно относится к тому чьё «мифотворчество» разбирает. Создание положительного образа началось еще в XVII веке в Речи Посполитой, а использование его произведений носило «привкус литературного скандала».[xxii] Своего рода история, альтернативная официальной, история на злобу дня! В Петровское время после первых попыток использовать наследие Курбского, его работы не нашли широкого отклика. Главным «популяризатором» творчества князя стал Карамзин, воспевший образ борца с деспотизмом. Далее последовала литературная обработка. Б. М. Федоров, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин… Безусловно, из-под пера деятелей эпохи князь выходил честным, доблестным, другом Иоанна, непонятым спасителем Отечества, любимцем народа, справедливым дальше некуда и так далее. Восторг, панегирики, восхищение! Пройдет много лет, и (ожидаемо) к образу Курбского вернутся даже в СССР, в период «оттепели» (стихи О. Чухонцева). В XXI веке, когда «проклятый сталинский совок» с его репрессиями развалился, князь, конечно же, стал флагманом нового либерализма и новым идеалом новых «беглецов в Грузию»!
Я не буду рассказывать всю биографию князя, так как эта тема для отдельной книги. Таких книг написано много, поскольку личность Курбского всегда интересовала не только его сторонников, но даже противников. Пусть этим и сейчас занимаются другие. Коснусь лишь некоторых фактов.
Андрей Михайлович когда-то действительно был близок если не с царем, то к царю. Он входил в число первых советников и в состав так называемой «Избранной рады» вместе с Алексеем Адашевым и Сильвестром. Участвовал во всех военных походах, о которых позже оставил весьма дельные и полезные воспоминания. Курбский обладал и доблестью, и самолюбованием в равных долях. Возможно, в этом есть определённая гармония. Именно такой гармонии, мы, собственными руками лишили Басмановых. Не князь. Мы. Ровно как лишили самоуважения себя, позволяя негодяям втаптывать в грязь наших общих предков.
Андрей Михайлович Курбский придерживался позиций нездорового либерализма и гуманизма, дружил с удельным двором Старицких и с фанатичным подобострастием поддерживал всех, кто жил с оглядкой на «заграницу».
В 1560 г. Курбский был назначен главнокомандующим русскими войсками в Ливонии, но в этот жизненный период удача отвернулась. В августе 1562 года, он потерпел поражение под Невелем. Возможно, немилость грозила уже тогда, но ранение, полученное в ходе сражения, отсрочило опалу. Тучи над княжеской головой стали сгущаться незадолго до полоцкого похода, в котором он занял по обыкновению достойное место. Место было достойным, но прежнего доверия князь лишился. Курбского теснили молодые и дерзкие. Может не все молодые, но дерзкие точно. А самое главное, поддерживающие амбициозные планы царя, относительно новых завоеваний.
После полоцкого похода Курбский получил назначение наместником в Юрьев Ливонский (Дерпт). Должность почётная, но трудная. Необходимо отвечать за все, что происходило на оккупированной территории Ливонии. Вспомнив судьбу Алексея Адашева, сосланного в Юрьев и бесславно окончившего там свои дни, князь воспринял новое назначение как знак немилости и грядущей опалы. Точные причины изменения отношения царя к Курбскому ученые назвать затрудняются. Р. Ю. Виппер считал, что незадолго до опалы А. М. Курбский проявил небрежность и неисполнительность, что нарушало военные планы Ивана. Перечисляют как военные неудачи, так и гельметское дело, близость со Старицкими, которые, как мы помним, сами оказались в немилости летом 1563 года и дружбу с еритиком старцем Артемием, т. е. религиозные мотивы. Даже старые связи с низложенными временщиками из «Избранной рады». Последний пункт весьма сомнителен, поскольку Сильвестр и Адашев потеряли свое положение задолго до событий 1563–1564 гг. А некоторые учёные склонны думать, что никакой опасности вовсе князю не грозило. Р. Г. Скрынников подчёркивал, что ещё в полоцком походе Курбский выполнял весьма почётное задание – командовал сторожевым полком (авангардом армии) и находился на опасных и ответственных участках под стенами Полоцка. А ведь он был послан в Юрьев сразу после похода! Что и когда успело, в таком случае, измениться? Признаки грозы – всего лишь плод воображения князя, склонного к подозрительности. У страха, как известно, глаза велики. Тем не менее, А. И. Филюшкин обращает внимание на письмо короля Сигизмунда II, в котором тот благодарит витебского воеводу М. Ю. Радзивилла за старания, приложенные относительно Курбского. Упоминания этого послания и других имеются в документах 1590-х годов. Ученый считает, что в переписке с врагами русского государства Курбский состоял уже в январе 1563 года. О «сманивании» Курбского пишет в своей поэме о Радзивиллах «Радвилиада» Ян Радаван. Также Филюшкин предполагает, что эта переписка была частью самой первой попытки сманивания бояр в Литву[xxiii].
Прибыв в Юрьев (Дерпт), Курбский решился на побег. В апреле-мае 1564 года, оставив жену (возможно, с ребёнком), он бежит (по определению П. А. Садикова) «с самого театра военных действий». Как сложилась судьба супруги, останется для князя загадкой. Видимо, получать такие сведения сложнее, нежели о том, с кем спит Басманов-младший. Бывший воин Отечества по предварительному сговору с Сигизмундом и гетманом Радзивиллом переметнулся на сторону врага. Бежал он ночью, едва ли не через дырку в заборе. Если совсем точно, спустился по веревке с высокой крепостной стены и в сопровождении нескольких верных слуг ускакал в Вольмар, где его должны были встречать. И. Я. Фроянов подчеркивает, что данный побег не был продиктован эмоциями или внезапным страхом за свою шкуру. Об этом же говорят А. И. Филюшкин и П. А. Садиков, многократно подчеркивая продуманность решения и тщательную подготовку. Очевидно, что князь готовился заранее. Бегству предшествовали длительные секретные переписки и переговоры с польско-литовской стороной, в частности с Н. Ю. Радзивиллом и Е. Воловичем. Лишь убедившись в том, что ему будут оказаны выгодные милости и почести, князь решился. В результате переговоров соглашение было достигнуто.
Каковы были последствия побега? Множество людей, связанных с беглецом, пострадали в процессе расследования инцидента. Участь их оказалась незавидной. Возможно, данный скандальный случай повлиял на ускоренное претворение в жизнь опричных реформ. К сожалению, бежал не просто человек, как сказали бы на современном сленге «noname». Бежал военный высшего руководящего состава, крупный политик и советник государев. В дальнейшем Курбский воевал на вражеской стороне. Против нас. Против своей страны, которая его вырастила.
У борца «за правду» в «свободной Европе» что-то пошло не так. На новой Родине князю пришлось перенести ряд постыдных лишений. Не получив обещанные блага и преференции, потеряв даже имеющееся, обобранный Курбский всё же заделался «борцом с тиранией». Но, как справедливо заметил Дмитрий Володихин, чтобы сражаться с кем-то, сидя на безопасном расстоянии, много смелости не нужно.
Уже находясь среди единомышленников в Литве, Курбский, по характеристике И. Я. Фроянова, сумел отличиться непокорством, нежеланием подчиняться королю и властолюбием. Его крестьяне неоднократно учиняли разбой в Смедыне, но приказ короля возместить ущерб, учиненный во время одного из таких набегов, тамошнему магнату[xxiv] Курбский проигнорировал. Князь и его люди самовольно творили расправу. Известен случай, когда урядник Курбского устроил самосуд, поместив без официального разбирательства должников в яму с пиявками, предварительно отобрав у них торговые лавки. Добиться освобождения людей удалось лишь через полтора месяца, когда вмешались власти. И то, не с первой попытки. Урядник князя игнорировал все официальные уведомления и приказы явиться в суд. Этот и другие эпизоды войны Курбского с соседями, частично описанные самим же князем в «Сказаниях», прекрасно характеризуют «борца за правовое общество», делая его невероятно похожим на наших современных либералов. Хотя… Будем справедливы. У современных либералов нет ни отваги Курбского, ни его военных талантов. Сравнивать две эти величины, всё равно, что сравнивать аристократа и стаю вшей.
Курбский посвятил себя служению польской короне. Лишившись прошлого положения и старых благ, князь, естественно должен был зарабатывать новые. По его науськиванию король натравил на Русь крымских татар, затем послал свои войска к Полоцку. В дальнейшие планы князя входило набрать себе армию (выпросить у короля, конечно же) и идти на Москву. В том же 1564 году он командовал войском, громя область вокруг Великих Лук. Именно благодаря Курбскому, который хорошо знал местность, русское войско было загнано в болото и побито. После этого Курбский получил права на Ковельское имение. В 1579 году он собирал отряд для похода против московитов в войске Стефана Батория. Это взаимодействие помогло Курбскому снять с себя ряд уголовных дел, в которые он умудрился попасть. И даже со Стефаном Баторием Курбский через какое-то время испортил отношения.
В 1581 году князь должен был участвовать в наступлении на русских, но его остановила болезнь. Как считает Филюшкин, влияние Курбского на отношения Великого княжества Литовского и Московского государства сильно преувеличили в литературе, однако это влияние было. Он являлся своего рода консультантом по московским вопросам.
Своими скандальными высказываниями в адрес Ивана Грозного и его первых советников Курбский выпускал пар и сводил счёты с неприятными лично ему людьми. Неприятными по субъективным причинам. При этом Андрей Курбский никогда не рисковал собственной головой. В отличие, например, от митрополита Филиппа, который пошёл против воли царя и был низложен. В отличие от А. Д. Басманова, вставшего на сторону Новгорода и тем самым рискнувшего благополучием всего рода. Даже в отличие от князька Димитрия Овчины, решившегося сказать в лицо царскому ближнику то, что субъективно считал правдой. Сидя в тепле и уюте, далеко от подвалов, пыточных и холодного течения Волхова, куда скидывали трупы во время погрома, он периодически досаждал соседям и «занимался изящной словесностью», выбрав литературу в качестве оружия борьбы «за справедливость».
Если говорить о правдивости сочинений Курбского, то князя можно смело назвать «передовиком по изготовлению сплетен». Ученые до сих пор ломают голову над множеством загадок, которые оставил потомкам князь, нестыковок и головоломок. С. Б. Веселовский подчеркивает, что стоит относиться к сочинениям князя критично и осмотрительно[xxv]. Филологически и литературно, переписка Грозного и Курбского ценится очень высоко. До сих пор тщательно изучается и входит в число литературных памятников, но… Кто же мешает изучать тексты как литературные памятники, блестящие с точки зрения эпистолярного жанра? Литература есть литература. Читать Курбского легко и забавно. Переписка вызывает живые эмоции, стимулирует думать и размышлять. Но кому придёт в голову изучать историю войны 1812 года по роману Л. Н. Толстого «Война и мир», несмотря на то, что это шедевр отечественной литературы? Для изучения истории есть документы, летописи и другие объективные источники. Учитывая всё вышесказанное, стоит подчеркнуть, что полагаться на объективность оценок Курбского, которые он даёт своим современникам, оставшимся на бывшей Родине подле царя, неосмотрительно и глупо (скажем прямо!). Даже злобненькие пасквили Штадена и Шлихтинга более достоверны.
В список «достойных людей» (по мнению Курбского) априори входили лишь противники, оппоненты и враги Ивана Грозного. Что-то вроде «хорошие сапоги – надо брать» или «твой враг – мой друг». Причин любить Басмановых у князя не имелось. Дерзкое возвышение Алексея Даниловича, естественно, оттесняло от кормушки предыдущих соратников и фаворитов. Ласкатели, кромешники, бесы, полк сатанинский – это все о новых сподвижниках Грозного.
«Ласкатели – специфическое определение Курбского. Им он обозначает политические силы, стремившиеся, по его мнению, воздействовать на чувственную, «животную» часть души И. Грозного, которая способна воспринимать лишь язык лести и ласки, но глуха к доводам разума. В отличие от ласкателей Избранная рада взывает к разуму царя, ее язык – это не лесть, а мудрый совет. В душе Ивана Грозного, полагает Курбский, постоянно происходит борьбамеду разумной и чувственной её частями, результаты которой оказывают существенное влияние на судьбы страны»[xxvi].
На всякий случай напомню, что определение «ласкатели» не имеет никакой сексуальной коннотации. Ласкатели – это синоним слова «льстецы».
Вот теперь, зная немного о самом князе, можно погрузиться в дурно пахнущее болотце его творчества. Начнём, пожалуй, с легендарной переписки, дабы развеять один из основных мифов любителей «содомии», которые в угоду своим влажным фантазиям умудрились даже А. М. Курбского извратить на пустом месте.
Первое письмо написано князем в 1564 году, после побега. Второе датировано 1577 годом, последнее сентябрем 1579 года. Переписываясь, Курбский и Грозный, скорее всего, не догадывались, что их письма станут литературным памятником. Да и переписывались они не для публики – это всего лишь приватная переписка двух частных лиц. Не более. В этом и заключается основная специфическая особенность данного источника информации: завуалированность и постоянное отсутствие имен. Несомненно, государь и крупный политик в процессе общения соблюдали определенную осторожность, но не это главная причина недосказанности. Два человека, два современника, некогда состоявшие в тесной дружеской связи, переписывались о том, что было хорошо знакомо каждому из них. Отсюда недоговорённость, расплывчатость, иносказательность. Ни у Грозного, ни у князя не было необходимости уточнять даты, имена, события, места, обстоятельства. Вспомните собственные переписки с близкими друзьями.
Оба прекрасно знали – собеседник поймёт, о чем или о ком идет речь в том или ином литературном обороте или витиеватой метафоре. Любые прямые указания в письмах на конкретных людей чаще всего отсутствуют. Тем более на Басмановых. К чему же любят цепляться сторонники версии нетрадиционной ориентации царского фаворита? К знаменитой фразе Курбского о жрецах Крона:
«Хвалишься ты в гордости своей в этой временной и скоропроходящей жизни, измышляя на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, словно жрецы Крона».[xxvii]
Именно эту фразу, без указания имен, ситуации и обстоятельств, нежно и страстно полюбили почитатели «содомского греха», науськанные бесом порока, а точнее, бесом дурости. Благодаря художественным фильмам и книгам, где муссируется тема содомии, определенная категория людей построила на основе высказывания версию о том, что Алексей Данилович Басманов был опытным сутенёром и подложил развратнику-царю собственного сына. Некоторым эта версия даже кажется возбуждающе-привлекательной, заслуживающей не просто внимания, а сочинения многочисленных фанфиков «слешевой» (гомосексуальной) направленности, где подобная расстановка сил является зачином последующего сюжета. Удивляет изощрённость сознания. Дело даже не в том, что в абзаце полностью отсутствуют имена. А в том, что изначально сама легенда о Кроне, кроновых жрецах и детях лишена всяческого эротического подтекста. В древнегреческой мифологии Крон – титан, свергший и оскопивший по наущению своей матери Геи отца Урана и женившийся на собственной сестре Рее. Ему предсказали, что его также свергнут собственные сыновья. Точнее, кто-то из них. Поэтому Крон проглатывал своих новорождённых детей, пока жена не обманула его. Когда подошла очередь очередного ребенка, супруга дала проглотить вместо новорожденного Зевса, завёрнутый в пелёнки камень. Впоследствии именно Зевс напоил Крона волшебным питьем, отчего тот отрыгнул проглоченных детей. Те объявили войну Крону, которая спустя десять лет закончилась его поражением и заключением вместе с титанами в Тартаре. Выражение «жрецы Крона» не является устойчивым. Это не идиома и не фразеологизм. Оно отсылает к мифу целиком, а не к его элементу. Данная легенда связана с жестоким уничтожением своего порождения и продолжения. Никакого эротизма в данной легенде нет, и не было никогда. Чтобы увязать данную легенду с «интимным фаворитством», нужно обладать крайне нездоровой психикой.
А. И. Филюшкин подчёркивает, что на Руси существовала вариация мифа о Кроне[xxviii], однако разница двух версий заключается лишь в мелочах. Учёный пытается понять, к какой семиотике образа Крона обращается Курбский, но есть ли в этом большой смысл? Оба варианта лишены эротики, тем более нетрадиционной. Сильного же расхождения в восприятии легенды у человека XVI века и XXI века также быть не может. Легенда за истекшие столетия не поменялась, ее смысл – тоже. Тем более в шестнадцатом веке с подобным материалом обращались почтительно, на свой лад не перекраивали. О чем можно рассуждать на полном серьезе, если в письме от 1577 года А. И. Полубенскому Грозный снова прибегает к образу Крона: «…ваша же надежда – Кронос и Зевс и другие, о чем мы говорили выше, – оказалась напрасной…»[xxix]. Учитывая обстоятельства ситуации, связанной с А.И. Полубенским (исключительно политические), становится понятно, что данный образ и сравнение, снова не про эротику. Здесь «Крон» – сила, враждебная христианству, отступление от веры.
Самое очевидное, лежащее на поверхности, это уничтожение царём – Кроном своих детей – подданных. Политическая трагедия, в полной мере разворачивалась на глазах людей XVI века. В другом своем произведении («История о великом князе московском»), Курбский раскрывает мысль шире в контексте пресловутого отцеубийства, присовокупляя к имени Фёдора еще и имя Прозоровского, якобы убившего брата. Ещё одна гнусность, но лишний раз подчеркивающая, что сам Курбский не вкладывает в легенду эротического подтекста.[xxx] А мы-то, спрашивается, куда в таком случае лезем?
Существует мнение, будто выпад Курбского царь проигнорировал. Даже учёный А. И. Филюшкин, потрудившейся на ниве разоблачений самых разных мифов, созданных князем, высказывает свое удивление на тему того, что, парируя каждое обвинение, на данный пассаж Иоанн ответил невнятно. Многим хочется трактовать это как «молчание – знак согласия». Это преувеличение. Царь на выпад ответил. И даже весьма развернуто: «Насчет Кроновых жрецов ты писал нелепости, лая, подобно псу, или изрыгая яд, подобно ехидне: родители не станут причинять своим детям таких страданий – как же мы, цари, имеющие разум, можем впасть в такое нечестие? Все это ты писал по – своему злобесному собачьему умыслу»[xxxi].
«А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв…»[xxxii].
Не слишком ли "масштабный батл" (как сказали бы сейчас), если речь идет об «интимной связи»?
И вот что предположил историк В. Б. Кобрин:
«Скорее он имел в виду казни бояр как отмщение за ее гибель. В «Истории» Курбский объяснял, между прочим, разгром избранной рады тем, что «презлые» оклеветали Сильвестра и Адашева, «аки счеровали» ее оные мужи. Однако ни в официальной летописи, ни в Первом послании Курбского ничего не говорится об убийстве Анастасии: царь обвиняет Сильвестра только во вражде и в лишении ее какой бы то ни было помощи во время болезни. Может быть, возлагая на друзей Курбского ответственность за гибель «юницы», царь и имеет в виду, что из-за такого обращения с ней они стали косвенными виновниками ее гибели…».
Попытка связать «кроновых жрецов» с Басмановыми имеет корни не в историографии, а в искусстве. Фёдора Басманова как erzats царицы Анастасии для безутешного вдовца придумал режиссер С. М. Эйзенштейн. Мысль, которую хотел донести в своём произведении режиссер, «Фёдор – эрзац (в значении замещение) Анастасии». Он становился той самой жертвой, которую приносил отец, подкладывая своего сына государю. Образ Анастасии Эйзенштейн использует для реализации карамзинской концепции «о двух Иванах» (хороший Иван при жизни Анастасии, плохой – после). Режиссер тасует события в фильме, нарушая реальную хронологию и истинный ход событий. Основная деятельность исторического Фёдора в зрелом и сознательном возрасте пришлась на царствование другой царицы – темпераментной кабардинки Марии Темрюковны (Кученей). Которую, к слову, оппоненты государя не очень-то любили (как и всю её родню).
Анастасии не стало в 1560 году. Через год Иван сочетал себя новыми узами брака. К моменту, когда юный Фёдор подрос, заступил на службу и стал готов хоть для каких взаимоотношений, Иван давно уже не был безутешным вдовцом, да и скучающим в присутствии новой жены мужчиной тоже. В любом случае, если государь и не был в восторге от новой супружницы Марии, связь «Анастасия – Фёдор» искусственная, пролезшая в сознание людей из мира кино. Фёдора и Анастасию по определению ничего не связывало. А между смертью государыни и зрелостью Басманова-младшего лежит довольно солидный временной промежуток. Сомнительно, что к 1562–63 гг. царь, имеющий множество возможностей, был настолько безутешен, что кинулся утешаться к юному мальчику. Тем, кто видит в легенде о Кроне гомосексуальную эротику, стоит поменьше смотреть фильмы С. М. Эйзенштейна, с его тонкими и завуалированными играми в «ersatz Анастасии» на уровне двадцать пятого кадра и лёгкими намеками на потенциальное совращение малолетнего. Ибо подобное кино до добра не доводит не только тех, кто его снимает, но и кто его смотрит. Грязь в сознании и в душе вообще до добра не доводит.
Если пуститься в длинные философские размышления либерального толка, отставив в сторону такие понятия как «служение родине», «защита Отечества» и т. д., можно было бы набрести на жестокую мысль о том, что крупный политик Алексей Данилович, по сути, принёс сына в жертву. У Фёдора вряд ли был большой выбор куда податься и чем заниматься после наступления совершеннолетия. Его путь отличался четкой определенностью с самого начала. Он родился в семье служилой аристократии, став новиком, оказался в эпицентре всех политических проектов своего отца. Нужен ли был Фёдору пресловутый выбор, о котором бредят либералы и гуманисты всех времён, считающие психологию человека, готового служить Родине с радостью, рабской? Сознание человека, мужчины, выросшего в семье, где служение Родине есть норма, им не понять. С другой стороны, собственных битв, Фёдору явно не хватило. И, возможно, будь он волен выбирать, то выбрал бы не служение при дворе, а дальнюю засеку и рубежи, где звенят сабли, полыхают пожары и наступают татары. Где честное "прямое дело". Глядишь, и пожил бы в самом деле дольше.
Как уже было сказано, и революция и любой политический проект всегда пожирают своих детей. Кстати, данное выражение, приписанное трём разным авторам, всё та же отсылка к мифу о… да, снова к мифу о Кроне, а не к эротическим мифам. В любом случае, прибегая к образу Крона, Курбский, скорее всего, имел в виду политическую ситуацию и проецировал миф на имеющиеся жертвы и жертвы будущие. Под «детьми» можно подразумевать не только конкретных персон из земщины, но и народ в целом. Можно даже «опричнину». Которая, сперва, будет уничтожать изменников, а потом «съест» самих опричников. Причём начнёт со своих создателей. Подобное колесо уничтожения вечно. С. Б. Веселовский в образе Кроновых жрецов видит откровенный политический террор: «…оправдываясь перед Курбским в «Кроновых жрецах», т. е. в опалах и казнях»[xxxiii]. И.Я. Фроянов своей работе «Грозная опричнина» также говорит о «кроновых жрецах» из письма Курбского исключительно в политическом контексте, причем ограниченного периода – периода Избранной Рады. Я.С. Лурье также отвергает всяческие домыслы о чувственных утехах с мальчиками, подчеркивая то единственное очевидное, что содержится в тексте, – казни бояр. Впрочем, в этом моменте представители советской историографии держатся на достойном уровне. Чего нельзя сказать про историков последующих поколений.
Надеюсь, что в истории «кроновых жрецов» мы поставили жирную точку. А теперь немного о другом произведении А. М. Курбского «История о великом князе Московском». Данное произведение было закончено к лету 1573 года (Филюшкин называет промежуток начало 1580–х) и по характеристике Д. С. Лихачева, является чем-то вроде продолжения эпистолярной полемики, хотя носит уже не личный характер. Из несомненных плюсов – повествовательная сторона о военных походах. Это действительно выпуклое чтиво, достойное внимания. Из всего остального…Написана «История» в период польского бескоролевья (междуцарствия) после смерти Сигизмунда II. Перед Курбским стояли цели и задачи обычного пропагандиста. Среди польской и литовской шляхты кандидатура Ивана Грозного[xxxiv] пользовалась популярностью. Когда Курбский взялся за работу, активно проходило обсуждение кандидатуры Грозного. Многие поддерживали идею посадить русского царя на польский трон. Данное произведение создавалось с целью предостеречь польско-литовских шляхтичей от избрания в короли такого «деспота и тирана», каким являлся (по мнению А. М. Курбского) Иоанн IV. Вот как характеризует данное произведение ученый В. А. Колобков:
«Текст «Истории» А. М. Курбского распадается на две части. Первая из них, посвященная правлению «Избранной рады», является, по словам Р. Г. Скрынникова, ценнейшим документом по истории политической борьбы в 50-х годах XVI в., в то время как во второй, где ведётся повествование об опричном терроре, автор обнаруживает свою неосведомленность и недобросовестность. Князь А. М. Курбский, покинувший Московское государство в 1564 г., пользовался самыми разнообразными слухами, домыслами и противоречивыми рассказами очевидцев о последующих событиях»[xxxv].
Колобков честно подчёркивает то, что обычно игнорируют другие. А. М. Курбский был всего лишь современником, но не очевидцем опричнины. А это большая разница. В. В. Пенской, назвавший князя «диссидентом» и многократно уличая его в неточностях и чрезмерном восхвалении самого себя, «Историю» называет памфлетом: «Никогда не врут так много, как после войны. Князь Курбский в своем памфлете «История о великом князе московском», написанном не чернилами, а желчью, полностью подтвердил эти слова»[xxxvi].
Любые сведения об опалах, даже неподтверждённые, даже самые сомнительные, князь использовал с огромной радостью. А на страницах его произведения, они ещё и обрастали невероятными подробностями, стабильно оканчиваясь самыми изощрёнными казнями. Даже мемуары иностранцев на этом фоне начинают казаться удивительно реалистичными. К моменту написания «Сказания», Курбский уже подзабыл, как бывшая Родина выглядит. Однако именно он решается вымазать имя Фёдора Басманова чёрной краской. Необходимо понимать, что с самим Фёдором Басмановым Курбский, скорее всего, пересекался крайне мало.
В Полоцком походе или же чуть ранее. Сомнительно, что перед ним явился «демон всея Руси» пятнадцати лет от роду. Да и некогда было этим мужикам ни любви предаваться, ни следить друг за другом. Для понимания условий, в которых им приходилось взаимодействовать, я приведу несколько цитат самого князя о военных походах: «…тогда повелел он отдыхать тому утомленному войску около восьми дней...
…оттуда через дикое поле почти месяц шел к тому прежденазванному новому городу….
…И почти через пять недель, оголодав и испытывая нужду во многом, вышли мы на Суру…и в этот день хлеба сухого наелись мы с большой радостью и благодарностью, или очень дорого покупая его или беря взаймы у родственников и приятелей и друзей; поскольку у нас его уже дней девять как не стало и господь бог пропитал нас и войско рыбами и иными зверями, ведь в пустых тех полях очень много в реках рыб.
…Хоть и очень дорого пришлось платить, но мы, изнемогающие от голода, были всё же благодарны… черемисский же хлеб был для нас тогда слаще драгоценных калачей…
…отдохнули мы всего один день, пока пушки, которыми полки вооружены, из кораблей были выгружены. А на другой день, пораньше, после божьих литургий, двинулось войско…
…и тогда тотчас поднимется ветер и собираются облака, хотя бы день и как совершенно ясный начинался, и хлынет такой дождь, что сухие места в болото превратятся и влагой наполнятся. И все это было только над войском, а по сторонам – нет…
…мы же, как было приказано, заранее к этому изготовились, еще часа за два до зари…
…и длилась эта описанная выше битва, помнится, уже часа четыре и даже больше – и стены со всех сторон штормовали и в городе сеча шла…»[xxxvii].
Это не о Полоцке. Но прибавьте ко всему перечисленному снег, лютый мороз и всё то, что я описывала в соответствующей главе основной книги.
Кроме этого, Курбский сам упрекал оппонента, что тот «отгородился»: «…и я давно уже на широковещательный лист твой написал ответ, но не смог послать из-за постыдного обычая тех земель, ибо затворил ты царство Русское, свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне, и если кто из твоей земли поехал, следуя пророку, в чужие земли, как говорит Иисус Сирахов, ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то казнишь страшной смертью. Так же и здесь, уподобившись тебе, жестоко поступают. И поэтому так долго не посылал тебе письма».[xxxviii] Откуда, в таком случае, беглый князь столь «хорошо» знал, что происходит в чужих спальнях?
Вывод здесь один. Все сведения князь получал от возможных осведомителей. Возможно, даже случайных. Через вторые, третьи, пятые и десятые руки. Страшно представить, сколько интерпретаций и искажений приобретала информация, пока «добиралась» до князя. Курбского не было в России ни в момент основных опричных репрессий, ни на момент страшной новгородской трагедии, когда пролилась кровь людей и решилась судьба самих Басмановых. Это всё, что нужно знать о Курбском как о «достоверном источнике». Князь толком не знал даже о судьбе брошенной жены. Сложно себе представить, что редкие беглецы, с которыми он мог встретиться в Литве, тратили драгоценное время на обсуждение постельных предпочтений царя. Тем не менее. Процитирую текст из произведения А. М. Курбского «Повесть о князе Московском»:
«В тот же год и в тот же день, на самом Танаисе, в новопоставяленном городе воевода демонского кромешного войска, царев любовник Фёдор Басманов, своей рукой зарезал отца своего Алексея, преславного льстеца, а на деле маньяка (безумца) и погубителя как самого себя, так и Святорусской земли. О боже праведный! Как праведны, Господи, судьбы твои! Что братьям готовил, то и сам вскоре вкусил! В те же дни был убит прежде упомянутый, славный в доброте своей, светлый по роду князь Владимир Курлятев, и вместе с ним заклал он и Григория Степанова, сына Сидорова из рода великих бояр рязанских. А тот-то отец его, Степан, был муж прославленный в добродетелях и в богатырских делах опытен, служил много лет, аж до восьмидесяти верно и трудолюбиво империи Святорусской… Потом, через семь дней напал на тот новопоставленный город царь измаильтянский со своими царевичами с десятитысячным войском, христианские воины с ними крепко сражались, защищая город и проживающих в нем убогих христиан от наглого нахождения поганского; в той защите многие проявили мужество и в том бою были сильно ранены, некоторые же убиты погаными. Сразу после битвы или через три дня после нее случилось нечто предивное и ужасное, изумления достойное, о чем слышать очень тяжко. Произошло внезапное нападение от того прелютого зверя и Святорусской земли губителя, антихристова сына и сатанника; и так его кромешники напали на оставшихся христианских воинов, ни о чем не подозревавших, только что избавившихся от измаильтянского избиения. Они увидели их, рассказывают, прибежавших в город, вопиющих и беснующихся, рыскающих по домам и станам и выспрашивающих: «Где князь Андрей Мещерский и князь Никита, брат его, и Григорий Иоаннович, сын Сидорова (вышеупомянутому двоюродный брат)?» Слуги их показывали им свои раны, от измаильтян полученные, они же, как неистовые, видя их живыми, вскочили в дома и стали их резать заранее приготовленными мучительными орудиями, увидев же их мертвыми, поскакали к зверю своему с постыдным известием…»
Здесь странно всё: операция, порученная Басманову, водевильные набеги своих друг на друга и татар на наших. И то, что действие трагедии «отцеубийство», которое могло случиться лишь в Москве, Белозерье или Новгороде, вдруг лихо переносится на Танаис, в город Данков. После абстрактных «нечестных деяний» Шлихтинга, сплетен Гваньини и «кроновых жрецов» впервые появляется слово «любовник». Казалось, бы добрались, но! И тут всё не так просто и однозначно.
«Тогожъ л;та и того единого дня, въ новоставленном град; на самом Танаис;, посланными отъ него прелютыми кром;шники, у нихъ же былъ воевъ демонскахъ воевода, Феодоръ Басманов: сам же посл;ди зар;зал рукою своею отца своего Алекс;я, преславнаго похл;бника, а по ихъ языку, маньяка и губителя своего и святорусскiя земли…»[xxxix] .
Вот так выглядит эпизод о Танаисе и Фёдоре в издании произведения Курбского от 1901/1902 года Русской классической библиотеки по материалам редакции Н. Г. Устрялова. Здесь хотя бы отцеубийство переносится на потом. Но, обратите внимание, в тексте нет никакого «любовника». Стоит помнить, что именно Устрялов был одним из первых специалистов, кто начал активно работать с материалом князя Курбского, опубликовав его в 1833 году. В различных редакциях произведения Курбского слово «любовник» то появляется, то благополучно исчезает. Казалось бы, что может быть проще – заглянуть в первоисточник?! Но к моменту работы Устрялова подлинники документов Курбского были утрачены и дошли до нас лишь в поздних списках[xl]. Уже первые переписчики текста (по крайней мере, в Петровское время) резали и меняли текст. Интересный нюанс что «раздумий».
Кстати, той самой сцены ссоры Фёдора и Овчины, у князя не имеется. И это даже удивительно, с учетом того, что Овчину князь обожал да и упустить такую возможность оттоптаться на Фёдоре, вряд ли бы упустил.
Ну, и в конце самое интересное. То, о чем вам не расскажут в фанфиках и Википедии. Слова любовник во времена, о которых мы говорим, имело совершенно иное значение. С давних времен оно употреблялось слово в значении «любимец, друг, приверженец» и не относилось к сфере сексуальных отношений. Точно так же любовницу именовали «меньшая жена»[xli]. Так что…думайте, чем дурнопахнущим вас кормят с ложечки.
Н. М. Карамзин. История государства Российского
Историк и литератор Н. М. Карамзин, безусловно, первоисточником не является. Но проанализировать его в рамках темы необходимо. Во-первых, он фактически один из первых, кто проделал колоссальную работу по сбору исторической информации. Во-вторых, требуется дать оценку репрезентативности данной информации и проделанной работе с точки зрения характеристики деятельности Басмановых. Ведь именно творчество Карамзина принесло отцу и сыну серьезные проблемы. Курбский, Шлихтинг, Штаден, Гваньини… Кто бы помнил эти имена или прислушивался к их мнению, если бы эти источники не ввел в оборот авторитетный Н. М. Карамзин? Не просто ввел (опять же во времена Карамзина такие вещи не были доступны широкому читателю), а сделал всё для популяризации.
«Ах, Карамзин!» – воскликнет современный литератор, не умеющий жить без кумиров и тяжеловесных «нерукотворных памятников». Поставить под сомнение авторитет Карамзина, и достучаться до людей, находящихся под влиянием этого (и других!) авторитета практически невозможно. Даже в том случае, если восторженному читателю указываешь на откровенную нелепицу. Профессиональные историки давно уже относятся к Карамзину критически. Труд имеет ценность с художественной/литературной точки зрения, но с научной многократно был пересмотрен профессионалами. Однако среди широкой читающей публики это имя до сих пор вызывает восторг, начисто лишая способности мыслить критически. Свой труд «История Государства Российского», Карамзин создавал несколько веков спустя. В те времена, когда изнеженное дворянство уже с трудом представляло себе сумрак Тайницкой башни, мучения посаженного на кол или то, что происходило во время погромов. Борис Флоря данный нюанс отметил: «Этот пример, может быть, лучше, чем другие, показывает, как плохо представляли себе в XIX веке историю русского дворянства»[xlii].
В процессе работы над «Историей» Карамзин ввел в научный оборот много архивных документов: Александро-Невскую летопись, сочинение Гваньини, послание Таубе и Крузе, переписку Грозного с Курбским. Три последних источника, как мы уже увидели, сомнительны и своеобразны, когда речь заходит о характеристиках людей.
Когда кто-либо прибегает к аргументу «Карамзин писал, Карамзин сказал», необходимо понимать, что Карамзин – историк, а не свидетель грозненской эпохи. Он может трактовать события, выстраивать их в том или ином порядке, анализировать или же подгонять под свою теорию (мы уже убедились в том, что историки это любят). Сочинять Карамзин не имел права, как не имеет никто другой, если речь идёт не о художественной книге, а о научной работе. Да и с художественной книгой желательно…врать, врать, но не завираться, не переходя черту за которой начинается клевета. А про документальный материал, уж вообще молчу. Труд Н. М. Карамзина создавался именно как научная работа, в процессе которой литератор взял на себя слишком много, и позволил себе больше, чем следует. Откровенно «фальсификатором» называет писателя современный историк В. Г. Манягин. И хотя данный историк сам не брезгует манипуляциями, относительно Карамзина он высказал много верных мыслей. Подмечая, в том числе, реакцию А. К. Толстого, у которого «волосы вставали дыбом» при чтении Карамзина. А ведь за чистую монету литератор принял фантазии такого же литератора как сам. «Одно сочинительство вызвало к жизни другие мифы», – подытоживает В.Г. Манягин[xliii]. С. Б. Веселовский, отнюдь не симпатизирующий Грозному, пишет:
«В послекарамзинской историографии начался разброд, претенциозная погоня за эффектными широкими обобщениями, недооценка или просто неуважение к фактической стороне исторических событий…в итоге историкам предстоит, прежде чем идти дальше, употребить много времени и сил только на то, чтобы убрать с поля исследования хлам домыслов и ошибок и затем уже приняться за постройку нового здания»[xliv].
Советский историк Д. Н. Альшиц отмечал, что благодаря стараниям Карамзина историографическое поле захватили претенциозные иностранные источники. Митрополит Иоанн (Снычев), много сделавший для реабилитации Иоанна Грозного, считал, что со времен Карамзина вдохновленные русские историки с воодушевлением тащили на страницы своих книг и пересказывали всю ту «мерзость и грязь», которую собирал Карамзин из зарубежных источников, делая её основой собственного повествования. Подчеркивал ненависть Карамзина к Грозному церковный историк Н. Д. Тальберг. Литературовед И. И. Векслер отмечал, что художественная подача текста превалирует над беспристрастным историческим анализом. Что говорить о наших современниках, если после выхода «Истории» её резко раскритиковали современники самого Карамзина?
Святитель Филарет (Дроздов), адмирал А. С. Шишков, отметили множественные текстологические «лукавства»…Н. И. Тургенев, М. П. Погодин, Н. С. Арцыбашев, Ф. В. Булгарин. Среди замечаний было и классическое: упоминание лишь тех частей источников, которые упоминать выгодно, и тотальное исключение других информационных блоков. Булгарин подобный подход назвал «произволом». Арцыбашев написал целый ряд критических статей на «Историю».
При создании своего труда Карамзин опирался на источники, которые мы с вами разобрали: А. М. Курбский, Шлихтинг, Гваньини. А теперь давайте сравним с тем, что получилось у Карамзина. Вот как описывает литератор известную нам ссору Фёдора и князя Овчины:
«…Князь Дмитрий Оболенский-Овчинин, сын воеводы, умершего пленником в Литве, погиб за нескромное слово. Оскорбленный надменностью юного любимца государева Федора Басманова, князь Димитрий сказал ему: «Мы служим царю трудами полезными, а ты гнусными делами содомскими!» Басманов принес жалобу Иоанну, который в исступлении гнева, за обедом, вонзил несчастному князю нож в сердце; другие пишут, что он велел задушить его»[xlv].
Мы уже могли убедиться, что никаких «содомских» обвинений не выдвигали ни Шлихтинг, ни Штаден, ни Таубе с Крузе. Сплетника и компилятора Гваньини в расчет можно не брать. Не очень, правда, в таком случае понятно, у кого он «содомию» списал. Курбский на ушко шепнул, когда консультировал? Но тогда почему сам Курбский от описания ссоры отказался?
Тем не менее, уважаемого и авторитетного историка, по совместительству литератора с хорошей фантазией, это не смутило.
Внезапно меняется даже способ убийства с удушения на поножовщину, а само действо происходит не где-то в подвале, а на глазах у публики. Как же так? Это вопрос к моим современникам, которые на полном серьёзе прибегают к искаженному тексту Карамзина как к правдивому и авторитетному источнику. А вот общая характеристика данная литератором деятелям грозненской эпохи:
«Между новыми любимцами государевыми отличались боярин Алексей Басманов, сын его, кравчий Фёдор, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной, Малюта Скуратов-Бельский, готовые на всё для удовлетворения своего честолюбия. Прежде они под личиною благонравия терялись в толпе обыкновенных царедворцев, но тогда выступили вперед и, по симпатии зла, вкрались в душу Иоанна, приятные ему какою-то легкостью ума, искусственной весёлостью, хвастливым усердием исполнять, предупреждать его волю как божественную, без всякого соображения с иными правилами, которые обуздывают и благих царей и благих слуг царских, первых в их желаниях, вторых в исполнении оных»[xlvi].
Непосредственно о Фёдоре Карамзин также делится с читателем собственными фантазиями, ничем не подкреплёнными:
«…первые любимцы Иоанновы: вельможа Алексей Басманов, воевода мужественный, но бесстыдный угодник тиранства, сын его, Феодор, прекрасный лицом, гнусный душою, без коего Иоанн не мог ни веселиться на пирах, ни свирепствовать в убийствах…»[xlvii]
Спасибо, конечно, за «прекрасное лицо», вот только сведение-то откуда? Про «гнусную душу», я даже не спрашиваю.
Причины следует искать лишь в личности самого Карамзина. Истинную русофобию отмечает В. Г. Манягин[xlviii]. Сложно не заметить подобное:
«…Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость, народная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом высшем состоянии: для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим. Главное быть людьми, а не славянами» (Карамзин Н. М. Письма русского путешественника).
Возможно, Манягин и преувеличил, ссылаясь на причастность русского «историка» к масонской ложе, однако презрение, безусловно, на лицо.
Именно здесь вполне можно еще раз сказать о психологическом искажении информации, переходящей из века в век. Карамзин неоднократно судит Грозного за его пиры и прочие "пьянки". Однако как я уже сказала, пиры со своим окружением составляли важную традицию образа жизни государя и они способствовали укреплению отношений между правителем и его верными слугами. Даже духовные люди не возражали против данной традиции. Старец Адриян Ангелов в своей повести о взятии Казани с одобрением писал о том, как в военном лагере царь, «похваляя» отличившихся при осаде воевод, с ними «на многих пирах веселяшася». Порицались, опять же повторюсь, скоморохи и некоторые элементы развлечений, связанных с дудцами, развратными плясками или же переодеваниями мужчин в женщин (реже наоборот). Да, такое было, и именно элемент этой игры использовал далее в своем романе А.К.Толстой, не сдержав свою бурную извращенную фантазию, и вложив в подобное переодевание эротический подтекст. Грустно, что отрывок из его произведения о том, как сын воеводы "пляшет в бабском платье", распространяется по сети, выдаваемый за отрывок из летописи. Грустно и страшно. Но об этом мы еще поговорим далее.
Общая ситуация и немного о государевых делах
Безусловно, однополые отношения на Руси имели место быть, считались грехом и порицались общехристианской моралью. Однако этот грех был распространён, никого не удивлял и активно не преследовался. Знаменитый Сильвестр – наставник и соратник государя времён «Избранной рады» – в своих духовных беседах с молодым государем часто обращался к теме недопущения содомии и содомского греха среди придворных: «искорениши… содомский грех и любовников отлучиши, без труда спасешися». И даже пробовал бороться с данным явлением с помощью поучительной храмовой живописи. Но целью Сильвестра было не уничтожение гомосексуализма как такового, а общая беспорочность, благонравие и нравственная чистота придворного окружения. Сильвестр, как и многие другие духовные лица, считал, что если общая нравственность невысока, то наказание за грехи ляжет не на отдельных грешников, а на весь народ. Поэтому старательно обличает не только содомский грех, но и грабление, ложь, клевету, «лукавое умышление на всякое зло».
При изучении исповедальных листов данного периода, становится очевидным, что иные проявления сексуальности (в том числе между мужчиной и женщиной) порицались едва ли не сильнее. Как уже было упомянуто, церковь пыталась контролировать даже отношения между законными супругами. Греховным же считалось всё, что не предполагает зачатия детей, что приносило удовольствие, и на чём лежал отпечаток смещения гендерных ролей[xlix] (в том числе, в утехах мужчины и женщины). Толока (групповое изнасилование), кровосмешение, сводничество, посещение публичных домов, оральный, анальный секс с женщиной, мастурбация, скотоложество – чего только не водилось, и что только не осуждалось быстрее обсуждаемой содомии. Например, в конце XVI в. появляется вопросник, полностью посвященный исключительно «блудным» грехам, а делились такие опросники на разделы: для отроков, мужей и вдовцов или для девиц, жен и вдов. К счастью, священнослужители быстро поняли вред такой «просветительской» литературы, которая открывала дверь в мир чувственных наслаждений, прежде всего тем, кто прежде "не практиковал". К слову, попытки контроля и порицания были не только у нас. В конце XV века монах Керубино Сиенский написал книгу Vitae matrimonialis regola brevis (Краткое правило супружеской жизни), цель которой — наставлять супругов-христиан в браке. Книга полна возмущений относительно самых разных удовольствий. А в середине XV века другой монах-гуманист Поджио Флорентийский в своей книге Faceties «Грани», рассказывает как раз о том, что в результате таких настойчивых попыток контроля, прихожане обогащали свои теоретические знания, которые спешили попробовать на практике, вернувшись от священника.
Вопрос «содомского греха» обсуждался наряду с еретичеством, насилием, ношением одежды иноверцев и на Стоглавом соборе в 1551 году. Содомский грех вошел в 33 главу «Стоглава». Она так и называется «О содомском грехе». Считалось, что из-за содомии Бог насылает на христианство самые разные наказания: «…таких бо ради скверных дел Божий гнев приходитъ на православные християнство: овогда рати, иногда ж(е) глади, овогда ж(е) тлятворныя вътры, овогда ж(е) падение человеком и скотом, сииръч(ь) смертная язва, иногда ж(е) великие пожары и иныя многия казни наводит Господь Бог к нашему исправлению…[l]. В качестве наказания – отлучение от церкви, но…всего лишь до покаяния и отказа от своих страстей. Согласитесь, довольно гуманно. Сейчас, в XXI веке за проявление гомосексуальности и побить могут. Особенно где-нибудь в провинции. Епитимии за содомию накладывались чаще всего трёхлетние.
У иностранца Джерома Горсея можно найти интересное свидетельство о Земском соборе 1580 года, где среди прочего царь гневно обличает церковных иерархов в содомском грехе. Можно любого человека подозревать в лицемерии. Даже царя. А некоторые могли бы сказать «царю можно то, чего нельзя остальным». Но стоит ли подозревать лицемерие в том случае, если оно грозило обернуться публичным позором, множеством неловких ситуаций и усмешками за спиной, равноценными отсутствию авторитета? Подобный провал и ждал такую обличительную речь, если бы все присутствующие знали про содомские наклонности правителя, да еще и выставленные напоказ даже перед всеми иностранцами-опричниками.
В интернете часто цитируется выдержка из духовного завещания самого Иоанна, где некоторые особо одарённые личности, вопреки написанному на бумаге, каким-то образом видят признание Грозного в однополой связи. Чтобы навсегда покончить с этим мифом, достаточно процитировать отрывок из текста духовной грамоты. Грамота была составлена Грозным примерно в 1572 (1573) году. Это не первая и даже не последняя, не предсмертная бумага. После составления данного документа Грозный прожил ещё двенадцать лет. Учёные дискутируют о причинах составления грамоты, наиболее вероятная версия – тревога в ожидании окончания столкновения с татарами в 1572 году. Но характер грамоты в любом случае ясен. Это – наставление для сыновей. Деловой документ, в меньшей степени заполненный «деловыми» распоряжениями, а в большей многословным морализаторством. Ссылками, выдержками из Священного писания и нравоучениями. Начало завещания имеет характер исповеди и покаяния в своих грехах.
«…Душею убо осквернен еемь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима божественных заповедей и ко ерихонским страстем иришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотою; яко же к мирным гражданам привед, и багряницею светлости и златоблещанием предахся умом, и в разбойники впадох мысленныя и чувственный, помыслом и делом; усынения благодати совлечен бых одеяния, и ранами исполумертв оставлен, но паче нежели возмнитися видящым, но аще и жив, но богу скаредными своими делы паче мертвеца смраднейший и гнуснеиший, его же иереи
видев, не внят, Левит и той возгнушався, премину мне. Понеже от Адама и до сего дни всех преминух в беззакониях согрешивших, сего ради… всеми ненавидим еемь, (Каиново убийство прешед, Ламеху уподобихся, первому убийце, Исаву последовах скверным невоздержанием, Рувиму уподобихся, осквернившему отче ложе, несытства и иным многим ярости ю и гневом невоздержания. И понеже быти уму зря бога и царя страстем, аз разумом растленен бых, и скотен умом и проразумеванием, понеже убо самую главу оскверних желанием и мыслию неподобных дел, уста разеуждением убийства, и блуда, и всякаго злаго делания, язык срамословия, и сквернословия, и гнева, и ярости, и невоздержания всякаго неподобнаго дела, выя и перси гордости и чаяния высокоглаголиваго разума, руце осязания неподобных, и грабления несытно, и продерзания, и убийства внутрення, ея же помыслы всякими скверными
и неподобными оскверних, объядении и пиянствы, чресла чрезъесте- л. з об. ственная блужения, и неподобнаго воздержания || и опоясания на всяко дело зло, нозе течением быстрейших ко всякому делу злу, и сквернодеяниа, и убивства, и граблением несытнаго богатства, и иных… глумлений. Но что убо сотворю, понеже Авраам не уведе нас, Исаак не разуме нас, и Израиль не позна нас! Но ты, господи, отец наш еси, к тебе прибегаем, и милости просим, иже не от Самарии, но от Марии девы неизреченно воплотивыйся, от пречистых тя ребр воде и крови, яко масло, возлияв, Христе, боже, язвы струп моих глаголюще душевныя и телесныя, обяжи и к небесному сочетай мя лику; яко милосерд, господи, боже мой, мир даждь нам, разве тебе иного не знаем, и имя твое разумеем; просвяти лице твое на ны и помилуй ны. Твоя бо есть держава неприкладна, и царство безначално и безконечно, и сила, и слава, и держава, ныне, и присно, и во веки веков, аминь…»[li].
При составлении подобных документов стандартно использовались элементы оформления духовных завещаний. Режиссёр С. М. Эйзенштейн, работая над своим фильмом «Иван Грозный» точно отметил одну характерную особенность грозненской эпохи – её машкерность. Масочность, балаганность, карнавальность. Жестокому молодому средневековью привычно было убивать с усмешкой и каяться, слегка юродствуя. Иоанн благополучно возглавлял это яркое, местами страшноватое представление.
«Он мучитель в жизни и в своих писаниях, а также и талантливый актер с элементами древнерусского скоморошества. В своих посланиях Грозный постоянно играет какую-либо роль. Стиль их меняется в зависимости от взятой им на себя роли. От этого стиль его посланий очень разнообразен. Игра в посланиях – отражение игры в жизни. Чаще всего для Ивана Грозного было характерно притворное самоуничижение, иногда связанное с лицдейством…»[lii].
Иоанн Грозный – актёр на троне. Все учёные относятся к эффектным поступкам царя по-разному. Чаще всего даже сторонники советуют не принимать каждый порыв за чистую монету. А вот обличитель Грозного Р. Г. Скрынников, наоборот, не сомневался, что подобная исповедь – порождение глубокой религиозности и искренняя надежда на спасение. Хотя обилие красивостей и образов в духовной грамоте Скрынников всё же отмечает. Завещание начинается с пафосного самоуничижения и покаяния в грехах. В тексте использовано множество трафаретных образов и выражений, заимствованных из церковной покаянной письменности. Именно к началу 60-х годов XVI века определилась форма, согласно которой писались завещания московских государей. В целом, содержание такого документа сводилось к распоряжениям о разделе между наследниками казны, владений и статей доходов, а также обширным наставлениям как сыновьям стоит строить отношения друг с другом и управлять подданными[liii].Подход к написанию «нравственной» части был достаточно трафаретный и не всегда связь с реальностью. Например, при всем желании Иван никак не мог уподобиться Рувиму «осквернившему отче ложе», тем не менее, этот образ тоже задействован царём в его представлении под названием «исповедь». Борис Флоря считает, что подобное покаяние весьма формально. С. Б. Веселовский подчеркивает чрезмерное использование всех грехов, что делает духовную похожей на шаблон. О шаблонах и трафаретах рассуждает и Д. С. Лихачев. Определенные формулы, используемые в тех или иных документах, были традиционны практически для всего: для описания битв и военных действий, агиографических текстов, духовных грамот. Не избежали традиционности и авторы эпистолярных произведений. Как Грозный, так и Курбский. В подобном оформлении исповедь теряет отчаянную искренность и намерение покаяния и выглядит образцом книжной мудрости. Но избежать подобной ситуации тоже представлялось сложным, поскольку важной особенностью православной книжности являлось говорение истины чужими словами. Библейские образы и цитаты имели самый высокий авторитет.
Интересен и тот момент, что иных противоестественных связей Грозному не приписывают. Хотя кандидаты на подобную роль вполне имелись, а некоторые из этих кандидатов при желании могли бы точно затмить Фёдора Басманова. При «теле государя» находились яркие молодые люди: Алексей Адашев, непосредственно князь Курбский, Богдан Яковлевич Бельский, Афанасий Фёдорович Нагой. Двое последних появятся и проявят себя при дворе уже после гибели Басмановых. Ещё в 70–е годы Богдан Бельский был просто рындой, а далее сделал головокружительную карьеру. В самом начале этой карьеры, он посещал «мыльню» с самим царем перед его свадьбой с Марфой Собакиной. К 1573 году Бельский назначен стольником и быстро дослужился до оружничего. Этот человек превратился в могущественного магната, владельца не только поместий, но и вотчин во многих уездах страны. Его слуги оставляли по самым разным монастырям столь богатые вклады, которые могли себе позволить лишь аристократы. Он был советником, с мнением которого государь считался, а его влияние, в отличие от мифического влияния Фёдора, задокументировано в многочисленных источниках. С конца семидесятых годов Бельский принимал участие в переговорах с иностранными послами. Историки называют его одним из главных руководителей русской внешней политики России конца 70-х – начала 80-х годов XVI века. Дать Бельскому что-то больше чина оружничего, Грозный не мог. Мешала очевидная худородность, которую не обойти. Но это не помешало их близости. По словам Антонио Поссевино, Богдан тринадцать лет жил в спальне у Грозного, который принимал лекарства только из рук данного временщика. Под его же надзором эти лекарства изготовлялись. Называл Богдана «главным любимцем царя» и англичанин Горсей. Дьяк Иван Тимофеев, писал, что «сердце царево всегда о нем несытне горяше». Во как! Про Фёдора Алексеевича такого нет. Однако ни дьяки, ни иностранцы не объясняют возвышение Бельского какими-то «интимными связями», несмотря на полыхающее сердце! Для объяснения такой близости между людьми, различными по статусу, хватило банальной причины – родственных связей с могущественным Малютой Скуратовым. По сути, юный Богдан Бельский примерно в 1571 году занял пустующее «фаворитское» место погибшего Фёдора Басманова. Как, впрочем, все Бельские заняли нишу Басмановых.
Возвышение другого грозненского фаворита Афанасия Фёдоровича Нагого началось в 1563 году, когда тот был отправлен с дипломатической миссией в Крым. Совсем юный Нагой должен был оповестить хана о взятии Полоцка так, чтобы возобновить в Крыму связи, прервавшиеся во второй половине 50-х годов по инициативе русской стороны и посодействовать установлению союза против Литвы. Нагой подготавливал почву для приезда в Крым «великих послов» с «поминками», которые должны были заключить мирный договор. Подобное поручение могло быть дано лишь человеку, о дипломатических способностях которого дьяки Посольского приказа имели достаточно высокое мнение. В обстановке, когда Ливонская война постепенно превращалась в большой международный конфликт, вопрос о том, как удержать Крымское ханство от присоединения к противникам, приобрел для русских особое значение. Борис Флоря объясняет возвышение Нагого его несомненными дипломатическими талантами, которые обнаружились во время долгой крымской миссии. В 1564 году параллельно с походом крымского ханства на Рязань, московское посольство было арестовано. Нагой и его люди, находившиеся в Крыму, посажены в крепость в Чуфут-Кале, но смогли установить связь с промосковскими мурзами во главе с князем Сулешем (о чем мы уже говорили). Из Москвы хану пообещали большие подарки, что послужило стимулом к возобновлению переговоров. Находясь в плену, Нагой времени не терял, а собирал информацию.
После десятилетнего пребывания Нагого в Крыму и его возвращения, польский трон снова стал вакантным, и царю потребовалось иметь в кругу близких советников опытного дипломата, каким, несомненно, к тому моменту стал Афанасий Федорович. Нагой занял одно из самых высоких мест. Получил жалованье из «опришнины». По сути, обладая большими дипломатическими знаниями, он заменил дьяка Висковатого. В 1580 году свой последний брак царь заключил с племянницей Афанасия Нагого Марией. Именно от неё у царя родился малолетний наследник Димитрий, позже убитый в Угличе.
В 1582–1583 гг. именно Нагой и Богдан Бельский стояли по обе стороны царского трона. Тем не менее, никому не пришло и не приходит в голову заподозрить данных фаворитов в чем-либо предосудительном. Борис Флоря называет А.Адашева «интимным другом царя», но не вкладывает в это понятие одно единственное значение приближенности[liv]. Рассуждая о судьбе талантливого военного И. Черемесинова, вспоминая все того же Адашева для которого Грозный даже придумал специальную должность дворянина «у государя в думе», В.В.Пенской также не наделяет подобное «фаворитство» особым окрасом. Для Фёдора, например, никто никаких особенных и специальных должностей не придумывал.
Вот и выходит, что по большому счету, дело не в самом наличии или отсутствии подобной запретной связи. И даже не в Фёдоре как таковом. Дело в нас.
«И иные многие сквернейшие языческие деяния, ибо за пороки свои они богами были признаны, за блуд и ярость, несдержанность и похотные желания. И если кто из них какою страстью был одержим, то по этому пороку и бога себе избирал, в которого и веровал: Геракла как бога блуда, Крона – ненависти и вражды, Арея – ярости и убийства, Дионисия – музыки и плясок, и другие по порокам своим почитались за богов. Им ты уподобился своими стремлениями, ибо тоже посмел называть смертных людей предстателями, дерзая славы и бестрепетно хуля. Так же, как эллины почитали богов в зависимости от страстей своих, ты восхваляешь изменников, будучи изменником сам; как они вместо бога чтили свои тайные страсти, так же и ваша скрытая измена выставляется, словно правое дело…» писал Иоанн Грозный, снова употребляя образ Крона в определённом контексте.
Хочется задать вопрос: что такое происходит с нами и нашими детьми? Для чего, от чего и почему мы смотрим в текст, но не читаем его, а если читаем, то нарочито извращаем смысл в угоду собственным грязным фантазиям, которые воплощаются через человека, заслужившего светлой, чистой памяти или как минимум уважительного отношения? По какой причине, не имея доказательств, люди выбирают между «убивал отца» и «не убивал» первое. А между «нормальный мужчина» или «содомит» (также при отсутствии малейших доказательств) второе? По какой причине между лживой альтернативной историей, рассчитанной на дешевый интерес через низменные инстинкты и историей настоящей лживую?
Будь писатели, художники и режиссёры чуть более внимательными и чуть менее эгоистичными, какой изумительный образ трагического героя мог появиться на свет и стать украшением прозы, поэзии, живописи, кинематографа…
В чужие произведения Фёдор Басманов просится давно. Умеющие держать в руках перо или кисть могли изобразить его молодым русским героем. Полководцем с огромным потенциалом, который, увы, не был растрачен. Жестоким опричником. Псом государевым, рвущим глотки за высокие идеалы служения. Спустить шкуру за своего государя!
Сколько всего можно было изобразить! От становления личности отрока, который мечтал «воевать как батюшка» до хищника, убийцы высочайшего уровня, спокойно выполняющего самую неблагодарную работёнку, с помощью засапожного ножа и пеньковой верёвки. Можно было показать христианские метания, одолевающие в минуту, когда совесть вступает в спор с долгом. Или же, наоброт, величие человека, уверенного в собственном непоколебимом праве, наполненного верой в то, что он служит идеалам.
А сколько воистину драматических и трагических сюжетов можно взять (даже не придумать, а просто взять), основываясь на настоящей судьбе настоящих Басмановых. Тех самых. Отца и сына, Фёдора и Алексея. Героическая оборона Рязани, где у Басмановых не было ни помощи, ни поддержки. Низложение митрополита Филиппа. Конфликт царственного дома с удельным Старицким княжеством, и странная, почти мистическая связь этих двух семей, которые жолжны были враждавать всю жизнь, а погибли почему-то в одной петле. По одному обвинению. Новгородская трагедия, изменившая судьбы многих, создание нового проекта «опричнина» и его превращение в бесконтрольное нечто, неподвластное даже авторам проекта. Невероятный, немыслимый взлёт до самых звезд и страшное падение. Ужасная гибель главы семейства и совсем молодого мужчины, который, скорее всего, умирать не собирался и боролся со смертью до последнего вздоха. И даже после…
Но что-то в мире пошло не так. Ничего из названного писателям и режиссёрам не нужно, и в 2020 году «выродился» сериал, где опухший сорокалетний мужик (в роли Фёдора) лежит на столе и посасывает огурец. Как бы намекая на «интимную связь с царем». Ну, вы поняли. При виде таких картинок, вопрос к "ориентации" встает в конец списка.
Басмановы в классической исторической прозе – герои проходные. В большинстве случаев это всего лишь маркер, подчёркивающий порочность фигуры Грозного, не более того. В современном псевдолитературном комьюнити (сообществе) Фёдор оказался героем главным, но счастья это Фёдору не принесло. И нормальным читателям тоже не принесёт. На этом имени в наши дни не оттоптался только ленивый.
Фёдор Басманов. Любимец, а не любовник И. Грозного
© Copyright: Марина Анатольевна Пономарёва, 2021
Свидетельство о публикации №221021801327
Свидетельство о публикации №221021801327
Рецензии