В пивнушке. Зарисовка с натуры

     Неказистое здание венчает железная вывеска ржавого цвета «Свежее пиво». В заведении времен развитого социализма  имеются высокие, трехногие, вздрагивающие столы и официантка, она же уборщица: брезгливая, полная тетка преклонного возраста.  Внутри мрачно, убого. Пивная спокойно пережила перестройку, смутные девяностые, дотянула до двухтысячного, тянет и по сей день.
   
     Сюда заглядывает кто попроще: люди неопределенных занятий, калеки, развязные цыганки в широких юбках, торговцы с рынка. Костыли, палочки, сумки и цветные пакеты, запросто прислоненные к голым стенам, создают своеобразный уют и располагают к откровенным разговорам.
   
     Бывает батюшка из местного прихода. Вон, стоит у дальнего и разговаривает с мужичком. У того рыжая бороденка, он неопрятного вида, немного стесняется своего высокого и осанистого собеседника. Шея мотыляется из стороны в сторону, как у жертвы чудовищного медицинского эксперимента, в результате которого научился ходить раньше, чем держать головку. Косоглазость, желтизна белков, маленький рост, несогласованность движений, в общем, представить нетрудно. Батюшка против него - ого, ого! Густая, вьющаяся грива окружает крупное с медным румянцем лицо. По бокам буйство растительности укрощено женскими заколками(!?). Облачен в штатское не по сану: серые шорты и майку. Батюшка радостно хлопает по спине товарища, радуется встрече. Кричит трубно: «Люблю здесь пиво пить!» Пытается угостить, мужичок уверенно просит водочки. Водочки, так водочки! Они когда-то учились в одной школе, не виделись лет ...надцать (точнее не расслышал).
   
     Пиво выпито, душа просится на природу. На уговоры постоять у реки не соглашается, клянчит еще двести. Глаза становятся мокрыми. На вопрос служителя культа, чем занимается,  виновато моргает длинными, порыжелыми от сигаретного дыма ресницами, машет в сторону рукой и выдыхает: «Аим!» Жалуется на жизнь. Поп кивает, перестает улыбаться. Сочувствует, хватает себя за волосы на голове и рычит: «Сам седой! Видишь? Не мой цвет! Каштан!» Теперь лицо его серьезно, словно он что-то понял. По-новому смотрит на однокашника. Христианская жалость растекается по бабьим щекам. Еще «горькой» для мужичка. Дальше я на некоторое время теряю их из виду. Передо мной возникает необъятная приземистая цыганка. Пьет пиво большими глотками, показывает золотые зубы, улыбается своим мыслям. Потом к моему столику «прилипает» подвыпивший дядька с рыбой, выуженной из кармана. Разделывает ее маленькими волосатыми пальцами и сует мне кусок со словами: «От сердца, от чистого, братишка!» Я сначала отказываюсь, но скоро понимаю тщету своих усилий и принимаю угощение.
   
     Мужичок накренился, лезет в сумку какого-то инвалида. Его замечают, кроют матом, вырывают свое, лезут в морду костылем, батюшка подхватывает друга, бормоча: «Ошибся он, с кем не бывает». Спешно выводит на улицу. Хромой с компанией за ними. Помещение пустеет. Я оглядываюсь и понимаю, что остался совершенно один. Подходит тетка, смахивает пустые пластиковые стаканчики, остатки рыбы. Зло таращится, мол, когда уберешься? Допиваю пиво. Надо бы уйти, но я уже проникся хмельным угаром. Выворачиваю карманы, достаю мелочь и на последние деньги заказываю еще кружечку.