Карнавал

КАРНАВАЛ

СБОРНИК ПОЛИТИЧЕСКИХ СТАТЕЙ И ЭССЕ

ПАМЯТЬ, ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ
О ДЕСОВЕТИЗАЦИИ
МИР ВАМ
КОНСТРУКТИВНАЯ РУСОФОБИЯ
ЧИСТО ЕВРОПЕЙСКАЯ СОВЕСТЬ
ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ
МНОГАЯ ЛЕТА
ПАТРИОТИЧЕСКИЙ БАЛАГАНЧИК
ПРОСТАЯ ЛОГИКА
О ТЕХНОЛОГИЯХ МАНИПУЛЯЦИЙ
ПОП ГАПОН И ПЕТРУШКА
АПЛОДИСМЕНТЫ
ЖИВИ И ДАЙ ЖИТЬ
О ПОЛЬЗЕ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА
ПОДРОСТКОВОЕ НАСИЛИЕ КАК АКТ ПАТРИОТИЧЕСКОГО ДУХА
О ПРОСТЫХ ВЕЩАХ
ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СЕКСУАЛЬНОСТИ
ОТ ДУШИ
СЛАВА КЕСАРЮ
СТРАНА ВЫБИРАЕТ КОМИКА
СТАРЫЙ ДРАКОН ДОХНЕТ
О ВРЕМЕНА!
ТАК ЧТО ЖЕ БУДЕТ?

ПАМЯТЬ, ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ.

Когда мы переживаем и обсуждаем гибель общественно значимых, символичных фигур, мы как правило делаем это с тем пафосом, который привычно окружал их поступки и жизнь, мы воспринимаем их жизнь и смерть в контексте водоворота глобальных событий и того места, которые они в нем занимали... Мы ищем смыслы и полуясные знаки тайных, скрытых процессов… Мы пытаемся взглянуть на происходящее в исторической перспективе и видим в этом чуть ли не обязанность… Мы забываем, что погибают люди из плоти и крови, чему-то радовавшиеся и печалившиеся перед неожиданной смертью, что-то ожидавшие завтра и на что-то надеявшиеся… Люди, которые за секунды перед настигшей их и кем-то предрешенной судьбой, ежились от холода, мечтали о теплом чае на кухне, наслаждались свежестью воздуха и предчувствием приближающейся весны… Люди, которых дома ждали близкие, в которых в тот самый момент, когда их брали за горло «все» и «никогда», кипели жизнь, будущее, планы, воля к тому, что для них значимо. За несколько часов перед смертью он говорил в эфире, что не понимает кровавого садизма подонка, обрекающего украинскую летчицу на мученическую смерть… его самого обвиняли в излишне светлых и оптимистичных тонах планируемой им акции, кощунственных на фоне ставших уже привычными кровавых событий… Он не знал, что Аннушка уже пролила масло и отдан приказ, и поставлена подпись на документе с грифом «совершенно…», и греется мотор у белой машины, и щурятся от яркости софитов на набережной чьи-то цепкие глаза… и всё уже кончено, сделано, предрешено, неотвратимо… Бессмысленное зло смерти в его наготе, неприкрытости… Бессмыслица и зло насильственной, внезапной смерти, за которой — чья-то холодная воля, чей-то безумный, точный расчет… Пишу сам, читаю то, что в шоке, в горе и невозможности поверить в произошедшее пишут другие… Пытаюсь понять, что скрыто за этим, что значит эта кровь на кремлевской набережной — в перспективе ближайших дней и в тех мрачных временных далях, к которым ведет сокрытое от нас, приглушенное в мелькании повседневных событий… Пишу, рефлексирую, вдумываюсь в собственные чувства… Но всё не идет из мыслей фото с места расправы… Слепят неоновые фонари Кремля, пронизан отблесками холодный воздух, на асфальте — неловко, беззащитно распластавшийся труп… Тело еще дышит жизнью и сохранило ее цвет, не успело закоченеть… по-простецки взбившаяся майка, как будто пьяный работяга не совладал с хмелем и прилег заснуть на холоде… Два часа назад в этом теле бурлил дух, клокотала воля и жизнь духа… Этот человек дискутировал и прокручивал в голове воображаемые картины предстоящего марша за мир… В его сознании проносились тезисы, аргументы, наметки того, что он будет говорить перед смелыми людьми, решившимися собраться в московском пригороде… Комментарии, оценки событий, звуки его беседы в последние часы жизни, воспоминания о его пути — от российских флагов на площади перед Белым Домом в далеком 93-м, кабинета премьера в 97-м до желто-голубых флагов на бульварах осенней Москвы совсем недавно… Слышу его советы, как доехать митингующим на метро до Марьино, заботливые, подробные… А у меня все стоит перед глазами тело этого человека, который вышел после удачного интервью, не подозревая, что делает последние в своей жизни вдохи, что это его последние звезды на небе и последний вечер, а дальше — вечность…

О ДЕСОВЕТИЗАЦИИ, В ПРЕДДВЕРИИ 9 МАЯ 2017 ГОДА

Прошло почти сто лет, но последствия 30-х и их трагического, неотвратимого конца, наступившего 8 мая 1945 года, продолжают не то чтобы «ощущаться» до сих пор — современный мир политически, ценностно и во многих иных измерениях является последствием всего произошедшего. Весь современный миропорядок — начиная от общемировых, над национальных и над региональных политических структур и кончая расцветом и деградацией либеральной Европы — это послевоенный и антивоенный мир. Либеральная Европа, проповедующая зачастую абсурдную терпимость, с ее фанатической готовностью держаться за ценности демократии и политические свободы, рискуя для этого иногда и вправду самой элементарной безопасностью, поднялась на руинах, ценностных и фактических, в попытке обнаружить в себе нечто, что еще обладает ценностью и способно вдохновить посреди состоявшейся пляски безграничного нигилизма, занявшей почти полвека. Эта Европа вызывает насмешки ее решимостью жертвовать всем или почти всем во имя ее «священных коров» — но не стоит смеяться. Просто Европа еще очень хорошо помнит, что бывает, когда политические и общественные свободы превращаются в ценность сомнительную и условную, эта Европа стала, действуя «от противного», утверждая в качестве ценности и цели то, что было ниспровергнуто предыдущей эпохой, потому что в идолах этой страшной эпохи она по выстраданному праву видела и видит абсолютное зло. Мы до сих пор так или иначе расхлебываем и пожинаем плоды произошедшего. Понимая это или нет, мы действуем, принимаем решения, выносим суждения и существуем в отношении к плотности тех событий. Мы требуем терпимости к гомосексуалам, потому что гонения на них стали вечным символом нацизма и тоталитаризма. Невзирая на древние инстинкты рода, мы научились наконец-то хотя бы в официальном дискурсе признавать, что идеи национального превосходства преступны и нравственно порочны. Мы требуем должных, общеобязательных реверансов в отношении к Холокосту, и в неуважении к его памяти видим проявления либо ожившей пещерности, либо безумия. Критикуя демократию, мы сразу вспоминаем, что именно она привела к власти Гитлера и утверждаем — власть большинства не должна быть исчерпывающей и абсолютной. Наблюдая за действиями политических режимов, мы скрупулезно присматриваемся и проверяем — а не происходит ли незаметно то, что было тогда, не поступают ли «эти» сегодня так же, как тогда «те»? Хотим мы или нет — мы принципиально и постоянно соотносим себя с этой эпохой, вызовы и неожиданные события настоящего дают нам причины для этого. Сегодня умирают, и не желая умирать — реинкарнируются те же идеологии, возрождаются казалось ушедшие в небытие модели тоталитарных обществ и фигуры тоталитарных вождей. Память о событиях почти столетней давности, как бы не хотели мы избавиться от нее, отдалить ее от горизонтов настоящего и будущего, властвует над нами, и на то есть весьма весомые причины. Быть может — это плохо, ибо есть неумолимая логика времени, все рано или поздно расставляющая на свои места. Быть может — хорошо, ибо никто не знает, что станет и будет, когда то, что было, станет «далью» и перестанет пугать. Пренебрежение исторической памятью — вещь столь же опасная, сколь и навязчивость оной, чрезмерное в нее погружение.

Противоречивые чувства.

Питер готовится к празднику. Во внешних проявлениях трудно обнаружить нечто крамольное и очевидно «нездоровое». Невский проспект увешен российскими флагами и различной символикой. Рекламные баннеры в центре города демонстрируют фотографии ветеранов, доживших до наших дней, солдат разных национальностей, павших во время обороны и освобождения Ленинграда. Ничего, кроме хорошего, конкретно это не побуждает ощутить. Быть может — кроме тех, кто хотят вообще не помнить, забыть как можно скорее, превратить чествование памяти в ненавязчивую дань приличиям, скоро обреченную кануть в Лету, ибо напоминание становится обвинением и приговором. На Дворцовой собирают трибуны для парада, каналы ТВ пафосно-истеричны — но таковы они давно и по-любому поводу. Эфирное время полно фильмами о войне современного производства, более напоминающими дешевые ремейки на американские фильмы о войне во Вьетнаме — но и это было всегда. В целом, путинская Россия празднует 9 мая во внешних проявлениях куда менее пафосно и экзальтированно, чем этот праздник отмечался при советском режиме, или чем израильтяне празднуют День независимости. Пугает совсем не это — повседневность путинского режима, сюжеты о «узаконенной европейской педофилии», о подводных лодках, «способных стереть в пепел две трети США», давно ставшая привычной самая дремучая «ресоветизация», пугают куда более. Если бы все это происходило тридцать лет назад — вообще не возникало бы вопросов, и потому прежде всего, что память о ВМВ и Победе находилась на пике ее морального значения и жизненности. Конечно, попытка вдохнуть в эту память жизнь как раз тогда, когда неумолимой логикой событий и времени она должна начать умирать, превращаться в реликт, заключает в себе момент опасный и нездоровый. Потому что для реинкарнации этой памяти и превращения ее в живительный для общественного бытия милитаристский миф, «под» эту реинкарнацию, возрождаются привидения фашизма — в них обряжаются украинские события, по всем европейским весям отыскиваются и приводятся в товарный политический вид фашики-маргиналы всех сортов и мастей. Не было еще такого голландского, бельгийского, польского, венгерского, итальянского или французского фашика, который бы не был принят, обласкан, обнадежен, наделен деньгами в Кремле — мировом центре борьбы с фашизмом — при участии сановников первого уровня. Которого бы каналы российского ТВ не превратили в значимую политическую персону — по крайней мере, для их целевой аудитории. Кажется, не будет ничего более радостного для российской власти, чем возрождение право-фашистских движений в современной Европе, ибо только это способно оправдать заклинание памяти о войне и Победе. Произойди это — и мир снова обретет желанную и жизнетворную дихотомию, и впавшие в старческое безумие борцы с фашизмом, вспомнят молодость на дулах танков и благословят молодых на достойное продолжение их дел. Ведь где-то же должен быть этот живительный, вожделенный, долгожданный и оправдывающий существование целого режима «фашизм», с которым подданные российского президента — эти последние «донкихоты» цивилизации — готовы бесстрашно бороться, «не пощадив живота». Если миф оживляет павшее духом общество — не должна ли быть действительность ничтоже сумняшися принесена в жертву мифу и благородным целям, ради которых он возрождается? Преступна ли прихоть?



При всем при этом.

В Петербурге очень трудно не помнить о войне.

Вот ты стоишь возле Исаакия, с западной стороны, и возле вмятин на одной из чудеснейших колонн табличка — «это специально не заделанный след от одного из фашистских снарядов, которые долетали и сюда». Подобная табличка и под вмятиной на Аничковом мосту –««здесь разорвался один из 148 тыс. снарядов, которые фашисты выпустили по Ленинграду за годы блокады». И читающему кажется, что город, повесивший эти таблички, словно кричит сквозь сцепленные зубы, сквозь слезы — посмотрите, что эти варвары хотели сделать со мной.

Правда — в них крик души.

Как можно скорее все забыть, сдать в архив — такова предсказуемая реакция на манипуляции российской пропаганды вокруг Победы. Какое поле для инициативы, какое раздолье покуражиться! Где-то — по делу — вываливается на свет разума и совести правда фактов, страшная, повергающая в трепет, безжалостная, говорящая сама за себя. Где-то — благочестиво-патриотический подонок, зная прекрасно, что хотят от него услышать и на разогревании каких настроений он делает себе имидж, заполняет часовой радио эфир издевательствами над статусом Киева «мисто-герой». «Десоветизация» означает здесь тотальное отрицание, нивелирование всего, что объединимо в понятие «советский», выкорчевывание памяти — не для горизонтов будущего, нет, а чтобы на освободившееся место посадить саженцы привидений той же эпохи, только другого цвета. Советское, его символика и проявления вызывают полуэпилептический припадок и считается — должны вызывать.

А как вы «десоветизируете» Петербург, как вытравите из него память о войне и Победе, да и надо ли, возможно ли вообще?

Даже если бы вдруг явилась на то соответствующая политическая воля?

В начале Московского проспекта поставлен колоссальный мемориальный комплекс, состоящий из музея, массивных скульптурных групп, стелы, занимающий собой огромную площадь. На нем красуется надпись золотыми буквами — «ПОДВИГУ ТВОЕМУ, ЛЕНИНГРАД». Срыть монумент? Сделать поменьше, скромнее? По какому праву? Не было трагедии? Не было подвига? Чтить Бородино, чтить Плевну, чтить Севастополь, а это не чтить? Почему — из-за того, что были репрессии, а сталинские генералы пожимали руку Гудериану и делили Польшу? В этом виновны люди, легшие костьми на тех дотах, линии которых — сразу за мемориалом? Срыть сами доты? Для чего? Что бы удовлетворить иезуитов-«десоветизаторов»? Это можно, конечно, а что делать с остальным?

Что делать с поэзией Бергольц, Пастернака, Симонова, сотен других? С романами Полевого, Гроссмана и Бондарева? Перестать печатать, учить, читать? Ведь война, пережитое, события, литература военная и после военная — все это БЫЛО, оно не отделимо от истории, от культуры, от того, что переживается сейчас. Читать Пастернака-диссидента и «как бы не видеть» Пастернака-военного журналиста? Перестать произносить божественное, трепетное «Ты помнишь Алеша..» или «Жди меня»? Ну, и это быть может достижимо.

А с остальным что делать?

Если ехать в город со стороны Царского Села, проезжаешь Пулковские высоты… Сейчас, покрытые березовыми рощицами, они выглядят безобидно, лишь там и тут попадающиеся братские могилы способны напомнить вдумчивому человеку, каким адом были эти места в начале сороковых, сколько сотен тысяч людей полегло здесь, не пуская немецкую армию к берегам Невы. Запретить помнить? Срыть их? Почему? Оттого что к немыслимой трагедии города, страны и народов, ее населявших, привели ошибки советского режима? Потому что в дьявольской беспомощности закидывали немецкие танки телами? По десяткам таких же причин, звенящих с цинизмом ничуть не меньшим, чем путинская риторика «о великой Победе»? Да по какому праву??? Не дикость ли это, не безумство ли? Может ли это или что-либо иное унизить пережитые муки, память о них? Подвиг людей и память о нем? Подвиг не только отстоявших и переживших, но и восстанавливавших? По какому праву?

А что делать с многими сотнями таких же высот?

С Мамаевым курганом? С Могилой над Днепром? Срыть, снести, переименовать? Чтобы не мозолило глаза? Не глупость ли? По какому праву?

Все это БЫЛО. Правота и власть БЫВШЕГО куда сильнее и тех параноиков, которые возрождают советский миф, и невротиков, которые впадают в истерику при упоминании лет собственной молодости. ВСЕ это было, это часть каждого, родившегося и еще живущего на этой земле. Это БЫЛО: с его ужасами и героизмом, его правдой — трагической, уродливой и величественной. Это как искореженное полиомиелитом или автокатастрофой в детстве тело — не деться никуда, глупо и нездорово потрясать этим на публике, глупо же и нездорово трястись в невротическом припадке при взгляде на это.

«Десоветизация», как она выглядит на практике, далека от покаяния, трезвости осознания и отношения к прошлому, часто — это лишь откровенный невроз вытеснения, не более.

Где вы видели свободное от грехов, просчетов и ошибок прошлое, однозначно «позитивное» или «негативное», когда оно было?

Бородинское сражение и победа в Отечественной войне 1812 года возвращали в Россию феодальное рабство — и что? Свобода должна была прийти в Россию с победой Наполеона? У русских крестьян-рабов не было права и причин защищать СВОЮ землю — пусть рабскую и полную муками и бесправием? Крушение империи Наполеона привело к возвращению Европы во времена католической и тоталитарной реакции — и что? В крушении наполеоновской империи не было несомненного блага?

Путинский режим в первую очередь виновен в профанации памяти о ВМВ и Победе, несомненно так. Говоря по чести — засученные рукава «десоветизаторов» при этом вызывают отвращение ничуть не меньшее, нежели инициативы «советизаторов». Умеренная, взвешенная, пронизанная уважением память была бы куда более достойным ответом на превращение чествования Победы в инструмент пропаганды, нежели становящееся иногда откровенным глумление. Увы, солдаты-победители — наименее худшие герои из всех возможных и альтернативных.



Память моей воевавшей бабки, и моего воевавшего деда, и их многочисленных родственников, воевавших или погибших — не виновна в том, что одни превращают ее в замусоленный козырь манипуляций, а другие — топчутся по ней, дорвавшись до возможности свести счеты и вынуть истлевшие портреты мерзавцев из погреба.

Память всех остальных «бабок» и «дедов», уверен — тоже.

МИР ВАМ

Эх, была — не была!

Прав был Достоевский — только подлец не меняет убеждений.

По крайней мере — если в их трансформации есть смысл, внутренняя логика. Если их перемена — это освобождение от пут иллюзий и заблуждений. Но это — так, в общем, к слову. В моем случае все проще.

Вспоминаю себя три года назад и ухмыляюсь — неисправимый энтузиаст, смело бросающийся в рубку за то, что видится ему правильным.

Громыхало вчера и днысь в районе бывшего Северного автовокзала не по-детски. Ничуть не нарушая привычного уклада здешней жизни, ко всему уже притерпевшейся, кажется. При том, что живу я километров соответственно пять, не меньше, от аэропорта, слышимость была прекрасная… на какой-то момент серьезность и трагичность происходящего отступают на второй план и начинаешь ощущать себя героем одного из тех многих военных фильмов, которых насмотрелся в детстве.

Даст бог, через десять дней я буду жить в самом центре и услышу эти звуки только в том случае, если «освобождением» Донецка займутся всерьез.

Центр Донецка и районы вплоть до ЖД Вокзала выглядят так же наверное, как выглядели и до войны, разве что все же чуть менее людно. Более того, город выглядит чистым, нарядным, цветущим — ладным, знаете ли, есть такое слово. Невзирая на потрясения, все и до сих пор указывает, каким вызывающе процветающим этот город был до войны. Я специально не ездил в те районы, которые когда периодически, когда почти регулярно подвергаются обстрелу. Но я видел фото и проезжал Горловку — этого достаточно, чтобы представить, как они выглядят. Воочию видеть этого не хочу — больно.

К чему это все?..

Говорят, формат АТО сделал свое дело и должен уступить место другой концепции «освобождения». Пора уж, мол.

Конечно, все это должно закончиться, чем быстрее — тем лучше, во имя всеобщего блага.

Освобождать Донецк.

Конечно — желательно «победоносно».

А от кого, позвольте спросить, «освобождать»?

Главное — во имя чего?

Наверное — нужно бы прежде спросить жителей Донецка о том, желают ли они быть «освобожденными» — боюсь, суждения будут для кого-то весьма разочаровывающими.

Конечно — нужно, чтобы все это закончилось.

Боюсь, что закончится это может только путем переговоров.

Переговоров, однако, кажется вовсе не хотят. Освободители — точно не хотят. Им подавай мятежный Донбасс на кончике шпаги. Переговоры — это пораженчество национального духа. Безоговорочная капитуляция — не меньше. Превратить и до сих пор цветущий город, словно ожидающий возвращения к полноценной, пульсирующей жизни, в раздолбанную скорлупу и победно его освободить. Только так. Какие там переговоры.

А во имя чего, простите? И по какому праву, главное?

Во имя того, чтобы ТРК Донбасс вещала по-украински? Так она, кажется, и до войны вещала… Ах, да! Чтобы она теперь полностью вещала!

Еще для чего?

Чтобы людей, производящих национальный продукт, клеймили «быдлом» и «манкуртами» за то, что они говорят на языке родителей и желают гастробайтерствовать там, где им понятнее и ближе? Чтобы переименовать площадь Ленина в площадь Мазепы, ул. Артема — в ул. Бандеры, а Щорса — в Шухевича?

Для чего еще? Что еще принесут в Донецк «новые украинские реалии»? Что есть эти «новые реалии», кроме бесконечной русофобии, пасквильной украинизации, воплей «слава» и «смерть» и «смены пантеона героев»? В чем еще великие завоевания? Ради этого раздолбать кое-как сохранившийся город? О, нет! Пусть он останется целым и невредимым со всей его советской архаикой, с всеми артема-щорса-ленина, пускай сохранятся не разбитыми его бульвары и проспекты. Пусть по-прежнему его обыватели говорят простовато «обувка», а не «шкарпетки», объявления в троллейбусах звучат на языке Пушкина, но не Шевченко — это ничего. Слишком дорога цена «национального прогресса». Победоносное шествие портретов одних лысых упырей на место других не стоит этого города. По своему прекрасного города — вот уж не думал, что когда-нибудь произнесу это…

Мир. Да, мир… Но мир можно принести только с миром, увы…



Июнь 2017

КОНСТРУКТИВНАЯ РУСОФОБИЯ

Комментарий к публикации «Страсти Петровы» на йнформационно-аналитическом портале «Аргумент».

Откровенно говоря, я прочитал только первые слова поста — простенький и по временам привычный дискурс, в них проступивший, оказался настолько символичным и богатым смыслами, что грех было идти дальше, не порассуждав от души о том, что очевидно уж в самом начале.



КОНСТРУКТИВНАЯ РУСОФОБИЯ В СОЗНАНИИ ЗДОРОВОГО УКРАИНЦА… — этой чудеснейшей, почти поэтической прелюдией, автор поста на сайте «Аргумент» начинает повествование, с самых первых слов не разочаровывая. В самом деле — патриоты и радетели национального дела, в их сроднем вдохновению, священном энтузиазме — почти поэты! Поэты действий, а не слов, ибо действие — главное, а при таком энтузиазме, талант — нечто совершенно излишнее. Отдамся же скромному вдохновению рефлексии и я…

«Конструктивная русофобия в сознании здорового украинца»… Словно «само собой разумеясь» брошенные слова, органичное для начала политологического рассуждения вступление, проговаривание чего-то «очевидного», «правомочного» и «понятного». В самом деле — что тут не так, что и по какой причине может вдруг «зафонить» или смутить, ведь речь идет о вещах, верных и очевидных «по умолчанию»… по крайней мере — в рамках «нормативных» последние четыре года форм сознания и установок.

Правда ведь — прелесть? И ведь как просто!

Ну, слава богу — наконец-то вещи названы своими именами, и вслух произнесено очевидное: КОНСТРУКТИВНАЯ РУСОФОБИЯ КАК ОСНОВА ПАТРИОТИЗМА, НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ И НОРМ ТАКОВОГО. Увы — так это было 40 лет назад, и 80, и 150 лет назад: увечность этого «национального сознания» такова, что только на основе «русофобии» и еще нескольких «сакральных» фобий, только в положении противостояния с «заклятым», «сакральным» же и почти «мистическим» врагом, они ощущают и идентифицируют себя. Увы — именно это стояло с самого начала под «евролозунгами», Европа интересовала как геополитическое прибежище в сакральном, фундаментальном для «самоощущения» противостоянии с Россией, а не как символ либеральных ценностей, до которых, конечно же, как не было, так и нет никакого дела. Очень важно было превратить это параноидальное, обосновывающее националистическое сознание «противостояние с Россией», в состояние сознания и существования целой страны для того, чтобы наконец-то заставить ее ощущать и сознавать себя «нацией» — так, по крайней мере, как ОНИ понимают «нацию» и «национальное самоощущение». Очень важно было заставить каждого, «кто украинец», ощущать себя «украинцем» именно так, как героические потомки «дедушек из схронов», брызжущие слюной на камеры про «москальву», «жидву» и не только. Совершенно откровенный курс на это был взят с Первым Майданом, а далее — случилось лишь то, что случиться было должно: русофобия, превращенная в «генеральную установку» и «основание идентичности», обозримые горизонты политического будущего, дала печальные и увы — предсказуемые, неотвратимые плоды. Увы — страна была обречена стать полем обкатки этой увечного, изъеденного вековыми комплексами национального сознания и тех фобий, параной и т.д., из которых оно соткано.

Вообще-то, «евроориентированным» авторам публикации надо было бы знать — «конструктивная фобия» как основа «патриотического сплочения общества», параноидальное противостояние с «внешним», экзистенциальным врагом, превращенное в социальную норму, в основание общественного сознания и национальной идентичности, это и есть классическая формула фашизма и тоталитарного сознания во все времена, никогда и нигде не было по-другому.

«Враги вовне и внутри» — ни что не сплачивает толпу так, как этот патетически брошенный клич, и не важно пахнет ли толпа шнапсом, водкой, или салом и чесноком. «Враги внутри и вовне» — это сплачивает, мобилизует, превращает толпу в эффективное орудие манипуляций и авантюр, и не важно, поет ли толпа «Марсельезу», «Долой проклятьем заклейменный» или «Ще не вмэрла», развеваются ли над ней флаги красные, со свастикой, бело или желтоголубые. Вовне понятно — алчущие украинской крови и свободы москали (в иные времена это ляхи, мадьяры, жидокоммунисты и прочее, во времена наиболее тяжелые — вообще почти «все» на обозримом пространстве вокруг, но ныне «час москалей»), а внутри — ватники-вырожденцы, балласт тоталитарной эпохи и рабы-манкурты, забывшие «корни и истоки». Верные своим «рабским привычкам», еще говорящие на родном для них языке, еще не желающие переходить от родного и материнского к титульному языку рода, еще — о ужас, о въевшееся в кожу холуйство — смотрящие «Иронию судьбы» под Новый Год, еще любящие Пушкина больше Шевченко, и Достоевского больше Коцюбинского. Еще чтящие в умах и сердцах героев победы над нацизмом, а не героев «нацистского освобождения». Фобия к внешнему врагу становится фобией в отношении к аутентике, к прошлому, к тому, что хочешь или нет, неотделимо от самого себя, и вот уже старые флаги на параде, старые фильмы, великие персоны неоднозначного прошлого, вызывают невротические конвульсии, обряженные в пафос сакрального ужаса и отторжения. Шкандыбающая в «евродом» Украина, на пятом году потуг, кажется более обществом страдающих совокупностью «конструктивных фобий» невротиков, в котором святость, патриотическое благочестие и любовь неотделимы от ненависти, а нагромождение «евролиберальных» запретов — от стремления вытеснить часть себя и собственного прошлого в область табу, от увечной, изъеденной комплексами и ханжеством модели «национально-патриотического я». Война и фобия как путь к вожделенному, фундаментальному укреплению и укоренению «национального духа», к его вселению в сердца и умы даже еще недавно колеблющихся и «забывших родство». «Отечество в опасности!» и «Враг у ворот родного дома!» — какие могут быть разговоры? Когда «отечество в опасности» — «можно» очень и очень многое из того, что обычно, в привычных и обычных обстоятельствах «нельзя». «Конструктивная русофобия в сознании здорового украинца»… Какая прелесть! Однако — если «конструктивная фобия» призвана быть основой «здорового», «национально идентичного» и «патриотически ориентированного» сознания, то стоит ли удивляться, что в поле этого сознания, в пространство, где оно утверждает свою гегемонию, приходит война? Не являются ли это, основанное на фобиях и сотканное из них сознание, а так же эпохи его гегемонии и превращения в «норму», лоном всякой войны, не заключают ли в себе ее неотвратимость? Война, ад смерти и насилия, безумие ставшей деяниями ненависти — не становятся ли они неотъемлемым следствием превращения ненависти и фобий в основание национального сознания, в эталон «моральности», «патриотизма» и «национальной идентичности»? Когда сама «свобода» становится тождественна праву утолить веками тлевшую ненависть, дать ей «разгуляться» и править бал, возможности куражиться в этой пронизанной параноидальными страхами ненависти и черпать в ней вдохновение «национального дела и строительства»? Или же — распаляющую ненависть и заложенную в основах самосознания и идентичности ксенофобию нацистского толка? Война на Донбассе, начавшаяся четыре года назад и обреченная длиться еще неизвестно сколько — не видна ли она была еще в далеком 2004 году, когда «конструктивная русофобия» стала откровенно провозглашенным принципом национальной политики и впервые откровенно была помыслена тем, что должно превратиться в основу и норму сознания «здорового украинца»? Не приходит ли ад войны туда, где прежде, задолго или нет, «конструктивная фобия» превратилась в норму, в основание «патриотизма» и национальной, общественной и политической идентичности? Не неотвратимо ли это, может ли этого не произойти? Возникает вопрос — а не стала ли для украинского национализма и «патриотизма» война тем долгожданным благом, которое наконец-то позволяет говорить о «русофобии» как о чем-то «конструктивном» и «должном», востребованном в качестве «нормы» и совершенно необходимом для здорового национального и патриотического чувства? Если «здоровый» и «патриотически настроенный» украинец может быть только «умеренным и конструктивным русофобом», и обязательно должен им быть, встает закономерный вопрос — а так уж ли вправду ценен и нужен этот селекционно выведенный в энтузиазме национального дела «квазимодо евролиберализма»? Социально нормативная единица как сумма фобий — это забавно, это познавательно и философски интересно, а паранойя как основание нормы — примечательно. Где во всем этом Европа и ее ценности, к слову, по крайней мере — то, что понимается под этим последние 80 лет? Европа, еще столетие назад сотканная из этих тщательно и планомерно распаляемых фобий, принесшая в жертву в их пламени полвека своей истории и миллионы человеческих жизней, уже давно созидает себя на пути вымертвления, искоренения подобных фобий — из ментальности, сознания и установок массы, из общепринятой морали и т.д., она одержима мультикультурализмом, идеей единения на ценностных основаниях и стирания культурно-национальных границ внутри собственного дома. Европа стремится не к власти подпитывающих национальное самоощущение фобий, а гармоничному сосуществованию разного в рамках единого дома, единой и стабильной общественно-политической системы — в этом формула пресловутой «европейской свободы». Венгерский и польский национализм с рудиментами «имперских притязаний», французский фашиствующий праворадикализм — это скорее а-европейские, нежели собственно европейские явления. Страна, «патриотизм» и «национальный дух» которой востребуют в качестве основополагающего момента «конструктивную фобию» в отношении к «внешнему врагу», близка современной Европе так же, как сто лет назад ей был близок призыв к объединению пролетариата вопреки «патриотической» риторике власть имущих, нужна эта страна Европе приблизительно в той же мере — ей хватает недовымертвленного фашизма и национализма и в собственных, давно «устоявшихся» пенатах. «Конструктивная русофобия в сознании здорового украинца»… ах, как же важно и желательно, чтобы она в нем была, читается за этим, он вообще и не мыслим без нее — «здоровый», «типический» и «патриотично настроенный» украинец. Смыслы дискурса — нам не нужно ничего более, простые и «само собой разумеясь», привычно брошенные слова, нормативные для определенной модели идентичности и национального сознания, оказываются бездной весьма неприятных смыслов. Вслушаемся в дискурс, зададим неотвратимые и просты вопросы. «Конструктивная русофобия в сознании здорового украинца…» Фобия как основание «здорового», то есть социально нормативного сознания.. Конструктивная фобия… «конструктивная» — то есть «конструирующая», «созидательная» и «созидающая», подвигающая на «позитивные» в результатах действия. Созидающая что? Единую в ненависти и страхе толпу, «патриотизм» как аффект этой толпы, делающий толпу способной на необходимые власти преступления и манипуляции, или хотя бы лояльной таковым? Созидающая единую в ее «идеалах», «идентичности» и «самоощущении» нацию? Это и есть фашизм, тоталитаризм. Созидающая «национально-патриотическую идентичность и сплоченность»? «Патриотизм» и «идентичность», созидаемые на основе планомерно разжигаемых фобий, химер «внешнего врага» и связанных с ним угроз? Это классика всякого фашистского, тоталитарного сознания, формирующихся на моделях и штаммах подобного сознания общественно-политических режимов. Совершенно откровенно подобными средствами оперирует современный российский фашизм, и в этом случае у Украины как стороны конфликта в принципе нет никаких моральных и ценностных преимуществ. Подвигающая на что? На «любовь к отечеству», на готовность воевать и убивать, вдохновленно вожделенным идеалом «развалить империю»? К слову — уже давно подменившим в патриотическом сознании и «борьбу с коррупцией», и «свободу» с «европейскими ценностями», и все прочие яркие фантики, в которые был обернут и под которыми восторжествовал радикальный украинский национализм с набором его установок, приоритетов, фобий, параной и т. д. «Любовь к отечеству», зиждящаяся на страхе и ненависти к «нависшему над отечеством» и «вставшему у ворот» врагу — это не просто фашизм и классическая формула тоталитарного сознания, в качестве таковых это уже просто набило оскомину, банально до зуда в спине, и точно так же дешево. «Конструктивная русофобия»… живительная, фундаментальная и образующая сила ненависти и страха… украинцу «хорошо» в меру бояться и в меру ненавидеть русских, очень «хорошо» и важно так же постоянное тление этой ненависти и фобии в сознании и установках «статистического» украинца — будет больше ощущения собственной идентичности, «любви к родине» и сплоченности в оной. Украинец — если конечно это «сознательный» и «настоящий», «гордый» украинец, а не «раб-манкурт» и «ватник» — не может ощущать Россию и русских «близкими» и «родственными», и просто даже «дружественными» себе, идеология «евродома» и «еврокорней», в купе с давними мантрами о «разных Русях», об «Орде», с теми установками «славистического нацизма», которые образуют «историческую» сторону сознания и идеологии украинского национализма, призвана сделать это «табуирование» фундаментальным. Очень важно ощущать себя чем-то принципиально «иным» и «чуждым», «враждебным» в отношении к России и «русскому», в купе с ощущением «истинного славянства», «славянского первопричастия» — только так возможны идентичность и национальное самоощущение как таковые, только так это ущербное в сути национальное самосознание идентифицирует и ощущает себя. Забавны параллели — точно так же, как традиционное еврейское сознание придает ощущению национальной обособленности не более и не менее как онтологические и метафизические основания, идеология украинского национализма пытается обосновать ощущение «инаковости» и «чуждости» так же наиболее «фундаментально» — переходя к «дилеммам» и «проблематике», совершенно нацистским по характеру, опираясь на принципиальное для нее утверждение о различных «этнических» корнях русских и украинцев. То есть — укореняя в национальном украинском самоощущении восприятие и ощущение «русского» и «русских» как чего-то, в первую очередь «родово» и «этнически» чуждого, увы — куда более сложное представление о разных «цивилизационных домах», обладает той же самой вульгарно-ксенофобской природой. Во истину, что же более способно обосновать и укоренить ощущение «вражды» и «чуждости», нежели ощущение «этнической» и «родовой» инаковости — праисторическое, являющее собой древнейший аффект, сохраняющееся и доныне в глубинах коллективного бессознательного и в фундаменте любой культуры? Конечно — если речь идет об общности, которая укореняет и утверждает эти формы ксенофобского и вульгарно-этнического сознания в качестве «нормативных», продуцирует их и тщательно пестует пронизывающие их коллективные фобии и аффекты. В особенности это важно там, где речь идет о реверсивной модели идентичности, а ощущение «вражды» и «чуждости», «инаковости» в отношении к чему-то, является фундаментальным для идентичности и самоощущения. Стена «чуждости» и «инаковости», обосновывающая идентичность и национальное самосознание, должна быть проведена на этом, наиболее «фундаментальном» уровне, они — «этнически» иные, нежели мы, «иного рода», мы «славяне», а они «ославянившаяся орда» или она же в купе с «ославяненными финно-уграми» и т. д. Вражда к «иному» и ощущение «чуждости» обосновываются здесь фундаментально, в опоре на вульгарно-этническое сознание и этничную по природе, «средневековую» говоря метафорически, а на деле чуть ли не праисторическую ксенофобию. Вульгарно-ксенофобская установка и форма сознания возведены здесь в идеологему, а таковая призвана обосновывать национальное самоощущение и самосознание сообщества первой трети 21 века. Более того — «разность этнических корней» и ее «признание», откровенно призваны здесь послужить углублению «чуждости» и ощущения «инаковости», преследуют изначально ксенофобские цели, движимы ксенофобскими аффектами, на которых основывается модель национальной идентичности, национального самоощущения и самосознания. Вне зависимости от справедливости или ложности этих утверждений, очевиден тот факт, что сам тезис о «разных этнических корнях», об «ордынстве» и «истинном славянстве», используется для обоснования того ощущения «отчужденности», «инаковости» и «вражды к иному», на котором зиждется модель национальной идентичности и национального самосознания. В той же мере, к слову, в которой является фундаментальной для украинского национального самосознания идеологемой и установкой — из самых истоков такового более чем 150 лет тому назад. Казалось бы — вся современная цивилизация стоит на идее кросскультурного диалога, на преодолении ксенофобии, заложенной в самой природе культуры и социального существования, на преодолении стен отчуждения, связанных с культурной, этнической, политической, гендерной и т. д. инаковостью, по крайней мере — на этом стоит пресловутый «европейский либерализм». Здесь же речь идет о том, что страна и общество, утверждающие свою цивилизационнную сопричастность «европейскому дому», востребуют «фобию» и «противостояние с внешним врагом» в качестве конструктивного, созидающего и образующего элемента системы, в качестве основы национального сплочения и ощущения идентичности. Остается лишь гадать, чем могут стать страна и общество, самосознание и идентичность которых призваны быть обоснованными «конструктивной русофобией» и состоянием экзистенциального конфликта с «внешним врагом», в основании самоощущения которых заложены ксенофобские аффекты, обращенность к этно-ксенофобским формам сознания. «Конструктивная русофобия в сознании здорового украинца» … «конструктивная» значит фобия и ненависть, образующая и созидающая — идентичность, самоощущение, «патриотизм», политическую и национальную лояльность, сплоченность социальной массы. В самой формулировке и в смысле охваченного ею феномена заключено нечто чудовищное, еще более — в совершенной привычности и нормативности подобных формулировок в «евроориентированных» украинских реалиях. Чем может стать общество, идентичность и самоощущение, сплоченность и самосознание которого созидаются на основе «конструктивных фобий», даже не хочется думать. «Конструктивная русофобия»… Всякий «настоящий» и «сознательный» украинец должен быть в основах идентичности «русофобом», без этого даже и не мыслим… Ощутить себя «патриотом» и «украинцем» через вражду и ненависть к «русскому» и всему тому, что в ассоциативном ряду национального самосознания с этим связано… перед нами — пестовавшийся и вынашивавшийся десятилетиями, а после событий Майдана превратившийся в установку массы «рецепт национальной идентичности». «Национально ориентированный» и «патриотичный» украинец не может не быть «русофобом»… Самой «фобии», то есть состоянию параноидальной вражды и ненависти к чему-то «другому», придается здесь статус столь же морально правомочный и императивный, сколь обосновывающий и образующий… «Русофобия» предстает здесь неотделимой от национальной идентичности, «патриотизма» и «моральности» в национальном понимании этой категории, «украинский патриот» видится здесь в той же мере обязанным испытывать к России и «русскому» вражду и сакральную ненависть, в которой патриот «русский» обязан испытывать подобное к Западу, США, Гей-ропе и т.д… Конвульсии увечной модели национального сознания, в которой идентичность и самоощущение созидаются на основе «фобии», ненависти и параноидальной вражды, состояния конфликта с «внешним врагом», ощущения «инаковости» и «чуждости» в отношении к чему-то. Вне параноидальной и «сакральной» вражды с чем-то «вовне», здесь не возможны идентичность и самоощущение как таковое, самоощущение «реверсивно» и основано на ощущении предельной «инаковости» и «чуждости» в отношении к чему-то. Фактически — идентичность и самоощущение замешаны и выстроены на ксенофобских аффектах, на их «обоснованности» и «идеологизированности», так это в данном конкретном случае, однако так это в любых известных формах фашистского и тоталитарного сознания, всегда сплачивающего массу и продуцирующего чувство «нашести» через ощущение «вражды», «внешней угрозы и агрессии», через обращение к дилеммам этнической «инаковости» и разжигании на основе таковых аффектов разобщенности и вражды. Увы — всякий согласится, что исторические идеологемы украинского национализма, тезисы о «чистом и истинном славянстве», не просто лежат в основании национального самосознания, более напоминающего здесь тоталитарную идеологию, исповедание которой отождествляется с идентичностью и ощущением национальной сопричастности. В той же мере, в которой эти идеологемы и тезисы призваны быть катехизисом «сознательного украинца», формировать основу сознания «кто мы?», они изначально призваны продуцировать ксенофобские аффекты, то ощущение чуждости и вражды к «этнически иному», которое определяет самоощущение и идентичность. Собственно — упования обращены именно к способности дилемм «этнической инаковости» пробуждать и разжигать ксенофобские аффекты, возводить те стены вражды и отчужденности, которые в данном случае обосновывают идентичность общности. Тезисы об «этнической инаковости» (далее, в их трансформации — о разных «цивилизационных домах»), вне зависимости от из верности или ложности, очевидно используются именно для углубления чувства отчужденности и вражды, ибо оно обосновывает собой идентичность. Кажется иногда, что из самых истоков идеологии национализма, принципиально манипулирующей парадигмами исторического сознания, формируемая таковой модель национального самосознания и самоощущения, более всего боится ощущать себя чем-то «близким» и «родственным» русскому, принципиально стремится ощущать в отношении к русскому «чуждость» и максимальную «инаковость», «противопоставленность». Стремление в основах сознания и самосознания провести «стены отчуждения» между «русским» и тем, что мыслится как «украинское», максимально «отдалить» и «противопоставить» одно и другое, кажется изначальным и принципиальным. Еще яснее — оно кажется связанным с сутью и противоречиями выстраиваемой модели идентичности и национального самосознания, формируемого в качестве «аутентичного» национального самоощущения. Фактически — прослеживается какая-то фундаментальная для самоощущения и идентичности необходимость ощущать в отношении к «русскому» во всех возможных преломлениях такового «инаковость», «чуждость», «противопоставленность», русофобия играет здесь роль фундаментальную и «сакральную», образующую идентичность и связанную с подобной моделью идентичности и самосознания неразрывно. Речь идет не просто о сумме «комплексов» и «фобий», связанных с проблемными аспектами совместной истории, историческим и геополитическим «соседством» и прочее — она идет о «фобии» и противостоянии «сакральных» по характеру, фундаментальных в отношении к самосознанию и самоощущению национальной общности. Общность идентифицирует и ощущает себя через «чуждость» и «инаковость» в отношении к чему-то, в «сакральном» противостоянии с чем-то вовне. Увы — подобная модель идентичности и самосознания пронизана по-истине трагическими противоречиями, пресловутый украинский «евровыбор» есть лишь эманация таковых, эманация национализма, его взгляда на нацию, его фобий, установок и приоритетов, националистической идеи как таковой. В конечном итоге — «евровыбор» является здесь лишь попыткой занять определенную «сторону» и «прочные позиции» в описываемом и фундаментальном для национального самосознания и самоощущения «противостоянии», он сть лишь эманация этих глубинных «фобий» и противоречий на уровне метафизического и глобально исторического пафоса. «Русское» как «сакральный» и экзистенциальный враг, в отношении к которому необходимо занять «прочные позиции» — вот то принципиальное, что читается за драмой и идеей «евровыбора» из самых истоков таковых в 2004 году, а вовсе не выбор определенных ценностей и общественно-политических принципов, пренебрежение которыми «еврориентированный» режим демонстрирует быть может еще более, нежели режим «титульно» тоталитарный и пророссийский. Украина периода «пути в Европу» стала не более, а куда менее «честной» и «свободной» страной, куда более тоталитарной, фундаментально тоталитарной страной, нежели Украина эпохи Януковича. В известном и несомненном смысле — увы — политика «евровыбора» в е украинском варианте и исполнении и есть политика «конструктивной и программной русофобии», обретшей глобальный масштаб, она изначально провозглашалась и выходила в путь именно в этом качестве. Бывает, что очевидность этого становится по-истине символичной, как в карнавале вокруг «безвиза», к примеру. Еще точнее — это политика, вдохновленная и в ее ключевых моментах определямая той «русофобией», которая является фундаментальной для идеологии национализма и формируемой на ее основе модели идентичности и национального самосознания. В обстоятельствах войны, «аннексии» и прочего, все это выглядит «само собою разумеющимся», однако все это было определяющей тенденцией задолго до трагических событий, еще тогда, когда попытка предугадать подобные события могла показаться лишь совершенно абсурдной, находящейся за гранью возможного. Пресловутое «прошай», которое президент Порошенко, утоляя страсти электоральной толпы, произнес на церемонии безвиза, фактически и в голос, хоть менее откровенно, произносилось президентом Ющенко в основных лозунгах той политики, с которой он шел на выборы 2004 года. Возможно — действительно существует часть украинского общества, для которой «русофобия» и ключевые принципы вдохновленной «русофобией» политики, являются чем-то и правомочным, и «само собой разумеющимся», но Украина — страна неоднородная, многоликая, и что же делать той части общества и нации, для идентичности и самосознания которой связи с Россией, во всем из разнообразии, являются определяющими, принципиальными? Возможно — эта часть общества значительна, и установка «Россия — вечный, заклятый и смертельный враг», является чем-то очевидным и «априори верным» для значительного числа граждан, но что же делать с той так же значительной частью общества и нации, для национальной идентичности которой связи с Россией и «русским» фундаментальны, в модели идентичности и самосознания которой «русское» и «украинское» не разведено, не противопоставлено, не разграничено пропастью тщательно пестуемого отчуждения, а является чем-то «разным», но при этом и «родственным», и «близким»? Что же делать с той моделью украинской идентичности, в которой самобытное ощущение украинского не связано с радикальной «инаковостью» и «отчужденностью», «противопоставленностью» в отношении к «русскому»? Все до отвращения банально и просто — та модель идентичности и национального самосознания, которая основана на идеологии национализма и нормативна для определенных регионов Украины, с присущими ей фобиями, установками, связями, приоритетами и т.д, откровенно пытается перекроить под себя и собственные установки всю страну, утвердить себя в качестве общенациональной. И вот — Польшу предписывается считать «более близкой», чем Россию, Европу, со всей так же неотделимой от нее историей кровавого тоталитаризма, правильно ощущать «цивилизационным домом», а «ордынскую Россию» — «врагом», «источником опасности» и чем-то предельно «чуждым», историческую зависимость от Европы — более благоприятной и менее оскорбительной для национального достоинства, нежели зависимость от России и историческую включенность в структуры российской государственности. О, истинный смысл «евровыбора», мягко говоря, далек от высоких и патетичных лозунгов, от возносимых на эти лозунги идеалов и ценностей! Коррупционность и тоталитарность режима Януковича были очевидны и никого при этом не смущали, ибо вполне укладывались в ментальность ценности, мораль и установки общества — ровно до тех пор, пока Янукович сохранял курс «на сближение с Европой», пока кульбиты его прихотей не всколыхнули откровенно и очевидно «русофобские» инстинкты, не обнажили вечно тлеющий в национальном пространстве «конфликт идентичностей», всю пропасть между смотрящими в разные стороны, по-разному ощущающими и сознающими себя частями страны. Янукович потерял право на преступную политическую практику, совершенно приемлемую для общества и его морали, и совершенно нормативную для обоих политических лагерей как ныне, так и во все времена независимости, именно изменив «курсу на Европу», «испугав» внезапным откатом на углубление сотрудничества и связей с Россией. «Борьба с коррупцией и тоталитаризмом» скорее всего была наскоро сварганенной в майдановских палатках уловкой, призванной хоть как то оправдать события и оформить истинные, впрочем — особо не скрываемые подоплеки таковых. Судьба этих высоких целей в постреволюционный период — тому подтверждение. Собственно — «русофобский» и откровенно антироссийский, конфронтационный характер «евроориентированной» политики уже давно не скрывается и по-видимому был в ней изначальным, «русофобская» составляющая в ней хоть и отождествляется с «ценностной», однако на деле важнее и фактически подменяет ее (в том фундаментальном значении понятия «русофобия», в котором она здесь понимается). Это значит, во-первых, что «евроориентированная» политика и ее основные векторы являются лишь эманацией национализма, преломлением его установок и «фобий», его взгляда на общество, нацию, ее суть и историю и т.д., а во-вторых — что последствия, ныне образующие собой тело крупного международного конфликта, были неотвратимыми. Увы — под маской «евровыбора», под разлитым над этой маской метафизическим пафосом, страна просто стала полем обкатки националистических идей и установок, стала заложницей «фобий», в отношении к этой идеологии играющих ключевую, образующую, основополагающую роль. Увы — за всей риторикой о ценностях, за пафосом метафизических спекуляций трудно не разглядеть лишь преломление фобий и установок, фундаментальных для национализма, для сформированной им модели самосознания и идентичности, для его взгляда на нацию и т. д. Вся драма «евровыбора» с самого начала, в самом ее зарождении, собственно и была этим официально провозглашенным приходом в оппозицию к «русскому», затрагивающим внешне и геополитические аспекты, принципы политики внутренней, фундаментальные установки мировоззрения, памяти и т. д. Евровыбор с самого начала был лишь эманацией и торжеством национализма, националистической идеи, националистического взгляда на нацию и фундаментальной для такового «фобии» в отношении к «русскому» вовне и внутри. В отношении к утверждающему себя, тоталитарному «национально-патриотическому» сознанию, «русофобия» действительно оказывается «конструктивной», созидающей и образующей, и превращение фразы «конструктивная русофобия» в сегменты привычного дискурса — увы — не случайно. Та модель идентичности, национального самосознания и самоощущения, которая сформирована на основе идеологии национализма, пронизана глубинной, играющей ключевую роль «русофобией», то есть нацеленностью на «отчужденность» и «противостояние» в отношении к «русскому», идентификация «себя» происходит здесь через ощущение предельной «инаковости» в отношении к «русскому», состояние конфликта является определяющим. Увы — совершенно не случайно конфликт и реальное противостояние стали драмой исторического настоящего страны, в которой пришла к доминированию та модель идентичности и национального самосознания, для которой «фобия» и «сакральное противостояние» являются определяющими. Увы — реальность, политическое и историческое настоящее страны, стали здесь лишь полем обкатки глубинных фобий, конфликтов и противоречий, пронизывающих восторжествовавшую в общенациональном пространстве модель идентичности и национального самосознания. Говоря коротко — иначе и не могло быть, реалии не могли стать иными там, где общность ощущает и идентифицирует себя на основе «отчужденности», «инаковости» и «противостояния» в отношении к чему-то вовне. Реалии не могли стать иными там, где пришедшие к власти общественно-политические силы провозглашают откровенное намерение сделать страну частью лагеря, занимающего программно конфронтационную позицию в отношении к России. Но ведь подобное и не могло быть не провозглашено, потому что в отношении к сознанию и идентичности этих сил, противостояние с Россией и «русским» является определяющим, фундаментальным вплоть до уровня «сакральности». Увы — «украинское» в его националистической модели, ощущает и идентифицирует себя лишь в противостоянии с «русским», лишь через ощущение предельной «инаковости» и «отчужденности» в отношении к «русскому», то есть в состоянии глубинного и «сакрального» конфликта с «русским». Причем так это состоялось в истоках националистической идеологии и превращения ее в основу национального самосознания, ее «исповедания» — в основу национальной идентичности и «сопричастности». То есть — так это в основе «националистической» модели идентичности, национального сознания и самосознания. «Русофобия» играет здесь роль фундаментальную и «сакральную», она определяет сознание и самосознание, как таковую идентичность, будучи состоянием сознания, «противостояние» и «фобия» обречены превратиться в состояние существования общества, выстраивающего себя на подобной модели сознания, определять политическое настоящее и горизонты будущего. Реальность становится лишь полем обкатки тех фобий, глубинных конфликтов и противоречий, которые имманентны утверждающей себя модели сознания и идентичности. Возможно — «русофобия» играет здесь ту же образующую, фундаментальную и «сакральную» роль, какую играет в христианском сознании конфликт с иудаизмом в тех или иных его формах и преломлениях. На самом деле — мантра о «разных цивилизационных домах» есть лишь более сложное преломление изначального и фундаментального для националистической модели идентичности «отчуждения от русского» и «противоставления русскому». Она есть лишь более сложное преломление той же идентифицирующей и проясняющей самоощущение нацеленности на «отчуждение» и «противостояние», которая в истоках националистической идеологии и формируемой ею модели идентичности была оформлена в тезисах «истинного и чистого славянства». Неизменной остается лишь фундаментальная роль подобной «нацеленности», то есть «фобии» и «противостояния», в отношении к выстраиваемой модели идентичности, национального самосознания и самоощущения. Каким бы метафизическим и «ценностным» пафосом не были окутаны спекуляции о «разных цивилизационных домах», на деле — за ними стоит та же изначальная, глубинная, лежащая в основе идентичности ксенофобия, в данном случае — нацеленность в отношении к «русскому» на противостояние, на «отчуждение» и ощущение предельной «инаковости». Собственно — «идентификация себя», прояснение и укрепление национального самоощущения, происходят именно в этой «фундаментальной» позиции. Нацеленность на «отчужденность» и «противостояние», которая определяет утверждающую себя модель идентичности и национального самосознания, обретает здесь «метафизический пафос» и выходит на наиболее «фундаментальный» уровень. «Евровыбор» есть здесь лишь геополитическое и если угодно «метафизическое» преломление фундаментальной для национализма и формируемой им модели самосознания и идентичности нацеленности на «отчужденность от русского» и «противостояние с Россией и русским», то есть установок, связанных с истоками идентичности. Все это — вопреки наличию существенной части страны и нации, для идентичности которой интеграционные, культурно-языковые и исторические связи с Россией являются принципиальными. Россия и «русское» являются здесь «сакральным врагом», в противостоянии с которым совершается «идентификация себя» и проясняется самоощущение. К сожалению — реалии последних четырех лет свидетельствуют об этом — украинский «евровыбор» не является выбором ценностей и принципов общественно-политического строительства, это лишь наиболее радикальное и фундаментальное преломление националистической идеи, националистической установки на ощущение «украинского» как чего-то предельно «инакового» и «чуждого» по отношению к «русскому», находящегося в противостоянии с «русским», все той же обосновывающей идентичность и самоощущение нацеленности на «отчужденность» и «противостояние». «Евровыбор» — это попытка привести настоящее и будущее всей неоднородной страны и нации в то «положение», которое позволяет ощущать национальную идентичность лишь определенной части страны и нации в специфике ее истории, в соответствие с теми критериями идентичности и самоощущения, которые заданы идеологией национализма. «Евровыбор» — это выход «сакрального», фундаментального для идентичности и националистического сознания «противостояния с Россией» на чуть ли не на «метафизический», глобальный уровень, это превращение «русофобии» в основание и принцип национальной политики, осознания нацией себя, собственной истории, настоящего и будущего. Очевидность такова, что «евровыбор» является не выбором ценностей и принципов общественно-политического строительства, а выбором лагеря геополитического противостояния и реализацией в нем принципиальной, фундаментальной для «националистической» модели идентичности и самосознания «русофобской» установки. Вне всякого сомнения, строить свободное, демократическое, искоренившее коррупцию общество, возможно было вне откровенной конфронтации с Россией, вне формальных попыток стать частью структур НАТО и ЕС (при болезненности этого вопроса даже более не для соседней России, а для значительной части нации и страны как таковых), вне политики искоренения прав «русского» меньшинства и «русскоязычной» части страны и нации вообще, увы — за «европреобразованиями» слишком прослеживается «русофобия» и слишком прочитываются исконные чаяния и дилеммы национализма, чтобы само движение «евровыбора» можно было счесть чем-то иным, кроме эманации и торжества национализма и националистических идей и установок. Сингапур — маленькая южно-азиатская страна, которая осуществила те «европейские ценности», которыми «евроориентированная» Украина последовательно пренебрегает и которые она максимально отдаляет от политической и общественной практики как раз на исходящем потом и усилиями «евроинтеграционном» пути. За «евровыбором» менее всего прочитывается «выбор ценностей», но более всего — утверждение фобий в отношении к «русскому» внутри и вовне, превращение этих «фобий» в фундаментальную, определяющую политику, настоящее и горизонты обозримого будущего установку. Увы — украинский «евровыбор» есть лишь осуществление фундаментальной для националистической модели идентичности и самосознания установки на «отчуждение», «инаковость» и «противостояние» в отношении к «русскому», речь идет только о превращении страны в поле реализации фобий, глубинных конфликтов и противоречий, имманентных определенной модели идентичности. В «евровыборе», к сожалению, менее всего от выбора «Европы» в качестве здания определенных ценностей — пренебрежение этими ценностями «еврориентированным» режимом очевидно говорит об этом, но более всего — от выбора лагеря и позиции в фундаментальном для националистического сознания, для националистического видения нации, ее прошлого, настоящего и будущего «противостояния с Россией и русским». Вообще — спекуляции относительно «цивилизационного дома», отождествление «евроинтеграции» с отдалением от «ордынского тоталитаризма, рабства и варварства», тем более смешны, откровенно националистичны и «фобийны», если учесть глубину и драматизм самой дискуссии о «евроидентичности» и «сопричастности» внутри самой русской культуры, если взять во внимание глубинную, вековую интегрированность России в жизнь, историю и культуру Европы и наработанные в этом связи. К сожалению — «евровыбор» в украинском исполнении есть лишь эманация и осуществление фундаментальной для националистического сознания «русофобии», а не тот «выбор ценностей», который хотелось бы от него ждать. Увы — идея «евровыбора» есть лишь «метафизическое» (в плане исторических и «цивилизационных» спекуляций) и геополитическое преломление «фобий» и «параной» украинского национализма, лишь поиск лагеря в той конфронтации с Россией и «русским», которая мыслится принципиальной и фундаментальной для «идентичности», «самосознания», «независимости», «государственности» и пр. Русское изначально мыслится здесь как «сакральный враг», в противостоянии с которым проясняется самоощущение и происходит «идентификация себя», увы — вне зависимости от контекста исторических событий, «русское» продолжает играть эту фундаментальную, образующую роль «сакрального врага» и сегодня, и «русофобия» в утверждающейся модели национального сознания, сохраняет фундаментальное значение. Фактически — эта глубинная, лежащая в основаниях идентичности и самосознания «фобия», связанный с истоками самоощущения и идентичности конфликт, определяют все дальнейшее развитие этой формы национального сознания и хуже того — исторические и политические реалии. Вся драма «самоощущения» и национальной идентичности связана здесь с обосновывающей таковые необходимостью ощущать себя «иным», «чуждым» и «враждебным» в отношении к чему-то. Фактически, речь идет о «реверсивной» модели идентичности, в основании которой лежат противостояние и конфликт с чем-то вовне, в которой идентичность и самоощущение проясняются через чуждость и «инаковость» в отношении к чему-то, через «сакральное» в сознании общности противостояние с «врагом вовне» — врагом экзистенциальным, вечным, «врагом на уничтожение», проходящим через всю линию национальной истории. Война и противостояние, конфликт как состояние сознания и существования, призваны здесь не просто патриотически и национально сплотить общность, объединить ее вокруг определенных идеалов, приоритетов, целей и т. д. — они призваны служить основанием идентичности и самоощущения. Совершенно не случайно, а именно поэтому мы слышим тезисы о необходимости укреплять «стены отчуждения», сохранять состояние конфликта с Россией в качестве «генеральной линии» внутренней и внешней политики. Поэтому радикально-патриотические круги выражают тезисы о необходимости сохранения «тлеющего конфликта» — таковой мыслится живительным, сплачивающим общество и проясняющим его национальное самоощущение, упрочающим его идентичность. Поэтому же для этих кругов, словно олицетворяющих собой «национальный и патриотический дух», тезис «противостояния до развала империи» давно подменил собой лозунг о «свободе и европейских ценностях». Поэтому геополитический выбор Европы ощначает для Украины вовсе не «выбор ценностей», а выбор стороны геополитического противостояния, упрочение позиций в фундаментальном, «сакральном», образующем идентичность «противостоянии с Россией». «Евровыбор» есть здесь не более чем эманация национализма и его взгляда на нацию, точка опоры в «отчуждении» от России и «русского», в противостоянии с Россией как «сакральным врагом», которые обосновывают идентичность именно в националистическом понимании таковой. Потому-то страну совершенно откровенно усматривают кромкой глобального геополитического противостояния — она мыслится существующей и «строящей себя» в противостоянии, в позиции противостояния, затрагивающего как внешнеполитическое измерение, так и принципиальные аспекты внутренней, культурной политики, так и фундамент формируемого «национально-патриотического» сознания и самосознания. Поэтому ныне совершенно откровенно говорится, что Крым есть цена, которую Украина заплатила за «евро» и «северо- антлантическую» интеграцию, то есть — аннексированный Крым предполагается оставить неразрешенным вопросом в отношениях Украины и России, вечным источником вражды, отчужденности и претензий, «тлеющим» и потому живительным, конструктивным и патриотически сплачивающим общество конфликтом, укрепляющим столь востребованную идентичностью позицию «противостояния». Страну готовы превратить в кромку глобального и по-истине трагического противостояния, ибо само это «противостояние» является фундаментальным для утверждающей себя модели идентичности, национального самосознания и самоощущения, оно «строит» и «сплачивает» нацию в том взгляде на нацию, который торжествует и определяет реалии. Собственно говоря — чем был изначально «евровыбор», если не откровенным провозглашением «конструктивной русофобии» в качестве «нормы» национального самосознания, основания идентичности и самоощущения, фундаментального принципа и горизонтов национальной политики? Не провозглашалась ли Украина в 2004 году откровенно вставшей на принципы не столько даже «национальной», сколько антироссийской политики, идущей в «программно оппонирующий» лагерь, все это — в откровенном разжигании антироссийских настроений и вопреки позициям значительной части страны и общества? Не приходили ли под лозунгами «евроинтеграции» к гегемонии установки национализма касательно парадигм памяти, исторического сознания, геополитической ориентации, отношения к «русскому» и т.д.? Не была ли парадигма «евровыбора» изначально маской, под которой торжествовали национализм и националистическое? Не обнажала ли дилемма «евровыбора» глубинный конфликт между по-разному ощущающими и идентифицирующими себя частями страны и нации? Не являлась ли парадигма «евровыбора» изначально лишь эманацией национализма и националистической идеи, националистического взгляда на нацию, претворением таковых в определенных политических и исторических обстоятельствах? Концепция «евро» и «североатлантической» интеграции, восторжествовавшая вместе с националистическими силами в 2004 году и обозначившая исторические и политические горизонты, была именно откровенным «обнажением шпаги», превращением «конструктивной русофобии» в основание национальной политики, утверждением таковой в качестве фундаментального принципа национального сознания и существования — вопреки наличию существенной части страны и нации, для которых это неприемлемо. Возвращаясь к истокам проблемы. Вне этого ощущения «инаковости», «чуждости» и «вражды к чему-то», «сакрального» и экзистенциального противостояния с чем-то вовне, здесь нет идентичности и самоощущения, то есть самосознание, идентичность и самоощущение национальной общности возможны здесь только как «не что-то», в противостоянии и основополагающем конфликте с чем-то, как «инаковость» в отношении к чему-то. Хочется или нет, горька эта очевидность или нет, но та модель украинского самосознания, которая олицетворена и обоснована идеологией национализма, основана на ощущении «чуждости» и «инаковости» в отношении к чему-то, делающем возможной как таковую идентификацию общностью себя, на сакральном конфликте и противостоянии с чем-то вовне. Говоря иначе — на ксенофобских аффектах и формах сознания, на вот той пресловутой «русофобии», которой совершенно откровенно предназначена «конструктивная» и «созидающая» роль, общность идентифицирует себя на основе «чуждости», «инаковости» и «вражды» в отношении к чему-то, противостояние с чем-то вовне играет здесь сакральную и основополагающую роль. Еще яснее — в националистической модели самосознания, идентичности и самоощущения, «русофобия» и противостояние с «Россией» и «русским» как «сакральным врагом», являются элементом фундаментальным, а потому — увы — утверждение подобной модели в качестве аутентичной и общенациональной, не могло не стать реальностью конфликта и противостояния, превращением реальности и политического настоящего страны в поле обкатки имманентных ей фобий, противоречий и конфликтов. Речь идет об основополагающих моментах, о фундаментальных принципах и «механизмах» самосознания в этой его модели, а не о каких-то временных явлениях в поле общественных настроений, связанных с ситуацией войны и конфликта. Боле того — превращение войны и открытого противостояния в трагедию исторического настоящего, есть лишь следствие укоренения подобной модели национального сознания и самосознания на общенациональном пространстве, ее превращения в доминирующую, определяющую реальную политику. Война не могла не прийти туда, где «противостояние с Россией» и откровенный приход к таковому были провозглашены принципом и основанием национальной политики, это противостояние не могло не быть «провозглашено» там, где оно является состоянием сознания, экзистенциальным и ментальным состоянием общественно-политических сил, пришедших к власти. Фобия, позиция «отчужденности» и противостояния, являясь фундаментальными для идентичности и самосознания национальной общности, по крайней мере — для утверждающей себя модели тако+вых, не могли не стать телом и цепью событий реального конфликта. Там, где «русофобия» является моментом, фундаментальным в идентичности и самосознании, вопрос о языке не мог не разрешиться так, как его решает последняя образовательная реформа. Там, где «русофобия» играет роль фундаментальную, на повестке политического настоящего не мог не встать вопрос об интеграции в НАТО и ЕС как программном выборе антироссийской стороны геополитического противостояния. Вообще — не могла не родиться попытка превратить страну в кромку глобального геополитического противостояния, созвучного с тем «противостоянием», которое является фундаментальным для утверждающей себя модели идентичности и национального самосознания. Там, где «русофобия» фундаментальна, не мог не встать вопрос о позициях России и черноморского флота в Крыму (на фоне «пути в НАТО») — вопрос, мягко говоря, деликатный и неоднозначный, предсказуемо грозивший серьезными последствиями. Все эти «фобии» и «дилеммы» не могли не стать проблемностью политического и исторического настоящего там, где «противостояние с Россией и русским» есть чуть ли не «сакральный акт» национального самоутверждения, является фундаментальным для идентичности и самоощущения общности — по крайней мере, в утверждающейся модели таковых. Война на Донбассе и аннексия Крыма были очерчены в качестве горизонтов событий еще в 2004 году, когда вместе с торжеством на общенациональном пространстве националистических сил и тенденций, «конструктивная русофобия» стала мыслиться как «норма», как основа национального самосознания и определяющий курс внутренней и внешней политики. Украинский национализм — тоталитарная идеология и форма сознания, которая отождествляет лояльность ее установкам и «исповедание» таковых с идентичностью и «национальной сопричастностью», «истинный» украинец должен осознавать и ощущать себя в соответствии с теми критериями идентичности и самосознания, которые задает эта идеология. Увы — подобная модель идентичности, в основании которой лежит исповедание тоталитарной по характеру идеологии, гегемония тоталитарной формы сознания, в конечном итоге формирует нацию как тоталитарное общество, «норма» которого соткана из характерных для тоталитарного, «бинарного» сознания фобий. Забавный курьез состоит в том, что в «евроориентированном» украинском обществе, «русофобия» становится чем-то настолько же основополагающим, нормативным и «идентифицирующим», как «американофобия» и «еврофобия» в обществе российском, откровенно тоталитарном и фашизировавшемся. В основании самоидентичности и самоощущения здесь лежит ощущение себя как «не этого», как чего-то совершенно «иного», нежели «это», состояние «вражды» и внешнего, «экзистенциального» конфликта, действительно является в подобной модели идентичности фундаментальными и образующим. Ксенофобские аффекты, инстинкты и формы сознания, ложатся здесь в основы идентичности и самоощущения, со всеми возможными последствиями этого, в частности — неотвратимостью превращения «войны» «конфликта», «вражды» и «параноидального противостояния» из состояния сознания в состояние существования, в реалии настоящего и горизонты обозримого будущего. Увы — реальные конфликты являются лишь неотвратимым и трагическим следствием тех противоречий, которые пронизывают собой подобную модель национальной идентичности и национального сознания. Фобия означает здесь вражду и ненависть в отношении к «этнически», «национально», «политически» и «социально» иному, то есть как раз тот разрушительный аффект социальной массы, в искоренении которого еще Кант видел одно из условий строительства мира, при этом — этому аффекту отводится роль «конструктивного», «созидающего» и «образующего» национальное самосознание и самоощущение, идентичность и патриотизм. Увы — Россия обречена играть здесь ту же роль укрепляющего «патриотизм» и «национальный дух», образующего национальную идентичность «сакрального врага», которую для самой России ныне играют и США, и Европа. Вся проблема, по-истине трагическая, состоит в том, что модель национальной идентичности, национального самоощущения и самосознания зиждется здесь на «этом», на «рационализации» и «идеологизации» праисторических, ксенофобских аффектов, на тщательно пестуемом ощущении вражды к «иному», «инаковости в отношении к чему-то», экзистенциального противостояния с «сакральным врагом». Корень проблемы — не состоит ли он вообще в том, что идеология отождествлена с национальным сознанием и самосознанием, а ее исповедание, лояльность ей — с национальной сопричастностью и идентичностью? Не идет ли речь о форме тоталитарного сознания и изначальной тоталитарной сути общности, на основе этого сознания формируемой? Не пытаются ли здесь уподобить нацию тоталитарной идеологической «секте»? Фактически — «реверсивная» модель национальной идентичности, когда некое национальное сообщество ощущает себя не в самобытности, а в «чуждости», «враждебности» и «инаковости» по отношению к чему-то, выходит на уровень идеологических установок и в поиске оснований для таковых, обращается к вульгарно-этническому и вульгарно-ксенофобскому же сознанию, к по-истине «средневековым», «доисторическим» формам сознания и аффектам, мягко говоря, далеким от «европейского» сознания, «европейских» ценностей и вообще — от современной Европы как культурного и цивилизационного «дома». Ощущение «чуждости» и «инаковости» в отношении к «русскому», является настолько фундаментальным в отношении к выстраиваемой модели национальной идентичности, что в продуцировании и обосновании такового не цураются обращаться к тому уровню вульгарно-этнического и ксенофобского сознания, которое, кажется, вообще уже давно никак не сопоставимо с понятием «цивилизация». Маска «вечной жертвы ордынского тоталитаризма» угрожает стать лицом полноценного украинского «я», сформированного в духе национализма точно так же, как «сакральное противостояние с Россией» обещает и угрожает превратиться в основание национального самоощущения и самосознания, как таковой национальной идентичности. Корень проблемы в принципе состоит здесь в той модели национальной идентичности, в которой состояние параноидальной, «зкзистенциальной» и «сакральной» вражды с чем-то вовне, ощущение «чуждости» и «инаковости» в отношении к чему-то являются фундаментальными и образующими. «Конструктивная русофобия здорового украинца»… Что вообще можно сказать о модели национальной идентичности, в которой «фобия», то есть ненависть и вражда к «иному», видятся «конструктивными», образующими и обосновывающими «патриотизм», «национальную ориентированность и сплоченность», «самоощущение» и т.д, закладываются в фундаменте и обретают статус моральной «правоты» и «императивности»? Украинец не может и не должен ощущать Россию и русское «близким» или «родственным», или «дружественным себе», вражда должна быть тем мощным и несомненным, что способно напомнить ему о «себе», по крайней мере — если речь идет о «сознательном», «настоящем» и «патриотичном» украинце, которого национализм и его установки могут счесть таковым. Фобия и состояние параноидальной вражды как путь к идентичности и самоощущению, как их основание… Быть может, виновата «война»? Но было ли когда-то иначе? О, нет — война, ненависть и русофобия, вместе с войной почувствовавшие свою «правоту», очень дороги украинскому национализму и «патриотизму» именно как опробованное и доказавшее себя средство всеобщего сплочения в духе национальных идеалов, голоса об окончании конфликта и поиске путей к примирению вызывают поэтому наибольшую ярость. Более того — изъявляется готовность оставить Крым вечной, открытой раной именно для того, чтобы сохранить вечное же, образующее идентичность и сплачивающее национально-патриотический дух состояние ненависти и параноидальной вражды, сохранить его «тлеющим». Вот — что позволит нации прочно и навсегда ощущать себя чем-то «другим», нежели «русское», и потому — «собой». Если модель идентичности как таковая основана на «фобиях» и «параноидальной вражде», состоянии конфликта с чем-то вовне, на ощущении предельной «инаковости» в отношении к чему-то и поиску того, что способно подарить и укоренить подобное ощущение, то стоит ли удивляться, что подобное состояние из состояния сознания становится реальностью, состоянием существования, событиями настоящего и горизонтами будущего? Если «конструктивная русофобия» востребована в качестве оснований идентичности и «здорового национального самоощущения», то как можно удивляться, что превращение этой «фобии» в норму приносит свои плоды в реальности, а не в болезненных иллюзиях сознания? Если какая-то общность ощущает идентичность на основе состояния фобии и параноидальной вражды, сакрального противостояния с чем-то вовне, то зачем удивляться, что это состояние становится настоящим и будущим, состоянием существования и реальностью? Если стены ксенофобского отчуждения, разжигание вульгарно-этничной ксенофобии, лежат в основании выстраиваемой модели национальной идентичности, то стоит ли удивляться, что полем для противоречий в идентичности и формах сознания, рано или поздно становятся реальность и совершенно конкретные, встающие в реальности дилеммы и вопросы? Если в принципе «ненавидеть» важно и принципиально, чтобы вообще ощущать себя «собой», то стоит ли удивляться, что эта болезненно пестуемая и разогреваемая ненависть, рано или поздно становится трагедией настоящего? Украинский национализм — несомненно есть доживший и реинкарнировавший через столетие штамм нацистского и тоталитарного сознания. Фобии, укореняемые этой идеологией в основании национальной идентичности, национального самосознания и самоощущения, именно по этой причине грозят остаться там навечно, даже при всем мыслимом и возможном разрешении спорных и конфликтных моментов, формируют увечное национальное «я». Страна, в основании «идентичности», «патриотизма» и «национального самоощущения» которой закладываются эти фобии, почти мистические и сакральные, основанное на этих фобиях ощущение экзистенциального конфликта с «заклятым врагом», именно поэтому может никогда не выйти из состояния реального конфликта, грозит оставаться в нем как «нормативном» состоянии ее существования и сознания. Подобной общественной, национальной, политической и т. д. системе, всегда нужен будет «смертельный и сакральный враг» просто для того, чтобы сохранять самоощущение и идентичность, оставаться в таковых «собой». Как известно, «еврооиентированный» украинский политикум вообще не против превращения страны в кромку и полигон глобального геополитического противостояния «цивилизации с ордой», на деле совсем не против даже того предельно трагического, что наиболее способствует отчуждению от «русского» и продуцирует фундаментальное для идентичности ощущение «вражды», «противостояния» и «инаковости». В подобной судьбе для страны — увы — усматривается как раз то, что задано националистическим сознанием в качестве основ и критериев идентичности. Увы — под лозунгами и дилеммами «евровыбора», страна на деле оказалась заложницей националистического сознания, имманентных ему фобий и противоречий, не более. Возможно ли, интересно представить, чтобы современного немца призывали ощутить себя «хорошим немцем» на основе еще сто лет назад привычной ненависти к «лягушатникам» и «полячишкам», поляка и чеха — ненависти к немцам, француза — ненависти к «колбасникам», «макаронникам» и «любителям пятичасового чая»? И вот это смердящее, сельское средневековье обернуто в лозунги «евроинтеграции» и борьбы за «европейские ценности»? Увы — современная Россия несомненно является фашизировавшимся и движущимся к формам радикального тоталитаризма государством, однако «напротив», как выясняется — совсем не «светлые борцы за свободу», как они позиционируют себя, не «пламенные воители либеральных и демократических ценностей», а точно такая же по сути, но иная по цвету фашиствующая толпа, идентифицирующая себя на основе доживших и реинкарнировавших из 30-х годов минувшего века форм тоталитарного сознания, со всеми присущими таковому «механизмами», «паранойями», «фобиями» и т. д.

Во всем этом, как ни странно, остается пожалеть лишь… русскую интеллигенцию. Увы — как всегда. В который раз она поддалась иллюзии и соблазну искренне поверить в то, что олицетворением высшей, божественной правды (в которой, конечно, есть место и свободе), а заодно и безжалостным укором ее дремлющей и коснеющей в бездействии интеллигентской совести, стало что-то очевидное и совсем под боком. О наивная, самоубийственная жажда верить, что «правда» и «все хорошее» возможны, и даже возможны совсем рядом, что веками страдавшая от «империализма и тоталитаризма» толпа соседей, есть живое олицетворение мечты о свободе и живой же укор ее собственному бездействию.

Итак, национализм, не просто знаковым, а во многом еще и умеренным рупором которого является сайт «Аргумент», настаивает на «конструктивной русофобии» как основе самоощущения и сознания «здорового» и читай «патриотически» настроенного украинца, так сказать — украинца в его предполагаемой и востребованной духом и сутью перемен «типичности».

Они хотят чтобы «здоровый», «типический» и конечно же «патриотически» сформированный в его сознании украинец, был движим «конструктивной русофобией». Вправду забавно. Эта установка появилась несколько «ранее», нежели аннексировали Крым. Она появилась и стала фундаментальной для украинской национально-патриотической идеологии, для продуцируемых ею моделей национального сознания и национальной идентичности значительно ранее Первого Майдана, с которого был взят откровенный и официальный курс на превращение страны в поле обкатки ее парадигм, установок, параной и фобий. Так было даже задолго до универсалов Первой Рады. И в аннексии Крыма, и во многом другом нужно усматривать не причины, а безжалостное и неотвратимое следствие превращения тоталитарной, фашисткой по ее «обновленной» 90 лет назад сути, изъеденной глубинными, чуть ли не средневековыми фобиями идеологии, в основу национального самосознания и национальной идентичности такой исторически и культурно неоднородной страны, как Украина. Ведь если «русофобия» должна быть основанием национальной идентичности, сознания «здоровой национальной типичности», если горизонты национальной политики откровенно выстраиваются в русле этой сакральной «фобии», то не стоит пенять на покрытое туманом фобий будущее, из которого неожиданно приходит удар по носу, и уж тем паче — не стоит пенять на настоящее.

ЧИСТО ЕВРОПЕЙСКАЯ СОВЕСТЬ

Комментарий к публикации А. Яковлева о пропагандистских технологиях.

Дело не в том, что речь идет об очевидных российских реалиях.

Дело в том, что реалии «евролиберального» украинского общества совершенно очевидно становятся полем обкатки этих технологий… И еще, конечно — что речь идет о технологиях радикальной боевой пропаганды, призванной разжечь те критические состояния паники, ненависти, параноидальной вражды и прочее, которые в конечном итоге делают человека готовым и способным убивать, сплачивают людей вокруг воли отдающих приказы и намеченных целей, в накале противостояния, так сказать. Людей осознанно ввергают в состояние неадекватности, чтоб превратить их в инструменты и свидетелей деяний, которые в состоянии адекватности не возможны. Российские реалии действительно могут обозначить, чем становится гражданская масса, в отношении к которой применяются подобные технологии, но как же быть с реалиями «пути в Европу», которые реалиям российским все более уподобляются? Ведь «дело Рубана» — еще до того, даже, как оно стало «делом Савченко» и «заговором расстрела Рады»:) — это именно подобного рода манипуляция с целью разжигания площадной и сплачивающей паники, под шумок которой необходимо провернуть расправу над лагерем «реваншистов», подобное было совершенно очевидно и чувствовалось с первых сообщений. ОБСТРЕЛ ЦЕНТРА КИЕВА ИЗ МИНОМЕТОВ, УСТРАНЕНИЕ ПЕРВЫХ ЛИЦ ГОСУДАРСТВА!!! Все это — не с передовицы бульварной газетенки, а из уст первых лиц государства самих по себе. После этого — только обвинение в наведении порчи на лоснящегося президента или в попытке заказать по нему чтение «пульса денура», как в время одно сделали в отношении к немедленно впавшему в кому Ариэлю Шарону. Как Рубану — не знаю, Савченко — та точно нет, но Медведчуку, кажется, национальность и связи позволяют. Ёрничать — труд невелик, оставим. Суть подобных манипуляций состоит в том — о, как это было очевидно и интересно еще в 2014 году! — чтобы превратить «неадекватное» в «нормативное», приучить к «надекватному» как к «само собой разумеющемуся», к господствующим и должным реалиям — сознания и событийно-фактическим. Это кажется и происходит, о чем более всего свидетельствуют разглагольствования либеральной и «мыслящей по-европейски» интеллигенции, что «ничего страшного» и «все правильно» — те же, которые мы слышали об одесской трагедии, призывах выжечь и выморить голодом «Даунбасс», не случавшихся «ни в жисть» обстрелах мирных кварталов (в плохо скрываемом соусе «так им и надо»), «исторчычных законах», системе сбушных запретов, языковой реформе и положении про «мовный контент», требовании сбу официально задекларированной лояльности СМИ принципам «информационного единства в борьбе с врагом» (сиречь пропаганде), арестах и нападениях на оппозиционных журналистов или критичных во взглядов политиков (под откровенным соусом «слава богу»), акциях патриотического аутодафе в виде обструкции неугодных артистов «из-за поребрика», всех прекраснолицых реалиях пути к «свободе и Европе», список которых можно продолжать. Это отождествляемое с «патриотизмом» и «верой в святое» ханжество — пожалуй — пугает более всего, ибо перед активными попытками приучить к неадекватности разного уровня и рода как к «норме», оно не оставляет больших шансов, а что фактически и практически следует за этим, неотвратимо следует — можно увидеть «за поребриком». Требующие «совести» от интеллигенции российской — все же способной, хоть и в малой своей части, на поступки совести со всем страшным риском таковых — «евромыслящая» украинская интеллигенция что-то не слишком торопится засвидетельствовать позицию совести и способность на оную в отношении к собственным реалиям, давно этом нуждающимся. Хотя бы — простую критичность в отношении таящейся под лозунгами реальности, способность начинать разговор о героизации ОУН-УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенными в РФ), языковой и образовательной реформе, смехотворных и символичных запретах в области культуры, возвращении к практике политрасправ, фабрикации дел, пропаганды и подавления свободы СМИ не с «ты знаешь, как посмотреть!», или «кто платит грант?» и «ребята гибнут!!!!!», а с простого и внушающего надежду «да». С «да, это проблема», а не с «а что вообще такого?», или «а разве они..!», или «все идет правильно, главное обороть и развалить Орду». Увы — диссидентствовать хорошо в отношении к тому, что там, «за поребриком», в еще «не разваленной Орде», да и свобода с совестью вообще хороши и любы тем более, чем они далее — как мечта и идеал, не угрожающий когда-то стать реальностью и тем, что к чему-то реально обязывает. Такую свободу и подобную совесть и вправду любить легко и хорошо, но увы — любовь эта называется совершенно определенным и не делающим чести словом.

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

1

Автобус, идущий к санаториям, застряв на остановке возле трускавецкого рынка, неторопливо собирает пассажиров. Люди заходят, рассаживаются. В салон поднимается весьма холеного, если не сказать «лощеного» вида дедушка, в прекрасного покроя бежевом костюме, элегантных лакированных туфлях, всем своим парадным и очевидно привычным для него видом, он приятно выделяется из толпы довольно небрежно одетых трускавчан, на лацкане пиджака горделиво сияет «бандеровский» крест — тот, которым во времена Ющенко стали награждать участников УПА и ОУНовского подполья (ОУН и УПА — организации, запрещенные и признанные экстремистскими в РФ). Автобус трогается, развитие событий моментально подтверждает ту очевидность, что дедушка не «простой», а так сказать «партийный», из почетных бонз местного национализма, как известно, составляющего дух пространства от устья Днестра до истоков Тисы. Благообразной, напевной, очень тщательной вопреки местному говору речью, дедушка завязывает беседу, в которой все выливается «по программе» и «по порядку» — рассказ о том, как во время открытия памятника Сковороде в Киеве, их водили в Могилянку и показывали аудиторию, в которой учились почти одновременно Сковорода и Ломоносов (отой, шо у Петербурзи), и трехминутное смакование этих стоящих рядом имен, доставляет почетному аксакалу национального дела по-истине оздоравливающее удовольствие… дальше — в том же духе… выпустив нить беседы, я не заметил, как перешли на вопросы языка (а то!), и дедушка, не могу сказать точно в какой связи, произносит дословно следующую тираду — «та полыште оци ваши арийи»… словъянська мова николы нэ була латынською.. то всэ нимецькы выгадкы… ТА ШЧЭ Й ЖЫДИВСЬКИ» — монументально и напевно венчает он беседу, выходя из автобуса и вынося на лице печаль человека, которому не суждено разделить с кем-то нажитую с годами мудрость… За ним остался пропитавший салон дух тщательно хранимых славянских первоистоков.

Ах, вы мои милые, хорошие мои…

В Дрогобыче, в конце 19 века, более половины населения города составляли именно «жиды» и самая большая в Восточной Европе синагога до сих пор нагло это свидетельствует, возвышаясь в центре города… большая часть еврейского населения города просто сдохла от голода в гетто зимой 41—42, не было нужды даже в особом усилии «зондер команд»… а охраняли это гетто, и десятки вот таких же гетто по Галиции и Волыни, вот именно ОНИ, тогда прыщавые и белобрысые юнцы, вооруженные в их душах еще не высеченным в черном камне и не водруженным посреди Старого Самбора «декалогом».

Фразеологизм «вонючий гой» можно услышать в площадном иерусалимском дискурсе весьма часто, богоизбранная общность страдает ксенофобией, как никакая иная, это так. Но там ксенофобия никогда не обретала такого осязаемого, практического воплощения… и до тех пор, милые, пока слово «жид» будет присутствовать в вашем обиходе с той же принципиальностью, с которой в речи русского обывателя присутствуют «бог» и «****ь», пока оно будет проверенной индульгенцией всех ваших подонств, провальных экспериментов и прочее, пока оно будет употребляемо вами до «сатаны», как нечто куда более «адское», я буду от всего «жидовского» сердца желать вам сгореть в аду.

2

Ах, какое ж это чудо — дорога! Поры кожи впитывают дыхание настоящей жизни, уши вбирают ее звуки и голоса, а душа, еще не забывшая чутьё древних предков — ее настроения… Лишь швырни себя в дорогу, да еще, как говорится, в самый «обоз», в буфера товарняков или вагон провинциальной электрички, и чувствуй, слушай и слышь, дыши и вбирай — и подлинная жизнь откроется тебе во всем ее нередко шокирующем многообразии.

К коллекции «жиды — мировое зло».

Поезд «Львов-Москва», плацкартный вагон. Суетный скиталец едет в Хмельницкий, народец — кто куда: кто до ближайших станций, кто в Москву. Сама по себе ситуация пикантная — поезд «Львов — Москва». Как говорится — уже смешно… Проводница уже видимо привыкла обсуждать эту «пикантность» с пассажирами, быстро включается с одним из них в разговор, и ближайшие к клетушке проводника купе, в течение доброго часа заливаются сочными, смакуемыми посылами следующего характера, звучащими на хорошем украинском языке уроженца проезжаемых мест.

Россия — могучая страна.

К чему нужны были эти границы — можно было ездить до Урала.

Что дала эта Европа — татуированных пацанов на площадях Львова?

Во всем виноваты жиды, жиды…

Слово «жиды» начинает не просто звучать и литься — оно пробирается в самые дальние закоулки вагона, кружится и парит над грязными матрацами, над почерневшим и пыльным пластиком третьих полок, кажется — заставляет шевелиться тут же разложенные, грязные и рваные мешки с чем-то, как оказывается — не с техническим тряпьем или соломой, а с постельным бельем для пассажиров.

Экскурс по козням и преступлениям жидомассонов от эпохи Петра Первого и до наших дней, аккуратно прерывается отступлениями из собственной жизни и судьбы, о нелегком контрабандистском прошлом и т. д.

Жиды во всем виноваты.

Точнее — ЖИД.

Который всем жидам жид — Порошенко.

Уже давно мог договориться и кончить войну — не хочет, ему нужна война.

Жидам нужно расколоть славянские народы.

Старцы из Почаевской Лавры точно говорят — Третья Мировая будет. но не между славянскими народами, и не между Россией и Европой, а с Азией и мусульманами.

Точно.



Жиды во всем виноваты.

Это несется в течение часа.

Проводница на счет «жидов» -то не слишком возражает, только на счет общего контекста — «благородненько», в духе «передовой» и умильной майданутости, мол, не сама Украина в войну ввязалась и против русских она ничего не имеет, и «западенцы» многие в Москву на заработки ездят до сих пор.

Это я, впрочем, слышал в разных местах и от многих.

Жиды проклятые — продолжат литься на изысканном украинском говоре.

Да и среди пассажиров, чьи уши все это впитывают и слышат добрый час, никакого ропота нет, словно речь идет о понятном и справедливом «по умолчанию», о созвучном всякому человеческому сердцу. И интеллигентнейшего вида, напевно говорящая по-украински львовянка лет 70, моя соседка, которая прервала разговор со мной, как только услышала про «живу в Иерусалиме», тоже особо не «ропщет».

Слуховые впечатления наконец-то соединяются с визуальными — схватываю взглядом проносящегося по проходу обличителя жидомассонов.

Окладистая, всколоченная борода, кипа всколоченных черных волос — классический православный кликуша или московский интеллигент-алкоголик конца 80-х, инженер или математик, рассуждающий (но только по-русски) о «сионистском заговоре». Я и в Иерусалиме таких видал.

Так может просто маргинал, полоумок — не стоит брать в голову? Может — это как раз детище их, кремлевской руки, проклятой руки, которая оделась в перчатки УПЦ МП?

Да?

А Нина Матвиенко, «тезисы» которой этот человек слово в слово повторяет через полтора года — она тоже ездит исповедоваться к старцам в Почаевскую Лавру?

А двадцати пятилетняя патриотическая ссыкуха, вещающая тоже и в тех же категориях на митинге в Одессе? Под всеобщее улюлюкание?

А ЖИДОВИН ПОРОШЕНКО, который виноват в равной степени и в том, что не заканчивает войну миром, и в том, что не хочет закончить ее победным черно-красным маршем на руинах Донецка, поверженного «во славу нации», и с обоих сторон «проклятый жид» — это все тоже бредни полоумных старцев из окрестностей Турки?

Общество, которое патологически, из столетия в столетие, не способно смотреть в зеркало.

3

Плацкартное «жиды во всем виноваты» имело в некотором смысле продолжение, небезынтересное.

Спускаюсь с поезда на вокзале Хмельницкого, беру такси на автовокзал, чтобы доехать до Каменец-Подольского.

Водитель такси — юркий, поджарый старик маленького роста, лет 70, держится уважительно и ко мне, и к себе, что редко случается с людьми его рода занятий. Вызывается помочь мне загрузить в багажник огромную сумку, чем до смеху напоминает мне водителя из Афин, старика ростом чуть выше моего пупка, который так и не дал мне самому загрузить в багаж сумку, которая в стоячем положении была с ним вровень. Человек испытывает чувство собственного достоинства от того, что делает услугу, делает свою работу, то, что должен. Разительный контраст с израильскими водителями такси «богоизбранного» разлива — вполне способными гаркнуть на пассажира, чтобы тот не слишком хлопал дверью.

Так вот.

Уселись, едем. Слыша, что я говорю по-русски, он говорит со мной по-русски, хоть и чувствуется, что привычно ему говорить по-украински. Минуты через полторы разговор уважительно, аккуратно выходит на то, откуда я — хоть ты убей, но не схожу я за «своего». Отвечаю, что родом с Востока Украины, но многие годы на Украине уже не живу.

До подробностей дело не доходит — разговор моментально обращается к войне и событиям. Сначала — общие соболезнования, мои и его, как требует вежливость. У водителя значительная часть семьи — в ОРДЛО, объясняет как. Общаетесь? Да. И как? — спрашиваю осторожно, желая проверить, польется ли на меня действительный опыт общения с «той» стороной, или «айситивишная» чепуха.

Отвечает — правдиво. Те, которые в Снежном — тяжело. Те, которые под Донецком — вполне нормально. Подробности.

Не сдерживаюсь, и находясь под впечатлением от плацкартного разговора, говорю — вот, ехал и битый час слышал, что виноваты во всем «жиды». Говорю с очевидно считываемыми эмоциями. Водитель переходит на тон предельной и серьезной искренности, с которым люди его лет привычны обсуждать явления политические и общественные, и дальнейший разговор хочу передать сколь возможно дословно.

— Если разобраться — произносит он с тоном максимально серьезного рассуждения — то виноваты и «жиды», но еще больше конечно — эти ЗАПАДЕНСКИЕ БАНДЫ. Раньше ж были банды, а потом стали «Блок Юлии Тимошенко», «Блок Петра Порошенко» и т. д.

Вот тут мне стало уже по-настоящему интересно. Я не спросил, в каком значении он употребляет слово «банды». Дело в том, что «бандами» в немецких официальных документах называли подразделения УПА и в целом когорты националистов из движения ОУН (Б). (организации, признанные экстремистскими и запрещенными в РФ) Подозреваю, что в советский период это могло сохраниться как синоним, обозначающий «националистов» и «бандеровцев». Возможно и другое — что так в слэнге и сознании жителей Хмельнитчины обозначают криминальные и идеологические структуры из западноукраинских регионов, ведь ни для кого не секрет, что «Правый Сектор» — это прежде всего классическая ОПГ «рэкетно-мафиозного» типа, столь характерного для 90-х, которой придали «идеологический» макияж (речь идет об организации, признанной экстремистской и запрещенной в РФ).

Не в этом дело. Меня поразило другое и совершенно очевидное.

Два часа назад я проезжал Тернополь. Здесь же, передо мною сидит семидесятилетний человек, из дискурса которого неоспоримо следует, что та земля, на которой он живет надо полагать долго, в его сознании принципиально разграничена с «ними», с «западными» регионами Украины.

Начинаю копать.

Спрашиваю — что значит «западенские банды»? Вы же тоже Западная Украина?

— Нет-нет — он произносит это взволновано, как о чем-то предельно серьезном, как в романах 19 века спорящие интеллигенты произносят «позвольте» или «попрошу». МЫ НИКОГДА НЕ БЫЛИ С НИМИ ОДНИМ РЕГИОНОМ.

Далее в разговоре это проскальзывало еще несколько раз, подчеркнуто: мы и они — совсем не одно и тоже (на уровне эмоциональном «другое» очевидно означало «враждебное»), это У НИХ — на Тернопольщине, Львовщине, Франковщине и т. д. — «так» говорят (о чем-то обобщенном). Очевидно следовало, что в сознании этого человека есть совершенно определенные барьеры идентичности в отношении к региону, границы которого находятся в часе езды от Хмельницкого.

Спрашиваю — подождите, так Вы поддерживаете или не поддерживаете события и происходящее?

«Нет», которое звучит искренно, серьезно, совершенно осознано, как дача правдивых свидетельских показаний в суде или вытянутая из ножен шпага.

На мое недоуменно-переспрашивающее «нет?», следует возмущенная, искренняя, разумно-сдержанная и вполне предсказуемая тирада о в основном экономических тяготах жизни.

Подождите — говорю — это у Вас такое на волне разочарования, или Вы с самого начала занимали такую позицию?

Ответ откровенный, серьезный, в глаза, как на исповеди у ксендза — с самого начала.

Но Майдан-то вы поддерживали?

Нет — с тем же подтекстом и теми же настроениями. И поверьте — у нас тут таких много.

Я говорю — подождите, вы что же, с самого начала предчувствовали, что все кончится так, или были какие-то надежды?

Э, знаете — почти не было.

Вы — уроженец этих мест?

Да (серьезно, откровенно, как на допросе у прокурора, как выражение позиции).

Вы украинец?

Да.

Есть много тех, кто не поддерживали и



тех, кто поддерживали. Есть много разочаровавшихся и тех, то остаются сторонниками.

Далее в том же духе — неприятие, четкое проведение разграничения в ощущении идентичности и т. д.

Уважительное — подчеркнуто — расставание.

Подумалось многое.

Это — говорящий по-украински украинец, национально идентифицирующий себя, не «ассимилировавшийся», который при этом ощущает как нечто другое, чуждое и враждебное ту модель национального самосознания и самоощущения, которая исходит от соседнего региона. В категориях сознания этого региона он — «манкурт», выродившийся под гнетом тоталитаризма и забывший собственные истоки «раб», нуждающийся в наставлении на истинный национальный путь.

Правда же в том, что это украинец

— просто ДРУГОЙ украинец, иначе ощущающий и осознающий себя, иначе себя идентифицирующий. В сознании «того», правящего ныне бал региона, никакой «другой» Украины и «другого» украинца нет и в принципе быть не может — они могут быть лишь тем, чем ощущает себя этот регион.

Должны быть.

Как много раз я уже говорил — вовсе не путинские танки развязали войну на Донбассе и не путинская пропаганда стала причиной потрясшего страну раскола, а тоталитарность той региональной, специфической модели национального самосознания и идентичности, которую утверждают в качестве «национальной», и в соответствии с которой пытаются выковать всю нацию — исключительно многообразную нацию, культурно и исторически не однородную. Тяготы — тяготами, но очевидно ощущение западного региона с исходящими от него культурно-национальными и политическими флюидами как чего-то чуждого — в сознании, в установках, в ментальности. Чуждого, что пытается навязать себя. Чуждого для того, что говорит на том же языке, с тем же акцентом и находится рядом.

Есть другая Украина.

У Украины много лиц.

У «другой» Украины их тоже много.

Оппозицию веяниям ощущают не только «ассимилированные запродавцы Кремля с Востока».

С этими ДРУГИМИ УКРАИНЦАМИ ПРИДЕТСЯ СЧИТАТЬСЯ.

Поразило откровенное — ЗАПАДЕНСКИЕ БАНДЫ, звучащее из уст украинца, уроженца, соседа и земляка этих «банд». Не «жиды» — такое излюбленное, простое и единящее до слез, понятное всем и каждому, а ЗАПАДЕНСКИЕ БАНДЫ. Поразила трезвость ощущения и осознания происходящего, исходящая от простого человека, которого было трудно заподозрить в подобной трезвости, потому что ЛИЦОМ ЛИЦУ ЛИЦА НЕ УВИДАТЬ.

Вы можете сколько угодно обряжаться в одежды «десоветизации», «национального возрождения», «духовного обновления», «цивилизационного выбора» и «борьбы за европейские ценности» и т.д., но правда проста.

Она в том, что под всеми подобными «одеждами» и «масками» происходит самое вульгарное, откровенное утверждение тоталитарной, узко-региональной модели национальной идентичности и национального самосознания. Узко-региональная история несвободы возомнила себя не более и не менее как жречеством и первопричастием национального духа.

И всего то.

И никакой патетики.

Два момента в качестве «постскриптума».

Мне вспомнилось, что первым человеком, который заговорил со мной полтора года назад, после первых шагов по Украине, был львовский водитель такси, родом именно из Хмельницкого, всю жизнь проживший во Львове, откровенно и оппозиционно настроенный и так же откровенно мне признававшийся и посмеивавшийся над моим неверием в то, что украинец и уроженец западных регионов может быть настроен оппозиционно.

Второй момент таков.

Как и во времена моей молодости, глухонемые подрабатывают в поездах тем, что продают журналы, кроссворды и прочую могущую развлечь пассажиров всячину. Кладут на стол, после — забирают.

Легла перед моими глазами свежая газета «ВИСОКИЙ ЗАМОК», один из заголовков которой дословно выглядел так — ПРИ ЗАГРОЗІ ПОЛНОМАСШТАБНОГО РЕВАНШУ НЕ УНИКНУТИ ГРОМАДЯНСЬКОЇ ВІЙНИ.

То есть — ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ВЫБОРОВ К ВЛАСТИ ПРИДЕТ ЗАНИМАЮЩИЙ ИНЫЕ, ЕВРОСКЕПТИЧНЫЕ, ПОЛИКУЛЬТУРНЫЕ ПОЗИЦИИ РЕЖИМ, БУДЕТ ВОЙНА.

Понимаете.

Если «реванш» и снова придет к власти иной взгляд на нацию и общество, то будет война. Господа будут отстаивать ИХ ВЗГЛЯД любой ценой — с оружием в руках (они его уже взяли), расколом, превращением не пяти районов, а всей страны в кровавое, майданутое месиво.

Господа угрожают и предупреждают — с позиций истинного национального духа, конечно же.

Украина — это ОНИ.

Так говорите — ПУТИН ВОЙНУ НАЧАЛ?

В ЗЕРКАЛО, СУЧЬИ ДЕТИ, ГЛЯДИТЕ В ЗЕРКАЛО.



ВСЕЙНОЙ ХАРЕЙ, как говаривал классик.

МНОГАЯ ЛЕТА

То, что этот человек жив — хорошо. Жизнь человека — это почти всегда хорошо, смерть — почти всегда плохо.

Он был мне не особенно приятен до его «убийства» — я вообще не люблю профессиональных диссидентов, надевающих маску «последней веры в святое» тогда, когда нужно сохранить безжалостно критический взгляд на вещи — после же его «воскресения», после согласия участвовать в отвратительном и опасном фарсе, он стал мне именно отвратителен, как уже давно отвратительна страна, вовлекшая его в фарс, со всеми ее бесконечными «фарсами» и «комедиями» вместо ценностей и национального духа.

Я желаю ему, что бы он был жив и здоров до 120, а себе желаю больше никогда ничего о нем не слышать.

Это только кажется, что речь идет о «бравой спецоперации», что «растем» и «научились» слава богу, что наконец-то не хуже «них» — кого, понятно.

Не спешите подмигивать понимающе друг другу и кричать «ай, молодца» — радоваться совершенно нечему. Речь не идет о чем-то целесообразном и профессиональном в плане предотвращения преступления и спасения жизни человека, речь идет о другом — об очень опасной, чреватой неотвратимыми последствиями инсценировке, участием в которой Аркадий Бабченко по-истине запятнал себя, если даже еще он этого не понимает.

Сутки СБУ профессиональным стресс-тестом, наглым и хрестоматийным, отточенным и уверенным как средство манипуляций, проверяло украинское общество во всех уровнях оного на предмет того, что и как оно способно переварить. Экспериментально и неопровержимо доказано — украинское общество способно переварить абсолютно все, используя наработанные за четыре года маски, позы, фразеологизмы, мировоззренческие клише, приемы в реакции на события и т. д. Впрочем — это стало понятным еще после «Савченко с гранатометом».

В 9 часов вечера забавно наблюдать полуденную клоунаду спекуляций, конспирологических построений в хорошо оплачиваемый прайм-тайм, соблезнований и некрологов, проклятий с маской вселенской скорби, бездарных поэтических эпитафий, высоких рассуждений в русле «камо грядеши» и прочее.

Дорогие сограждане, как говорил любимый киношный герой, «собратья и сосестры» — у вас нет причин радоваться, не спешите ощущать себя героями одной из серий саги о Джеймсе Бонде — на стороне «света и добра», естественно. Речь идет не о «бравой спецоперации», а о по гебельсовски наглой, мастерской и уверенной манипуляции, еще более опасной теми «видами» и «заделами», которые за ней прочитываются. Обкатав и опробовав это — от клоунов из ОБСЕ и ООН до политических персон из области верхних слоев стратосферы — они смогут обкатать что угодно, от виртуального теракта в Раде до виртуального покушения на первых лиц. Они в этом убедились.

Они уже обкатывают — две недели назад НА ПОЛИГОНЕ СБУ СМОДЕЛИРОВАЛИ ТЕРАКТ САВЧЕНКО-РУБАНА. Суд над Савченко обещает обернуться чем-то вроде масштабного аутодафе, тщательно спланированного евролиберальной инквизицией карнавала «расправы над еретиками» — народу будет визуально явлено страшное бедствие, которого он избегнул радетельными усилиями профессионалов, хорошо оплачиваемые медийные клоуны будут в прайм-тайм разъяснять и доносить то, в чем не убедили глаза (как весь день сегодня они строили разные теории), далее — всеобщий облегченный вздох и катарсис, на посошок — расправа над внутренними врагами и злодеями с криками «гореть вам проклятым в аду». Короче — суд над бароном Мюнхгаузеном из любимой киноленты, но не на сцене — наяву. Точнее — на той одной большой сцене провинциальной буффонады, в которую превратили эту страну. Вот ЭТО сегодня репетировалось и инсталлировалось, и много подобное этому, а вовсе не убийство журналиста и счастливое спасение оного от гибели, это на деле произошло, а не героическая операция в духе легендарных истоков ВЧК, в стиле «исаевщины», «штирлицовщины» и «юлианосеменовщины», но на «украинский манер». Господа вообще, кажется, входят во вкус, чувствуют широту и размах их возможностей, их тянет на эффекты, на масштабные инсценировки и инсталяции, на рассевающую любые сомнения визуальность, наглядность. Вообще — на масштабные дела и большие проекты, достойные настоящих героев.

Украинские чекисты, верные и талантливые последователи «старших братьев», не просто посмеялись и провели — а им это удалось мастерски — они проверяли, опробовали, обкатывали. Ведь по большому счету — именно сейчас, из под всех радостных слов и поздравлений в духе «во истину воскресе», должно разлиться ощущение шока, опасности, во всяком пристальном уме должен прокатиться холодок ужаса — от того, как и на каком уровне, с какой беспрецедентной наглостью «развели», подергали за ниточки, да и не одних только кукол подергали, а самых что ни на есть кукловодов — да-да, именно это сейчас преимущественно должно ощущаться и заставлять задумываться, вызывать тревогу. Всякий, кто глядит сначала на фарс полуденных новостей, а потом — на реальность вечерних, должен испытать вовсе не радость, а шок и ужас — от того, насколько же манипулируемо медийное и в целом общественно-политическое пространство, как легко манипулируемо и под фабулой каких наисерьезнейших обстоятельств. Ведь не только украинские медиа-дешевки всю ночь упражнялись в написании «объективного анализа» и «продумывании интервью», напомаживали «серьезные» и «патетически скорбные» лица для прайм-тайма — и маститые ассы по «Восточной Европе» и «постсоветскому пространству» из «Таймс», и «Нью-Йорк таймс», и «Шпигель», и «Дейли», и черт еще лысый знает откуда, занимались тем же самым, и упивались в ночи наступающего лета вовсе не любовью, а «перестукиванием» с коллегами и измышлениями по поводу. Об этом надо думать и тревожиться — прежде всего, ибо все это лишь репетиция большого карнавала. Это не может не тревожить и не ставить вопросы, не должно. Ведь если способны «развести» так и по такому поводу, ни перед чем не остановиться, морща в ухмылке усы и профессионально наблюдая за развернувшейся по полной программе — от зеленой трибуны до телестудий — клоунадой, то могут развести как угодно и во имя чего угодно, и могут как угодно манипулировать, и точно так же толпы клоунов будут упражнять очень серое вещество, уверенные, что имеют дело с реальностью, а не с тщательно смастыренным фуфлом. И точно так же патриотическая быдлота всех мастей и покроев будет ломать копья, что-то доказывать и наливаться в лице от доводов оппонентов, переживать вселенские драмы, принимая за таковые «план операции» и кем-то разработанный сценарий. Сражаться и стоять за «свъяту божу истыну», а на деле удовлетворительно следовать кем-то намеченному маршруту. Об этом надо думать, прежде остального, это должно вызывать тревогу — абсолютная доступность общественного пространства манипуляциям и исчезновение последних границ для тех, кто обращается к этим манипуляциям как к эффективному инструменту, опробует их. Уровень и масштаб провокации, наглость манипуляций — это обязательно должно шокировать в подобной ситуации, ведь отныне возможны практически любые манипуляции. И ведь будьте уверены — господа обязательно пойдут дальше. От способности проворачивать инсценировки подобного уровня и успешности, от наглости и масштабности этих брутальных спектаклей становится страшновато, но все же — дело не в этом, не это должно пугать и тревожить наиболее.

Да, не это.

Дело даже не в том, что учитывая реакцию ООН, ОБСЕ, ГОСДЕПА, а так же заголовки солиднейших мировых изданий, репутация которых неколебима в течении многих десятилетий, укрочекистам удалось провести фактически все так или иначе окультуренное человечеством пространство под бесконечностью звездного неба. От этого надо «трезво содрогнуться», а вовсе не потирать руки, но даже не в этом дело.

Дело не в «честнопионерской», омайданенной роже Климкина образца марта 2014, на дискуссии в Совбезе — роже, по которой давно надо ходить батогом.

Дело не в том, что эти мерзавцы устроили клоунаду такого масштаба и на таком уровне, что они в принципе способны и позволят себе инсценировать что угодно. Да что «убийство» журналистишки перед такой вселенской, масштабной инсценировкой, как МАЙДАН — ПЕРВОКУРСНЫЙ ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЭТЮД, ЕЙ ЖЕ БОГУ.

В инсценировках они большие мастера.

Как и в умении «покупать на святое».

И в нужный момент торгануть оным.

Страшно не все это, не наглость манипуляций, не откровенное хамство, тестирующее общественно-политическую реальность и отдающее ее в аппарат «профессиональной рефлексии».

По-настоящему страшным может оказаться то, ЧТО ЭТИ ГОСПОДА РЕПЕТИРОВАЛИ.

Что грядет.

Что у них запланировано в ближайший год.

На этом бы надо закончить, но пару слов.

Увы — кафкианские «укрореалии» таковы, что «формула веры», пресловутое «кредо», должна ныне строиться от противного и начинаться с «не верю».

Не верю.

Ни единому слову, от кого бы оно не исходило.

Ни слезам, ни просаленным идеалам, «ни псевдоценностям», ни пафосу «свободы», за которым кроется лишь ослепшее и осоловевшее от лжи и манипуляций стадо.

Не верю.

Нельзя верить.

С самого начала надо было не верить.

С самого начала они лгали — про «отрезанные головы», «не стреляем» и как черт из рукава клоуна, моментально появлявшиеся после очередной катастрофы, то есть случая массового убийства или военного преступления «записи переговоров боевиков» и т. д.

Не верю.

Фуфло это все.

И план убийства Бабченко ФСБ — скорее всего фуфло с целью нагнетания предвыборной истерии.

И не удивлюсь, если многое иное и страшное — фуфло, от «Боинга» до «расстрелов на Майдане».

НЕ ВЕРЮ

Нужно не верить — есть на это полное право.

Постскриптум — ждем от Орлуши вечерней «оды на воскресение», пусть такой же бездарной и лживой, как утренняя «эпитафия».

Для приличий.

ПАТРИОТИЧЕСКИЙ БАЛАГАНЧИК

«Картина маслом» такова.

СБУ и Геращенко заявляют об убийстве Бабченко.

Патриотическая общественность скорбит, проклинает, льет слезы, не жалеет усилий в поиске метафор и эпитетов, отводит чистое сердце вовсю, главное — ощущает единение на стороне «света и абсолютного добра».

Это важно.

Убийства не было, никто ни в кого не стрелял — была спланированная инсценировка, обоснованная существующими у СБУ и лично Геращенко подозрениями о планировавшемся на Бабченко покушении? Кем? Ну, этот вопрос очевиден.

Бабченко жив и здоров, СБУ задержала «терпилу», который будет обвинен в заказе. Он будет отрицать — но кто ему поверит? СБУ и руководство страны будут утверждать, клеймить и обвинять — и кто посмеет усомниться?

СМИ полны рассуждениями о «покушении на Бабченко» словно о неком состоявшемся событии.

Однако — никакого покушения не было, оно существует только в утверждениях СБУ и Геращенко — но ведь Геращенко хороший человек, ему нельзя не верить. Ой-йо-ой тому, кто не верит — нам с этими нехорошими людьми не по светлому европути.

Вдохнем носом, выдохнем, позволим новостному звону в ушах затихнуть и приглядимся — ничего не было в принципе, никто этого героя даже не царапнул. Существует мнение о готовившемся покушении, которое ни в чем себя не проявило, о котором ничего не свидетельствует — только задержанный СБУ и обвиняемый им человек. Даже если бы что-то и произошло — это не означало бы, что «враг у ворот» и «рука Кремля» шарит по Дарнице или где там живет этот героический клоун, но тут — совершенно виртуальные страсти и реалии, просто до обидного ничего не было.

Существуют только утверждения СБУ — но ведь им нельзя не верить.

Его собирались убить — это же очевидно, так говорят СБУ и хорошие люди, и честных слов очень честных людей не может быть не достаточно. Целиком и полностью — инсталляция, «виртуальность», без какой-либо связи с событиями и процессами, газетная утка, но только об очень серьезном и чуть ли не в общемировом масштабе, одна из тех, обильный помет которых образует сознание этой страны и фиктивную реальность, в которой она существует, очередной спектакль, разыгранный на глазах ополоумевшего от «патриотизма» и продуманно разогретого страха общества. Я вообще не удивлюсь, если эта история просто затихнет, сойдет на нет, как много подобных историй и очередная проинсталированная провокация.

Месяц назад СБУ сообщило, что нашло схрон с оружием на Закарпатье. Схрон, естественно принадлежит «Правому сектору» — кому еще он может там принадлежать? Свободным венгерским карбонариям, решившимся партизанствовать? Закарпатье — вотчина «Правого сектора», это было доказано еще в июле 2016.

Но СБУ заявляет, что схрон принадлежит тайным «диверсионным группам ФСБ», орудующим на Закарпатье, и им удалось предотвратить масштабную диверсию и провокацию.

Конечно, на Закарпатье нет тайных групп ФСБ, но СБУ выглядит «патриотичненько», на «боевом посту», быдло ежится от чувства надежности и защищенности под «неусыпным оком», а главное — написан еще один мазок в картине «Тучи сгущаются», «Враг поднимает голову» и «Евробудущее отечества в опасности».

И квартальная отчетность — в порядке.

Год назад группа офицеров на Винничине подожгла склад с оружием, чтобы скрыть воровство (давний, испытанный способ), что привело к серьезной катастрофе.

Было объявлено о нескольких диверсионных группах, которые мужественные бойцы спецреагирования СБУ догнали и задержали. Естественно, никто больше ничего не слышал об этих группах, не видел суда над ними или какого-нибудь следствия и разбирательства. Но ощущение «враг среди нас» пошло в массы. И нужные люди, герои, остались на местах. Это — разумный и патриотичный подход даже к такому скотству, как кража оружия, поджог с катастрофой районного масштаба.

Савченко собиралась взорвать Раду и покрошить депутатов.

Доказательств нет и не будет, да в принципе и не может быть, ибо Савченко ничего не планировала и не собиралась, зато будет общенародное представление проведенной высококвалифицированными профессионалами СБУ инсталляции «теракта Савченка-Рубана» на полигоне. Если инсталляция есть, то и теракт конечно должен был быть, а не было — так слава богу, герои бдят неусыпно. То есть — событие существует только в утверждениях сотрудников СБУ и стоящего за ними полит руководства страны, но вся страна знает, что была попытка «покушения и переворота», да и не одна, и враг охватывает страну кольцами «реваншизма» — извне и изнутри.

И тут — ничего на самом деле не произошло, и свидетельств каких-либо происходивших в реальности процессов нет, только несколько наскоро собранных на блокпосту и засунутых Рубану в багажник боеприпасов, да еще инсталляция на полигоне СБУ. НО ДОЛЖНО БЫЛО ПРОИЗОЙТИ, НЕПРЕМЕННО — ТАК ГОВОРЯТ НЕ ПРОСТО ХОРОШИЕ, А ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ ЛЮДИ, ПАТРИОТИЧЕСКОЕ СЕРДЦЕ НЕ МОЖЕТ НЕ ВЕРИТЬ, НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. Целиком и полностью виртуальная реальность и виртуальное событие, но эта страна уж давно живет не в реалиях а в «виртуалиях», ей, убогой, привычно.

То есть — откровенные, брутальные манипуляции, свойственные практике фашистских и тоталитарных режимов, почти хрестоматийные.

Ах да — мы забыли о покушении полутора годовалой давности на самого Геращенко, упитанного светоча евробудущего и национального самосознания. Убить жирного и наглого скота — думаю, вообще не проблема, при наличии мизерного желания с заинтересованной стороны, только он никому не нужен, даже даром и в придачу с еще чем-нибудь. Но тогда общество проглотило, представление прошло удачно и вот — аньтрьаааактт закончен и грядут следующие действия пьесы.

Все это просто для того, чтобы разогреть предвыборную панику и истерию — умно, отточенными средствами, контролируемо и профессионально.

Как минимум — чтобы сплотить электорат и заставить его проголосовать нужным образом, ведь выборы будут, и за выборами будут пристально наблюдать.

В большей перспективе — чтобы иметь средство задушить политическую оппозицию в ее возможных ЛЕГАЛЬНЫХ действиях во время кампании. Они ведь, дешевки боятся простого — «реванша», то процессов легального и демократического обновления общественно-политической жизни, которое они обозначают этим словом. Пришедшие к власти преступно — правом экзальтированной толпы, путем экстремизма и почти террористических провокаций, называемых умильно «революция», формирующие общественно-политическую систему и реальность не как плод какого-то общественного диалога и консенсуса, а как поле довления и диктата определенных сил и настроений, они желают простого и очевидного — сохранения «статус кво». Ах да, простите — «светлых революционных завоеваний».

Как максимум — все это нужно, чтобы иметь несомненный повод ввести «особое» или «военное» положение и сохранить власть вне демократических процедур — даже формальных. То есть — совершить нечто и в правду революционное: повести к свободе путем военно-политической диктатуры. А что — как в Турции или Египте, почему нет!

На лицо — классика фашистского режима и его манипуляций.

Патриотическое негодяйство различных мастей одобрительно улюлюкает — классика заключена и в этом.

Тошнит.

Это вожделенная вами свобода, демократия и прочее? Этого вы хотели, за это боролись, такой свободы желали?

Что же.

Ежьтесь в вашем патриотическом оргазме, распаляйте себя, как изощренные мазохисты, вековыми фобиями.

Живите в ваших «виртуалиях», ешьте ваши виртуальные ценности и не менее виртуальную свободу.

Кому это все интересно.

Ей богу — плевка не стоит, не то, что внимания.

Но познавательно…

ПРОСТАЯ ЛОГИКА

Как правило, осуществивших даже одиночное политическое убийство киллеров ликвидируют — шансы выжить у этих людей обычно весьма невелики. Если речь идет об очень серьезном деле, то устраняют даже ликвидаторов второго уровня, чтобы совершенно обрубить концы.

Если речь идет о серии убийств, то каждое из них продумывают как отдельную операцию с отдельным штатом агентов, поручают разным исполнителям, которые как правило не знают друг друга и вообще мало что знают, помимо их собственных задач. Просто для того, чтобы не распознали почерк, чтобы не облегчить выход на цепочку, чтобы не рухнуло все предприятие.

Два часа назад прокурор Украины заявил во всеуслышание, что Гельман по поручению ФСБ планировал на Украине 30 политических устранений.

Более того.

Он, опытный агент ФСБ и хозяин оружейного бизнеса (кого-то менее приметного ФСБ не нашло), обратился к бойцу АТО (видит бог, большая часть бойцов АТО, даже прежде работавших и живших в России, после участия в АТО выносят в своем сердце ненависть или неприятие к России) и предложил ему убить Бабченко.

Более того.

Боец АТО оказывается бывшим праворадикально настроенным активистом украинской революции, но об этом Гельман конечно не удосужился узнать.

Более того.

Он рассказывает предполагаемому исполнителю, который в конечном итоге не согласился, все подробности операции — к-во запланированных жертв, ближайшие плановые жертвы, и делает все это лично — чего обычно никогда не происходит, и до получения принципиального согласия. То есть — предлагает исполнителю чуть ли не подряд на — внимание! — 30 политических убийств, из которых даже первое пробное обещает быть немыслимо резонансным (как и вышло).

Более того.

Все это Гельман делает ПОСЛЕ, ТОГО КАК ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ НАПИСАЛ В ФБ О ЗАКАЗЕ НА БАБЧЕНКО И НЕ ПРОСТО НАПИСАЛ, А ЕЩЕ И УСПЕЛ ПОЛУЧИТЬ СКЕПТИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ КОРРЕСПОНДЕНТА «УКРАИНСКОЙ ПРАВДЫ» О ТОМ, ЧТО НАСТОЯЩИЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ ТАК СЕБЯ НЕ ВЕДЕТ. ОБЫЧНО КОРРЕСПОНДЕНТЫ ИНТЕРНЕТ ИЗДАНИЙ НЕ КОММЕНТИРУЮТ ПОСТЫ КАКИХ-ТО РЯДОВЫХ ПОДПИСЧИКОВ. То есть — Гельман обратился за проведением подобной — нельзя не сказать, масштабнейшей акции, к праворадикальному активисту, который обладает тесными контактами на само широком общественном и медийном уровне, или как многие участники АТО с идеологической мотивацией, пришедшие В АТО в первые месяцы, так или иначе известен.

То есть — откровенное фуфло, такое же, как «теракт Савченко», просто в классической стилистике 37 года, придуманная провокация, доведенная до медиа-спектакля и уголовного дела.

И ничего иного, в принципе.

От начала до конца придуманное дело — просто в Украине теперь для этого нет никаких преград, в принципе нет. Перед очевидно разворачивающейся машиной репрессий и кошмаривания общества, разжигания общественной истерии и паники, нет никаких преград — они сделают то, что хотят, и как хотят, как в нужный момент подскажет им вдохновение — желто-голубое быдло проглотит и переварит все.

Операция по ликвидации 30 (!) видных персон, то есть по осуществлению серии убийств, каждое из которых будет резонансным, в принципе не мыслима — она громоздка, она не целесообразна, она обещает быть раскрытой на самых ранних этапах, просто потому, что 1 — будет ясен почерк и генеральный замысел, и соответственно, откуда ноги растут, 2 — слишком большое к-во людей будет в ней задействовано. Такая операция в принципе не возможна, она требует задействования широчайшей агентурной сети из десятков человек, что в принципе не возможно в нынешних условиях работы ФСБ в Украине. Подобную операцию никто бы не подписал и не вывел в разработку, а предложившего ее чина скорее всего отправили бы куда-то отдохнуть.

Вообще — киллеры как правило не переступают порог «10 дел» — они становятся попросту не нужны и начинают мешать, их почерк прочитывается, они теряют заказы, потому что опасность раскрытия порученного им дела очень велика. Обычно — их просто устраняют, если киллер не является членом серьезной ОПГ и не выполняет для нее «штатную работу.

То есть — «фуфло» от начала до конца.

И вот, стоит этот «хохловышинский» донбасского разлива, калиброванная мразь, плоть от плоти идеи и круга, несет в подзвездное пространство чепуху и победно улыбается, ибо знает и уверен, что это пройдет, а на поле, где он играет, у него все пути открыты и все козыря на руках И большая игра только начинается.

И ужас в том, что кажется некому их остановить, и рычагов их остановить — нет.

О ТЕХНОЛОГИЯХ ИНФОРМАЦИОННЫХ МАНИПУЛЯЦИЙ

Технология спектакля.

Заголовок новостного сообщения: СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ УКРАИНЫ ОБНАРОДОВАЛА ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, ОБ ЭТОМ СООБЩИЛ СПИКЕР СЛУЖБЫ.

Содержание сообщения — спикер СБУ сообщил, что у службы безопасности есть записи разговоров, при этом ни где не сказано, что обнародованы сами записи (вопрос, насколько они могут служить «доказательством» — отдельная тема). «Обнародование доказательств» состоит таким образом в том, что спикер СБУ сообщил о наличии записей, которые могут служить доказательством. Спикеру СБУ конечно нельзя не верить — говорит есть, значит есть, представление доказательств можно счесть состоявшимся фактом. Еще никогда, по-моему, действительность и события не симулировались настолько откровенно и прям скажем бесхитростно, незатейливо. Судя по тому, что и в деле Савченко единственным доказательством являются «записи разговоров» и инсталяция «теракта», можно предположить, что в СБУ взята установка фабриковать события и политические дела максимально экономно и незатейливо — степень ополоумленности и экзальтированности патриотического быдла это позволяет.

Примечательно здесь иное — как и в деле Савченко, злодеи по версии СБУ искали оружие для своих дьявольских козней в зоне АТО. ЭТО забавно. Всем известно, что масштабнейшую торговлю оружием в зоне АТО — незаконную, естественно — делят между собой СБУ и военная разведка, от чего между оными героическими структурами идет постоянная война. Соответственно — искать оружие для проведения масштабных политических акций в зоне АТО, означает сразу же попасть в поле определенных процессов и бдительной фискальности, получить оружие, путь которого наверняка известен. Излишне отмечать, что оружие для серьезных акций добывается иным путем, без дергания за как раз те ниточки, которые наиболее опасны. Тем более, что внутренее пространство страны насыщено оружием из зоны АТО, и для его приобретения совершенно не нужно соваться в саму зону боевых действий.

Почему все это забавно — понятно.

Примечательно следующее — даже «устранение Порошенко» (вы не поверите — по версии СБУ, раздобревшего борова не далее как в прошлом квартале планировали ликвидировать), по сообщению же СБУ так же планировалось совершить с помощью хитроумной снайперской винтовки, изготовляемой ТОЛЬКО В ДОНЕЦКЕ. Как раз затем, чтобы был очевиден след, руководители «республик» наконец-то заработали Гаагский трибунал, а ВСУ получила повод для масштабной военной операции и т. д.

Примечательно и забавно.

Дело даже не в том, похоже, чтобы спродуцировать состояние общественной паники в духе «страну опутывают кольца заговоров и хитрые козни реваншизма». Дело очевидно еще и в том, чтобы последовательно превращать ОРДЛО в образ вечного врага, неизбывной и почти метафизической угрозы. Акценты «добра» и «зла» в общественном сознании должны быть расставлены со скульптурной, не допускающей сомнений ясностью. Вот он — вечный, злобный, коварный враг, тянущий нас от пути света в ордынскую тьму, не устающий строить козни и покушающийся на «святая святых», особу президента-«поводыря», его верного министра ВД и купол Рады! Все это лишний раз говорит о том, что война нужна украинскому режиму не менее, чем другим сторонам, ее «тление» в отношении у режиму играет роль по-истине созидающую — невзирая на просаленную патетику.

На пятый год пути в Европу, Украина вырисовывается как государство спецслужб, брутально сфабрикованых политических дел, интенсивных манипуляций пропаганды и т.д., то есть — как тоталитарная общественно-политическая система с очевидными признаками фашизации. Ах да — еще как страна «героев СБУ», то есть калиброванных подонков, обвиняющих в преступном использовании того самого оружия, торговля которым ими организована.

Пожалуй, лицо героического клоуна на заставке — это суть всего произошедшего за последние четыре года, а не только разыгранного спектакля с попом-убийцей в одной из главных ролей.

Украина не разочаровывает, всегда идет в предсказуемом направлении.

Что же — СЛАВА УКРАИНЕ, ГЕРОЯМ СЛАВА.

ПОП ГАПОН И ПЕТРУШКА

Кафка отдыхает, ей-богу, и даже отвратительная музыка Стравинского или Шостаковича не сможет послужить достойным фоном происходящего.

СБУ обвиняет хозяина крупного оружейного бизнеса в том, что он, по просьбе пивного или бильярдного друга молодости, отвечающего за — внимание — ОРГАНИЗАЦИЮ МАССОВЫХ ЛИКВИДАЦИЙ И БЕСПОРЯДКОВ НА УКРАИНЕ, обратился к радикальному националисту, члену ПС, широко известному добровольцу- участнику АТО, ПОПУ ИЕРОДЬЯКОНУ, совершенно «партийному» человеку с признаками тяжелой желто-голубой шизофрении, с заказом на убийство Бабченко и подряд на ликвидацию еще тридцати лиц.

Выдох.

Продолжать как будто и нечего — все понятно: по дешевке, из «своих» смастыренный фарс, с целью тестирования границ политических манипуляций с обществом и разжигания предвыборной истерии и паники. Увы — не первый и не последний фарс, совершено предсказуемое событие в череде мер по ополоумливанию общества, приучению его к кафкианским реалиям и превращению его сознания в пространство статистической и нормативной шизофрении.

Понятно зачем и почему — Петрушка с дружным коллективом евробуффонады боится потерять таким трудом и риском добытую власть, то есть — боится как раз тех демократических изменений и процессов, которые составляют суть вожделенной Европы и ее общественно-политических реалий. Оно и понятно: власть — работа сезонная, с предсказуемым увольнением, но что же делать, если надоело гастробайтерствовать и хочется покоя, стабильности, благосостояния.

Тут все средства хороши, пригодится и полоумок-иеродьякон — реинкарнация достопечального Попа Гапона из школьного учебника.

Откровенность и геббельсовская наглость спектакля не должна поражать — будет еще и не то.

Все бы ладно, успокоиться и примириться с неподвластным порядком вещей, отдаться рефлексии, но…

Но заскучавший Бегемот кричит противным голосом «аньтрррррьакьт закончен», и начинается новая картина.

Обвиняемый в организации покушения — с его слов — оказывается хохлоклоном от Маты Хари, Штирлица и Джеймса Бонда одновременно.

Оказывается, о боги, его действия были… оперативной разработкой украинской контрразведки.

Тут бы надо уже и заканчивать, поскольку, как говорил любимый киногерой — НАД НАМИ ВЕСЬ ПЕТЕРБУРГ СМЕЯТЬСЯ БУДЕТ.

Ведь и это в серьез воспринимать не то что нельзя — попросту когнитивно опасно.

Но что же все это, находящееся уже за всеми гранями, в конце концов означает?

Фарс остается фарсом, его цели — каковы они. Начнешь верить во все это — станешь верить в духов и чертей и чего доброго доживешь до встречи со Стравинским (булгаковским).

Патриотическое чувство говорит НАДО ВЕРИТЬ, но зачем же так безвкусно кончать вместе со стадом свиней?

Так что же значит этот внезапный финт в версиях?

Ведь ничего не было — речь идет о симуляции и инсценировке событий, о реалиях совершенно виртуального порядка, так зачем же внезапно появляется эта лазейка для обвиняемого, казалось почти приговоренного? Лазейка, которую очень легок закрыть, попросту опровергнув его слова официальным заявлением контрразведки? Уж чем так, то лучше идти в полный отказ и стоять на своем, изображать политзаключенного и узника украинского фашизма (если он виновен).

Значит — обвиняемому действительно хотят предоставить лазейку? Возможно. Это, в свою очередь будет значить либо то, что затронули очень кому то нужную персону и сдают назад, либо что все это запланированное действие фарса…? Ей богу, от этих выродков — простите, героев — можно ожидать уже чего угодно. Однако — признать это, и век не отмоешься, ведь и Бабченко значит никому не был нужен, и генпрокурор — страдающий паранойей идиот (это впрочем, и так верно), и руководство страны — кучка безответственных мерзавцев, не знающих, что в доме творится и делающих заложниками своих авнтюр и манипуляций чуть ли не все подлунное пространство. Впрочем — и это так, но все же?

Зачем же тогда обвиняемому лезть в петлю, выбирать провальную линию защиты?

Значит — идиоты-авантюристы, но умные идиоты (в измерениях Кафки такое бывает), наподобие тех, которые поджигали Рейхстаг и расстреливали погранпост, и так же как они, тяготеют к наглядным инсталляциям в превращенной в декорацию реальности, масштабным эффектам, воздействующим на толпу безошибочно?

Всё так — Петрушке нужны эффекты для предвыборного воздействия на общество и не допущения «реванша», как у них говорят, смены власти и курса, пусть даже не смены, а простой корректировки.

А потому — вполне может быть, что контрразведка и СБУ действовали согласованно, и предпринимателя Бориса Гельмана просто использовали в темную под предлогом сложной разработки — потому что попробуй всерьез «подпиши» предпринимателя, немолодого и опытного человека на подобное полоумие. Но ведь не мог же он не задавать себе простого вопроса — а зачем контрразведке такая совершенно бесполезная, нецелесообразная разработка, не выводящая ни на что, кроме уже известного имени «московского координатора?»

Кафка отдыхает.

Одно несомненно — грядут спектакли кудааааа более серьезные, общество уже готово аплодировать.

И все потому, что Петрушке очччень понравилась роль в балаганчике под названием «путь в Европу» — УЖ БОЛЬНО СБОРЫ ХОРОШИ.

АПЛОДИСМЕНТЫ, ИЛИ В КАЧЕСТВЕ ВЫВОДОВ ПО СЛЕДАМ СОБЫТИЙ

Цели СБУ и режима в истории с Бабченко в общем очевидны, они зачитаны на предварительном заседании в тексте выдвинутых подозрений — заказ убийства с целью создания беспорядков, общественной паники и дестабилизации ситуации. СБУ обвиняет Бориса Германа именно в тех целях, которые преследует в этой инсценировке и в подобном до нее — создание общественной паники, формирование в обществе ощущения опасности «реваншизма», нарастающей внутренней и внешней угрозы, во имя его сплочения вокруг правящего режима и естественно — против общественно- политической оппозиции.

Таков самый простой и очевидный уровень задач.

Более сложные задачи связаны с созданием максимально дискредитирующей оппозицию и ее установки фабулы событий, в русле «они — те, которые симпатизируют убийцам Бабченко, врагам и т.д., и потому же — подготовить почву для оправдания возможных РАДИКАЛЬНЫХ МЕР против политической, оппозиции. Общественная паника и истерия, создание виртуальных реалий «нависшей экзистенциальной угрозы», «экстремальной ситуации» и «поднимающего голову врага», все это во имя сохранения режима и не допущения «внеплановых», расходящихся с намерениями режима изменений — такова очевидная цель. Все это, в конечном итоге, происходит по такой банальнейшей причине, как угрожающие изменениями выборы… Демократический и чреватый неожиданностями процесс выборов, оказывается для «евролиберального» режима стрессовой ситуацией и непосильным нравственным испытанием. Либеральный режим не готов потерять власть, но готов удерживать ее, кажется, любыми средствами, более радикальными, нежели режим свергнутый — все это лишний раз говорит о тоталитарных общественных реалиях, о тоталитарном политическом режиме фашистского толка, о тоталитарности процессов и общественно-политической парадигмы, которые восторжествовали с этим режимом и под лозунгами «борьбы за либерализм».

Впрочем, есть известная ирония в том факте, что в Новейшей истории фашистские и тоталитарные режимы, фашистского толка политические движения, обряжаются в лозунги «сил свободы» — так это в Европе, где националистический праворадикализм обряжен в либеральные движения, так это в Израиле, так это и в ультратоталитарном движении украинского национализма, всю свою историю манипулировавшем лозунгом «свободы» значительно шире и циничнее, нежели дорожная проститутка играется разговорами «про любовь».

Есть в этом, однако, более сложный и опасный момент.

Ведь для того, чтобы этот и другие фарсы «сработали», решили поставленные задачи, общество должно в них безоговорочно ВЕРИТЬ.

Вот это — примечательно и интересно.

Ведь речь идет об инсценировке, инсталляции, о реалиях виртуального порядка, целиком и полностью симулированных, о виртуальной кафкианской действительности, к которой общество терпеливо, настойчиво и последовательно приучают как к «единственно возможной».

«Вера» во все это означает превращение общественного сознания в поле «статистического слабоумия», либо вымертвление из него всякой критичности в отношении к событиям, либо приучение его к той «головлевской» лживости, способности сходу переварить и оправдать что угодно, которая тождественна слабоумию. Впрочем, история свидетельствует — кровавые манипуляции тоталитаризма всегда становились возможны только на почве такого состояния общества, его сознания и морали. Привычка к фарсу, к реалиям торжествующего абсурда, приучение общества существовать в лживых и извращенных реалиях фарса и словно «не понимать» происходящего — это делало возможными реалии Германии 30-х и реалии советского режима разных периодов, это же делает возможным реалии современной России, и это же, о ирония, призвано привести Украину к «пиршеству евролиберализма». ) Еще не был известен тоталитарный режим, «костью в горле» которому не становилась бы трезвость и критичность общественного сознания, его способность ощущать фарс и промасленные цели за трезвоном высоких лозунгов и героической патетики.

Спектакль, наглый и требующий аплодисментов фарс — это, кажется, представляет главную ценностью поставленного СБУ и режимом эксперимента, и главную же цель оного. Общество тестируют на его восприимчивость к фарсам, к наглядным инсталляциям параноидальных угроз, к способности оправдать и переварить любой спектакль, и в целом — тот один грандиозный спектакль, в который запланировано превратить его жизнь. Общество тестируют на способность прятать глаза от предельно откровенной, наглой и абсурдной лжи, от необходимости признавать и развенчивать эту ложь. Если общество примет и переварит это — оно примет и переварит что угодно, а значит — для времени «больших дел» более не остается преград. Общество тестируют на предмет его способности существовать в виртуальной, целиком и полностью симулированной реальности, которая будет выписываться в соответствие с вдохновением и насущными целями политического режима — такой, какой она должна быть и выглядеть в данный конкретный момент. Общество протестировали на предмет его способности внимать симулированным событиям и реалиям аки благой вести.

В этом, кажется, суть произошедшего…

Остается лишь уповать… на способность публики засыпать сцену не цветами и овациями, а гнилыми помидорами.

ЖИВИ И ДАЙ ЖИТЬ

Западная Украина не любит Москву… Ну, это повелось с очень давних времен, даже задолго до того, как она стала каким-то реальным образом сопричастной «Москве»… может даже за век до этого — но нельзя отнять право не любить нелюбимого.

Западная Украина не любит и Польшу. С одной стороны-то всегда не грех подчеркнуть, что мы — «Европа» по Польше, сопричастны и вообще, хотя триста лет ходили в холопах и к «Европе» имели приблизительно тоже отношение, к которой негры из Конго — к Бельгии, но именно поэтому Польшу не не любить нельзя. Оно зависит от времени, конечно, когда как. Когда больше, а когда совсем чуть-чуть.

Западная Украина не любит мадьяр — но и это понятно, наглые, странно-чернявые, то ли люди, то ли цыгане, вроде бы и правили, но Польша-то хоть была великой, а эти всегда сами были под сапогом у немцев. И вообще — как я подслушал в одном благочестивом трускавецком разговоре — воны хочуть жыты на Украйини, но буты мадьярамы. В самом деле — ай-яй-яй. Западная Украина конечно не любит «жидов», но тут — ноу комментс.

Вообще — кажется Западная Украина более всего не любит саму себя, ибо надо очень не любить себя, чтобы постоянно мнить себя чем-то ценой неутомимо разжигаемой ненависти, пестуемых и изъеденных комплексами, обильно смоченных в яде амбиций.

Вчера ловлю спасительный тремп из Кудринец в Каменец. За рулем — женщина лет 60, родом из Кудринец, но давно живущая в Каменце, не глупа, развита, грамотная и структурная речь. Через три минуты переходит на русский, после выяснения той подробности, что я родом с Восточной Украины, разливается тирадой, которая продолжилась вплоть до самого Каменца. Что Восточная Украина по сравнению с Западной? Восточная Украина и Россия — пьянь, лень да голытьба, маленькие домики да худые коровы. Западная Украина — культура и зажиточность, основанные на беззаветном труде, конечно же, дома — дворцы, ухоженные и с розочками, внутри — полная чаша, потому что люди ценят комфорт и налаженный быт. Культура! А «там» — пьянь да рвань, на людскую жизнь похоже только по мере движения на Запад, и чем больше на Запад — тем больше похоже. А сама едет с похорон. Что такое? Да пятидесятилетний друг детства овдовел и за три года спился до смерти. Сестра работает в Италии, купила уже две квартиры, и не хочет возвращаться — о нет, не по причине обаяния родины Рафаэля и Караваджо — нужно еще собрать на евроремонт. Всего в могилу не унесешь здесь не работает. То, что когда-то так пленило меня в рассказе о Ярославле — да там народ русский, простой, попросишь рубашку, снимут и дадут — здесь бы вызвало ядовитую издевку. Говорится о многом, но главное — какое же вы там, восточно-прорусское, «ничто,» и какое же мы здесь имеем право ощущать превосходство. Возразить можно много — но зачем? И невежливо, и еще чего доброго останешься в 7 вечера посреди какого-нибудь села…

И не подозревает бедолага, что в качестве идеала и примера для подражания, приводит в общем-то то самое мещанство и сельское рвачество, которые в обществах и культурах, чуть более развитых, давно уже почитаются за разновидность НИЗОСТИ… Что может «лапотная и пьяная» Россия, зачарованно поглядывающая в небо — хотя она уже давно и не такова, — поинтереснее будет… но не суть.

Суть в другом.

Откуда же это глубинно-ментальное, дышащее то злобой и ядом, то настоящей ненавистью желание мнить себя чем-то и обязательно ощущать собственное превосходство, нравственное и цивилизационное, не меньше? Ну — таков ты, как есть, и живи себе, дай кому-то быть другим и самим собой. Они сталь льют — ты пасешь коров. Они трудятся у себя в стране (сеп-п-п-п-пары проклятые), ты шастаешь-батрачишь, где ни попадя. Они подкупают ментов, ты — таможню. Они крадут металл, ты — янтарь. Вот и ладненько! Гармония и взаимная любовь! Ан нет — обязательно нужно-с себя чем-то и помнить и с другим сопоставить, ощущая при этом в другом врага и источник опасности, и превосходство собственное над другим почувствовать всенепременно-с. А почему? А не жуткая ли эта, по истине праисторическая ксенофобия, побуждает так чувствовать окружающее пространство? А не комплексы ли, ставшие увечной и не излечимой ментальностью?

Расстаемся в Каменце, с улыбкой и вежливо.

Потому что мне не пришло бы в голову, подвозя кого-то или накладывая кому-нибудь гипс на переломанную ногу, рассказывать ему, что он за «чмо» и среди какого дерьма прожил жизнь — даже, если так и вправду думаешь.

И невежливо.

И безнравственно…

Да и из разных тварей сотворил господь бог мир под луной и под солнцем — и всем должно быть место…

ЖИВИ И ДАЙ ЖИТЬ ДРУГОМУ

И ведь как просто, как просто то…

О ПОЛЬЗЕ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА

Вот я всегда говорю, что фашизм подразумевает продуцирование статистического общественного слабоумия.

Вчерашнее интервью Омеляна на Пятом канале относительно «разъяснения» обществу мотивов и причин планируемого прекращения пассажирского ЖД сообщения с Россией, стало тому наглядным подтверждением. Потому что серьезное восприятие произнесенного в эфире подразумевает серьезную же степень когнитивной деградации, общественной и индивидуальной. При всем моем критическом отношении к левантийским реалиям, журналисты израильского тв не оставили бы от этого лощеного ничтожества даже лоскутов…

Увы — очкатый щенок лжет. Согласно статистике его же ведомства, в прошлом году именно рейсовый поезд «Львов-Москва» побил все границы показателей и принес наибольшую прибыль… Более 4 млн. граждан Украины выезжали в прошлом году в Россию — это при четырех годах противостояния, программно разэигаемой антироссийской истерии и прочем… Скорее всего, именно это — вялые темпы «отдаления от России», зыбкость с маниакальным упорством возводимых стен, как раз и является предметом тревоги «пыстырей нации» и мотивом принятого решения. Ну вот не перестает Россия быть чем-то если не родным, то культурно и цивилизационно близким… хоть ты убей, и Достоевский вызывает больший интерес, чем Манн, а Пушкин — нежели Мицкевич (при всей любви к последнему) … причем в первую очередь — для 2 млн. гастробайтеров с Западной Украины.. Все это говорит о том, что политикой и идеологией нынешнего режима руководит глубинная, программная, идентифицирующая увечную модель национального «я» русофобия… которая конечно никак не связана с конкретными событиями 14—18 годов и стала определяющим началом политики значительно ранее… Более того — связана с фундаментом навязываемой обществу модели идентичности и самосознания… Россия предназначена на роль вечного, эсхатологического врага, в отношении к которому это увечное, изьеденное и омерзительными, и неизлечимыми комплексами национальное «я», будет себя идентифицировать и чем-то мнить… Ведь им, убогим, вечно где-то батрачествующим, тонущим в дерьме переходов, которое всплывает вместе со всяким летним ливнем, уже не знающим что распродать и где занять, очень важно ощущать СВОЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ ПРЕВОСХОДСТВО НАД РУССКИМИ… Украина не была такой… она могла бы быть другой, ее продуманно делают такой и заставляют подобным ущербным образом ощущать себя…

Все это, если коротко, говорит о том, что судьба сорокамиллионной страны оказалась заложницей банды маньяков, доживших из эпохи Достоевского «бесов»… самое страшное, что им все равно не удастся перековать всю страну под свои иллюзии — Чернигов и Харьков, Одесса и Николаев НИКОГДА не перестанут ощущать близость и связь с Россией — в силу исторически необоримого… И Полтава не перестанет — просто потому, что Н. Гоголь — это великий РУССКИЙ писатель… и никогда очень значительная часть страны не ощутит близкой Польшу вместо России, как ощущают это те, у кого зов «благородной европейской крови» побуждает подавать на стол панам — как привычно. Холуи остаются холуями — у них свое представление и о свободе, и о достоинстве… то есть — властью полоумков страна обречена на раскол…

К слову… мне случалось ездить в обычных российских поездах… купейные вагоны в них — подозреваю, превосходят чистотой и комфортностью квартиру министра Омеляна (к вопросу о «медведях»)…

Я не знаю, сколько должна выпить эта страна, чтобы вернуться в сознание. Я желаю ей выпить столько, сколько нужно для этого…

ПОДРОСТКОВОЕ НАСИЛИЕ КАК АКТ ПАТРИОТИЧЕСКОГО ДУХА

Я не смотрю украинское ТВ. Как и российское. В обоих отвращение вызывают ложь, цинизм и откровенные пропагандистские манипуляции, но в украинском, помимо этого — совершенно нестерпимый говорок.

Поэтому я не знал, что днысь, на нескольких каналах украинского ТВ, прошел сюжет о полусумасшедшем человеке, бомже, жителе Чернигова, который попытался как-то там нанести ущерб памятнику Героям Небесной Сотни, в конечном итоге не нанес, был отпущен судом и полицией, и которому активисты праворадикальных, или как ныне называется, «патриотических» организаций, устроили публичное поругание — привязали к столбу в центре города, поставили рядом табличку с разьяснением «вины» унижаемого, подвергли его плевкам влицо и иным унижениям, не давая немалому к-ву возмущенных людей его освободить. Более того — этот акт публичного унижения, который инициаторы воспринимали как символический акт надругания над идеей «русского мира», снимался ими на камеру и транслировался в ЮТ. Более того — они с удовольствием и в подробностях рассказывали на камеры прибывшим журналистам смысл проводимой акции, и то же — полицейским, при этом — откровенно издеваясь, что истязаемый и унижаемый человек «сам» попросил себя привязать и совершить над ним «сакральное» патриотическое правосудие.

Унижаемого вновь забрала и отпустила полиция, в отношении к произошедшему заведено уголовное дело, а «подозреваемые», транслировавшие совершаемое в прямом эфире, всем известные, общавшиеся с полицией и журналистами — «разыскиваются».

Всего этого я не знал. Узнал — благодаря блогу «врага народа» Шария.

Конечно — в этом событии есть несколько примечательных и заслуживающих рефлексии слоев.

Прежде всего — серьезное уголовное деяние, в котором совершавшие усматривали символическую расправу и символический акт поругания, совершено над не адекватным и по определению беззащитным как жертва человеком. Герои и патриоты безошибочно выбрали беззащитного человека в качестве жертвы для надругания, чем совершили деяние — смехотворно ничтожное и банальное, на уровне хрестоматийных примеров подростковой агрессии. Даже если бы этот человек, скажем, действительно нанес ущерб памятнику, но был признан судом не ответственным за свои деяния, то людей сумасшедших и не-адекватных не подвергают насилию и издевательствам, по крайней мере — в обществах, сохраняющих человеческий облик. То есть — в антураже «патриотизма» и «героизма» в данном случае действовали откровенные подонки, типические персонажи из реалий нацизма и неонацизма, и что же?

И СМИ, и полиция, с откровенностью и цинизмом попустительствуют совершенному деянию, фактически — откровенно науськивают на подобное, полиция откровенно и цинично манипулирует маской формального соблюдения «законности» — открытия делопроизводства и «розыска» всем известных подозреваемых, посылая очевидный «мэссэдж», что подобные деяния оправдываются, находят «понимание» и будут освобождены от реальной ответственности. То есть — структуры власти откровенно подталкивают общество и активистов на священные патриотические судилища, хорошо известные в практике нацизма и советского тоталитаризма 20-х и 30-х годов, более того — будучи совершенными, эти деяния, с откровенным издевательством и цинизмом выводятся из поля ответственности и с откровенными намеками оправдываются и благословляются. В практике нацистского режима это известно, символические расправы над «инакомыслием» (даже если, как в данном случае, речь идет о неадекватном человеке, выбранном в качестве объекта символического надругания и «символа» инакомыслия) — неотъемлемая черта практики тоталитарных обществ. К примеру, еще год назад, на очередной ежегодной пресс-конференции, Вл. Путин вот именно с таким же по сути, откровенным цинизмом и ханжеством, оправдывал перед много миллионной аудиторией участившиеся в России акции публичного насилия над оппозицией, оправдывал «гневом и правотой патриотического чувства», фактически — благословляя подобное впредь и обещая индульгенцию. В практике украинского режима это не ново — все прекрасно помнят погромы ультрасов, устраивавшиеся в марте и апреле 2014 года с полного благословения властей — для устрашения «взбунтовавшихся» и нелояльных режиму, и в тех крупных городах, где позиции режима были шатки, а оппозиция напротив — сильна. Власть, на тот момент не способная тотально контролировать происходящее, обратилась к практике благословляемых и освобождаемых от ответственности уличных бесчинств, превратив таковые в ударный кулак разрешения ситуации и опираясь на недавний перед этим опыт Майдана. Все прекрасно помнят, что «погром ватников», учиненный ультрас в Харькове в середине апреля 2014, а проще говоря — запланированные властями погромные беспорядки в центре города с поджогом машин и т.д., не просто благословлялись в СМИ, а преподносились как необходимое и «героическое» деяние патриотов. С самого начала украинский режим очевидно проявлял себя как олицетворение тоталитарной, объединенной тоталитарными настроениями и формами сознания толпы, но — увы — не всем и не сразу это было понятно.

В произошедшем интересны и приоткрывают происходящие тенденции несколько вещей.

1. Благословение циничных и противозаконных деяний, выходящих за рамки понятий «цивилизация», «гуманизм» и «мораль», как деяний моральных, возвышенно-героических и патриотических, что обещает в самом недалеком будущем превратить украинскую патриотическую мораль в библию изощренного негодяйства и науку иезуитского ханжества — так, впрочем, как это всегда происходит в фашистских и тоталитарных обществах, вплоть до современной России. 2. Откровенная и циничная манипуляция формой закона для избавления от ответственности за подобные деяния, фактически открывающая таковым «зеленый свет», свойственная обществам фактического фашизма и тоталитаризма. 3. Откровенное оправдание подобных деяний в СМИ, на уровне нормативной «общественно-патриотической» морали, лояльной режиму и реалиям, с откровенным же «подмигиванием» в те моменты, где протокол требует «расшаркаться» перед законностью, в стиле «мол, все же понимают». Еще раз подчеркнем, что подобная концепция оправдания и восприятия деяний такого рода и характера, свойственна для фашистского общества современной России. 3. Должно тревожить то, что в подобных деяниях, в их превращении в нормативную и оправдываемую практику, те тенденции «нео» и «исконного» нацизма, которые присутствовали в теле майдановского движения и его идеологии как идеологии националистической по истокам с самого начала, ныне берут верх, срастаются «с сутью» и полем патриотической морали и патриотических идеалов, то есть — доминирующей общественной морали и системы идеалов и установок. 4 и главное. Речь идет об акте символического надругания над инакомыслием и оппонированием, которые — и давно уже, и в фабуле этого конкретного события, если говорить об облике выбранной «символической» жертвы — отождествляются с «безумием» и последней степенью «отщепенничества» и «подонства», вытеснены в область предельно негативных, бинарных категорий. Ведь жертва — бомж и отбывший за педофилию срок человек. Оппозицию реалиям и событиям занимают в Украине известнейшие политики, предприниматели, общественные деятели, профессора университетов и представители интеллигенции в целом, однако фабула черниговского остракизма должна укрепить в общественном сознании уверенность в том, что всякий, занимающий оппозицию в отношении к реалиям или смотрящий на них критически, в конечном итоге — лишь ничтожный и безумный подонок, в отношении к которому не существует моральных норм и развязаны руки для насилия, надругательства и «справедливого возмездия». То есть — речь идет о том пресечении и упреждении оппонирования, которое является фундаментальным свойством и классическим признаком всякого тоталитарного сознания и всякой, выстроенной на формах подобного сознания, общественно-политической системы. Еще того хуже — о тех признаках и тенденциях, которые — УВЫ — с самого начала присутствовали в Майдане, в его сознании, идеологии и настроениях, в сути несомой им и обряженной в лозунги «либерализма» общественно-политической парадигме. Увы — с самого начала Майдан был эталонно тоталитарен, хрестоматийно и символически упреждал всякую возможность диалога и оппонирования, рассматривал насилие, диктат и экстремизм как единственно возможную и приемлемую форму разрешения общественно-политических противоречий и революционного движения к «свету либерализма». Конечно же — по-другому и не могло быть в плотности событий, вдохновленных и обоснованных ультратоталитарной идеологией «национализма» и «украинской революции». Ведь пресловутое понятие «ватник», вошедшее в обиход в чаду событий и прочно укрепившееся — это и есть понятие, вмещающее в себя образ оппонента как «подонка» и «ничтожества», изувеченного тоталитарным и отжившим свое сознанием, оппонирующего в меру своей безнравственности и извращенности, а потому — и это главное, НЕ ИМЕЮЩЕГО ПРАВА НА ГОЛОС, И ПО-БОЛЬШОМУ СЧЕТУ, КАК СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ СОБЫТИЯ, ПРАВА НА ДОСТОИНСТВО И ЖИЗНЬ. С подобными «оппонентами» не ведут диалог, наилучшей формой диалога с ними — так это было тогда, так это остается и сейчас — являются булыжник, «коктейль Молотова» или «пуля в лоб».

Вот такие смысловые слои этого события проясняются и проступают в рефлексии. Забавно, что совершенно то же самое совершалось в 2014 году в Донецке, в отношении к людям, которые подозревались в наводке огня украинской артиллерии, конечно же — не стрелявшей по мирным жителям и кварталам. Тогда — это умильно ласкало патриотическое чувство, бесспорно расставляя акценты «света и цивилизации» и «фашизма и адовой тьмы», «Орды» и рвущейся из Орды «домой» Европы. Так может быть — подобные действия являются лишь справедливой и ответной мерой на зверства российских оккупантов и их сторонников? О, нет, у них куда более давние и аутентичные истоки. Еще в конце февраля 14 года, до всех событий на Востоке Украины и в Крыму, бойцы Правого сектора, к примеру, показательно демонстрировали в СМИ такое же символическое поругание у позорного столба пойманного на взятке таможенника. Конечно же — по-другому и не должно быть: общество должно зримо ощущать те высокие идеалы социальной справедливости, за которые оно борется и приносит священные жертвы. Так может речь идет только о свершающих народную и всем понятную справедливость «робингудах»? О нет, конечно же нет. Речь идет о регионе, который всю историю независимости, из поколения в поколение выживал КОНТРАБАНДОЙ, НЕЗАКОННЫМИ ПРОМЫСЛАМИ, ПОДКУПОМ ЧИНОВНИКОВ И СОТРУДНИКОВ СИЛОВЫХ СТРУКТУР. Речь идет о регионе, в котором — по откровенному признанию на камеру его жителей, нет того, кто не копал бы под контролем ОПГ янтарь, то есть не воровал государственные недра, и редко кто, занимаясь предпринимательством, не подкупал чиновников и таможенников. В конечном итоге — речь идет о неонацистской военизированной группировке, фактической ОПГ по структуре, которая МАФИОЗНЫМ РЭКЕТОМ добывает в подконтрольных ей регионах средства на «патриотическую борьбу», и вступает в реальные боестолкновения с полицией, с реальными жертвами. К сожалению — именно такая реальность скрывается под «благообразной» и «возвышенной» патриотической картинкой, сама она представляет не более чем искусно выстроенную пелену пропаганды, под которой делаются «дела» и совершаются далекие от «либеральных» целей манипуляции.

Вообще — сам по себе факт, что подобное деяние преподносится как деяние «патриотическое» и «моральное», что оно оправдывается и де факто благословляется в подаче СМИ, находит отклик в настроениях патриотически экзальтированной массы, а не становится в конечном итоге маргинальным деянием, получившим осуждение и предусмотренную ответственность, говорит конечно же о процессах фашизации общественно-политической системы. Речь не идет о том, как это принято говорить в патриотических кругах, что ищут повод налепить на украинские реалии ярлык «фашизма» и этим «что-то оправдать» в отношении к Украине. Речь идет о констатации вещей, которые больше не возможно не видеть, о решимости сделать неотвратимые выводы. Ведь настоящую проблему представляет собой — как и во многих иных случаях — даже не само событие, а его восприятие обществом и смысловая конва его подачи в СМИ — здесь заключены проблема и предмет для рефлексии и выводов. Украина — без сомнения фашизируется, раскрывая изначально присущие событиям последних лет тенденции, причем фашизируется глубинно и фундаментально, на уровне морали и доминирующих общественных настроений, на уровне превращения общества в тоталитарную массу, закрытую от критического отношения к реалиям. Ведь всегда фашистские и тоталитарные режимы разжигали стремление толпы к публичным судилищам, спаевали толпу насилием и подтвержденной насилием лояльностью определенным установкам, выдавали индульгенцию на противозаконное или полузаконное насилие во имя устраивающих режим целей. Всегда практика покрываемого и пестуемого уличного насилия, особенно — в отношении к идеологически значимым и символичным моментам, превращалась режимом в «ударный кулак» его политики, спущенной в конкретные реалии и повседневность, и конечно же — как сказали бы сегодня — во внятный язык спускаемых в общество «мэссэджей». Так это было в 30-е годы, так это в современной России и в стремящейся к либерализму Украине.

Конечно — может быть и иное. Учитывая глубинную склонность украинского евролиберализма (от режима в целом до массы и активистов-боевиков) к симуляциям — ценностей, идеалов, реформ, репрессий, покушений и пр. — я не удивлюсь, если и то, что произошло в Чернигове, есть не более чем спектакль. Об этом может намекнуть индиффирентность жертвы во время события. Возможно — она была запугана угрозой смерти, но возможно, что ей просто заплатили за покладистость во время должного состояться патриотического аутодафе. В самом деле, ну не изверги же украинские патриоты, и не фашисты — харкнули пару раз в бомжика (но кто не харкает в него?), унизили его публично (но разве не унижает себя этот человек ежедневно тем, что вообще дышит и живет?), заплатили ему за это вожделенную сумму — и все довольны, бомж сыт и пьян, символическое действо совершено, патриотическое чувство во всех уголках страны умиляется, за что садить людей и открывать дело?

Улучшит ли это восприятие и оценку произошедшего? Думаю, только ухудшит, и сам факт образцово-показательного спектакля со всеми имманентными ему смыслами, остается и чудовищным, и приоткрывающим опаснейшие общественно-политические тенденции — даже, если жертва «не страдала».

Сам по себе феномен использования политическим режимом полубоевых подразделений идеологически мотивированных экстремистов в качестве «бегущей впереди своры» — подобное использование радикалов «классично» и свойственно далеко не только украинскому режиму — очень примечателен своими смыслами. Дело не в прямых параллелях с нацистским режимом в Германии 30-х или с современным фашистским режимом в России, точно так же использующем группы «православных» или «антифашистских активистов. Действия радикалов всегда призваны поддерживать нерушимость, несомненность предельно разведенных в фашистском, тоталитарном сознании общества бинарных категорий «нашего» -«чужого», «патриота» -«врага», «добра» и «зла», «правды» и «лжи» и т. д. Расставленные акценты и предельно «разведенные» категории, должны быть нерушимыми, поддержание их «нерушимости» является существенным моментом в поддержании «патриотического духа» общества, их крушение грозит обнажением той подлинной реальности, которую всегда скрывает от общества поле тоталитарного сознания. Фактически — «нерушимость» и «несомненность» этих категорий, их предельная «разведенность» в общественном сознании, являются условием «патриотической сплоченности» социальной массы и превращенности таковой в доступный манипуляциям политического режима и эффективный в них инструмент. Собственно — «патриотизм», в нормативно политическом содержании этого феномена и понятия, никогда не был ничем иным, кроме тотальной и беспрекословной лояльности социальной массы политическому режиму, манипулятивности массы и той ее аффективной «сплоченности», которая делает манипулятивность возможной и эффективной, кроме радикального требования таковых, выраженного в сумме обязательных для «всеобщего разделения» и «исповедания» императивов, установок, парадигм сознания и восприятия действительности и т. д. Радикалы и их действия всегда появляются там, где возникает опасность сочувствия политическому оппоненту и восприятия его позиции, где оппонент может внезапно предстать не «врагом», а стороной общественно-политической жизни, имеющей право на существование и голос. Радикалы пускаются в бой там, где позиция оппонента внезапно может показаться обществу тем, что должно быть услышано, а не стороной «несомненного и абсолютного зла», «очевидной и неоспоримой неправоты». Радикалы пускаются в бой там, где защита в суде обвиненных политическим режимом, может создать ощущение, что политический режим в его действиях и расставленных им установках, может быть не прав или прав не вполне. Тогда насилие над адвокатами, во-первых, еще раз напоминает массе, в чем состоит предписанное ей «добро» и «зло», а во-вторых — представляет сами институты законности как ту «формальность», которая мешает «правому делу», но которую нельзя, к сожалению обойти, нужно соблюдать. Однако — видимость «соблюдения законности» не должна порождать сомнение в расставленных акцентах и в том, что само это «соблюдение» есть акт формальный, именно для этого радикалы запускаются в залы суда и на другие официальные мероприятия, бесчинствуют там при откровенном покровительстве полиции, дающей «народному гневу» вылиться и «сказать свое». Радикалы и их бесчинства преподносятся как «глас народа», точнее — как то, что вопреки разнообразным «внутренним врагам» является «истинным народом» и «сообществом патриотов», они словно бы разъясняют «народу» и обществу, что они есть, чем должны быть и какие позиции в отношении к актуалиям должны занимать. Общество приучают видеть в радикалах олицетворение себя и своего «духа», того «хорошего», «желанного» и «востребованного», что в нем есть, в конечном итоге — то, чем оно должно быть в его установках, настроениях и позиции. Бесчинства и провокации радикалов становятся наглядно-действенной инсталляцией тех установок, в соответствии с которыми политический режим формирует общество и тоталитарное сознание общества, причем сами эти установки в восприятии и сознании общества подкрепляются провокативностью и агрессией, ощущением «дозволенности», не просто «права», но где-то и «обязанности» в следовании этим установкам преступать против формальных норм и «законного». Установки режима и идеологов стоят «над» законом — об этом говорят акции радикалов есть сила, которая стоит «над» законом и призвана довлеть над жизнью общества более, нежели закон. Есть «закон», «демократия» и «либерализм», есть продиктованная этим необходимость защищать обвиняемых (порождая таким образом сомнение в призванных быть «нерушимыми» и «неоспоримыми» установках и акцентах), однако «патриотизм», ненависть к «врагам» в виде политических оппонентов и интересы политического режима стоят «над» законом, вообще «над всем», как известно — об этом говорит толпа бесчинствующих в зале суда молодчиков. Есть то «сакральное» в единых для идеологии, политического режима и социальной массы установках, во имя чего не просто можно, но совершенно необходимо пренебрегать и законностью, и быть может «химерами морали и совести» — этот «мэссэдж» посылается действиями радикалов, массу словно бы «науськивают» на агрессию и противозаконность в лояльности режиму, в следовании продиктованным установкам, этим «разрешенным» противозаконием превращают в «подельника» режима. Беззаконие во имя определенных установок становится сплачивающим режим и общество, превращает их в «подельников», готовит массу к оправданию действий режима, обещающих встать «над» законом и моралью — агрессия и экстремизм, уличное беззаконие, становятся чем-то, парадоксально и фактически «узаконенным», превращенным в «норму». В отношении к «святыням» в виде установок политического режима, мораль и законность представляют собой нечто «химерическое» — об этом говорят провокации и бесчинства радикалов. Режим Порошенко откровенно «спускает» радикалов на государственные институты и официальные процедуры, при запланированном покровительстве силовых структур, фактически узаконивает экстремизм и превращает его в свой инструмент — уже в одном этом он очевидно обнаруживает себя как режим фашистский. Радикалы действуют противозаконно, но всегда открыто и при демонстративном покровительстве силовых структур, при поражающем своей циничностью и откровенностью освобождении их от всякой ответственности, их напускают на те или иные, не подконтрольные режиму общественные структуры или противоречащие установкам пропаганды события и явления, с которыми политический режим, по причине его статуса, не может «разобраться» собственными силами и средствами. Радикалы используются там, где цели, действия и манипуляции режима выводят за рамки существующих конституционных и законодательных норм, но при этом подобные нормы требуют формального «соблюдения» — спланированное и покрываемое силовыми структурами бесчинство радикалов, решает это противоречие и словно бы «разъясняет» обществу эту тонкую ситуацию, говоря «с подмигиванием», мол, «да, закон и какие-то общепринятые нормы есть, но мы же с вами понимаем…». Радикалы, в их противозаконных, но де факто «узаконенных» и покрываемых государственными структурами бесчинствах, говорят за режим там, где сам режим должен «блюсти приличия» и не может говорить открыто. Радикалы начинают действовать там, где «враг» внезапно может предстать не как сторона, должная быть уничтоженной, а как сторона возможного примирения, то есть там, где и само общество, и его позиция и настроения, могут выйти из поля манипуляций политического режима. Радикалы вступают в бой там, где может возникнуть сомнение в фундаментальных, расставленных политическим режимом и его идеологией акцентов «правоты» и «неправоты», «добра» и «зла» — это грозит неподконтрольностью общества необходимым манипуляциям, разрушением монолитности и сплоченности общества, его закрытости от диалога и оппонирования, которые созидаются с помощью тщательного «расставления акцентов». Радикалы и их действия, всегда совершаемые на допустимой политическим режимом грани нелегальности, и при содействии призванных сохранять закон и «законность» силовых структур, предстают эдаким агрессивным «маркером» бинарных категорий и позиций, в той же мере разжигающим в обществе его агрессивно-патриотическую «сплоченность», тождественную лояльности режиму и манипуляциям режима, в которой исключающим сомнения в том, что оппонент — это «враг», что позиция «оппонента» может быть услышана и обладает определенной «правотой» и т. д. Ведь в тот момент, когда рушатся стены пропаганды и выстроенной пропагандой псевдореальности тоталитарного сознания, общество становится более неподконтрольным манипуляциям и непригодным для войны и противостояния и как цели, и как инструмента этих манипуляций. Ведь в тот момент, когда возникает сомнение в том, то враг — это враг, что оппонент — это «враг», что «добро» — не вполне «добро», а «зло» — не такое уж «зло», внутриобщественное противостояние, востребованное режимом и опирающееся на настроения и «сплоченность» толпы, манипуляции с толпой, становится более не возможно. Очень важно поэтому исключить ощущение и сознание самой возможности сомнения, какого-либо «альтернативного» взгляда на вещи, иного подхода в осознании и оценке реалий нежели тот, который задан политическим режимом и идеологией, «верифицирован» «сплоченностью» и «патриотической экзальтированностью» социальной массы. Радикалы и их бесчинства выступают здесь силой, «размечающей» горизонты, установки, акценты и «координаты», они оказываются своеобразным «мэссенджером» политического режима относительно фундаментальных «координат» сознания и политической жизни, относительно русла установок, в котором должна двигаться социальная масса. Ведь в тот момент, когда рушится предельное, «полярное» разведение в тоталитарном сознании бинарных категорий, рушится само это сознание и обнажается та подлинная, бросающая вызовы, требующая восприятия, решений и ответственности реальность, которую манипулируемое и тоталитарное сознание скрывало от общества. Вместе с этой реальностью и ответственностью в отношении к ней, обнажаются императивы совести, на вымертвлении которых, и тщательной «маскировке» которых в лабиринтах пропагандистского ханжества, зиждется любой фашистский и тоталитарный режим, и мир грозит воцариться там, где война и противостояние, внутриобщественный раскол и натравливание граждан друг на друга, оказываются жизненно необходимыми для целей политического режима и утверждения несомой им общественно-политической парадигмы.

О ПРОСТЫХ ВЕЩАХ

Вот я люблю вещи простые и одновременно знаковые.



На выезде из Каменец-Подольского висит огромный баннер с политической рекламой.

Фон голубого неба с надписью желтыми буквами (по-украински) МЫ — ЭТО УКРАИНА. АРМИЯ ХРАНИТ НАШУ ЗЕМЛЮ, МОВА ХРАНИТ НАШЕ СЕРДЦЕ, ВЕРА ХРАНИТ НАШИ ДУШИ.

Не трудно догадаться, что смысл размещения подобного баннера сейчас — формирование общественных настроений в «битве за автокефалию».

Перед нами три «кита», на которых режим президента Порошенко созидает в социальной массе ощущение «идентичности» и «патриотической сплоченности», перед нами — три «краеугольных камня», в соответствии с которыми обществу предлагается ощущать «нашесть» и «патриотическую идентичность», три линии внутригражданского и внутриобщественного раскола, который происходит в обществе под казалось бы радением об его «идентичности» и «единстве». Увы — на самом деле речь идет об инструментах манипуляций с социальной массой, которые созидают ее тоталитарность, как и тоталитарность общественно-политической реальности в принципе. Все разграничено очень четко — есть «мы», и вот, что такое «мы», что позволяет нам ощущать себя «собой», «едиными» и «нашими», идентичными в лояльности «краеугольным» вещам. Армия — это «святое», «мы» должны безоговорочно поддерживать армию, ибо она защищает и хранит «землю» (опять же «почвенничество»). Конечно, можно задать вопрос — а не воюет ли армия, подчиняясь преступным манипуляциям политиков, с собственными гражданами, и не являются ли «согражданами» и «оппонентами» те, в ком предписано видеть «врагов»? Видимо, чтобы предотвратить подобный авопрос, сформулирован первый тезис, ибо все то, что «не поддерживает» армию и «не лояльно» ее действиям, вытесняется за пределы понятий «Украина» и «мы», со всеми вытекающими последствиями, «идентичность» и «лояльность» не оставляют места для соплей «гуманизма» и «совести». Кроме того, интересно, что в первом тезисе ощущение «единства», «сплоченности», «патриотической лояльности и идентичности» созидается на основе ощущения вражды и конфликта, нависшей внешней угрозы. Но и в двух других «тезисах» — так же! Ведь преимущественно «другой» язык, обозначается обычно не иначе как язык «агрессора», на котором говорят «враги» и «сочувствующие врагам», и таким образом то немыслимо значительное к-во граждан, которые говорят и думают не по-украински, вытесняются за пределы понятий «Украина» и «мы» — со всем вытекающим из этого. Но и «вера», то есть посещение «правильных или «не-правильных» церковных приходов — это так же индикатор «патриотизма» или «враждебности», линия раскола и противостояния, ведь приходы МП очевидно представляются в общественном сознании как «щупальца врагов», и ходят в них только те, кто не «мы», кто враждебен, а не «патриотичен». Теперь еще и религиозная идентичность стала дополнительным индикатором «нашести», «патриотичности» и «лояльности», так что бы уж точно знать, где «свой», которому «уважение» и «братство», а где «враг» в виде «другого» и «оппонирующего», которому «пуля в лоб».

Вообще — перед нами классический механизм созидания тоталитарности социальной массы и общественно-политической реальности в целом, который всегда выдается за формирование «патриотической идентичности, сплоченности и лояльности», происходит в четком бинарном разделении общественного пространства и сознания и проведении линий идентичности «нашего» -«враждебного». Ведь за благообразной патриотической патетикой, на самом деле за пределы понятий «мы», «наши» и «Украина», оказывается вытеснено значительнейшее к-во «других» в идентичности и самосознании граждан, которые, во всей их «инаковости», при этом являются согражданами и частью страны.

Вот вроде бы все «хорошо» и «правильно» — как и всегда в тех случаях, когда мягко говоря ПЛОХО.

Об армии — не будем, страна находится в состоянии локального военного противостояния… хотя и тут можно было бы сказать не мало — ЕСЛИ АРМИЯ ХРАНИТ НАШИ ЖИЗНИ И НАШУ ЗЕМЛЮ, ТО ЭТО В ПРИНЦИПЕ НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО АРМИЮ ИСПОЛЬЗУЮТ ЛЕГИТИМНО И ВО ИМЯ ЛЕГИТИМНЫХ ЦЕЛЕЙ, ЧТО ОНА НЕ СОВЕРШАЕТ ПРЕСТУПНЫХ ДЕЯНИЙ И НА ЭТИ ДЕЯНИЯ НАДО ЗАКРЫВАТЬ ГЛАЗА. Увы — всякая «патриотическая» риторика включает в себя героизацию «военщины» и милитаристский стиль, однако настоящие проблемы начинаются, когда с патриотической (в лучшем смысле) и национальной идентичностью, начинают увязываться безоговорочная лояльность действиям армии и силовых структур, тем целям, во имя которых политический режим использует армию, и лояльность политическому режиму как таковая. Но оставим.

Касательно двух других тезисов, все просто.

То, что не говорит по-украински, сопричастно иному языку, нежели украинский — это не «мы» и не «Украина», а чуждое и враждебное среди нас. Речь идет о 6 млн. (13 пр) граждан Украины — этнических русских, о половине населения Украины, для которой русский де факто является родным, и которая, соответственно, во имя «патриотической лояльности», должна относиться к своей «русской» языковой идентичности как к чему-то чуждому в самой себе.

С третьим тезисом еще забавнее и яснее — «мы» ходим только в приходы КП (раскольнической и нигде до сих пор не признанной церкви, политического и националистического проекта изначально, что-то наподобие ЧМП «РАЙ»), а те, кто молятся в приходах МП — это не «мы» и не наши», а «чужие» и «враги». То есть — за такую во все времена болезненную и опасную сферу религиозной идентичности, затрагивающую наиболее глубинных дилеммы существования человека и общества, принялись как за поле, через которое так же пролегает линия политической, национальной и патриотической идентичности, точнее — «лояльности», понимаемой как «идентичность». «Вера хранит наши души» — этот, очевидно подразумевающий автокефалию КП лозунг, призван сказать не более и не менее то, что только эта, на данный момент раскольническая и ни где не признанная религиозная конгрегация, в той же мере «патриотична» и приемлема для «собственно украинца», в которой способна спасти душу… все иное, надо полагать, это лже учение, отправляющее прямиком в ад? Или душа украинского патриота может быть спасена только в лоне православной церкви КП? Или все предельно просто — все иное, посещающее иные приходы, не является «Украиной»? Скорее всего, именно так, поскольку, как свидетельствует дискурс последнего времени, лояльность идее автокефалии и враждебность к церкви МП превращены в такой же индикатор «нашести», как уже очень многое и общеизвестное. Лояльное отношение к церкви МП является в патриотическом сознании таким же индикатором «врага» и не «нашего», как идеи скорейшего примирения, прямых переговоров с другой стороной, не готовность переходить в речи на украинский и просто любой критический взгляд на существующие реалии. В той же мере, в которой, желая подчеркнуть, что боевик-националист, обвиняемый в суде — это как раз хороший и «в доску свой парень», человек «партийный» и «проверенный», пишут о нем, что постоянный участь смолоскипных шествий 1 января. Фактически — лояльность или враждебность к церкви МП, как таковые же в отношении к множественным, сугубо политическим вопросам, превращены в своеобразный маркер «нашести» -«чуждости», «патриотизма» -«пятой колонны», то есть — забегая вперед, речь идет о тоталитарности общественных реалий и не просто об углублении внутри гражданского раскола, об отождествлении «другого» и «оппонирующего» с врагом, а о превращении этого в фундаментальный принцип политики и общественного существования. Украина — общественно-политическая реальность, которая через раскол, «противостояние внутреннему врагу» и вымертвление оппонирования, в конечном итоге стремится к утверждению своей тоталитарности и тоталитарной монолитности. Раскол, превращенный в программную внутреннюю политику, становится инструментом вымертвления «иного», вымертвления и подавления «оппонирования», утверждения тотальной гегемонии одного — «патриотичного» и «нашего», политически и националистически лояльного. Страну превращают в пространство с «внутренними окопами», в котором подавление оппонента-врага и барьеры гражданского противостояния превратились в фундаментальный принцип политики и построения общественно-политической системы, подменили собой принципы диалога и согласия относительно совместного будущего. Религиозная идентичность превращена в критерий «нашести», в критерий политической и национальной идентичности, то есть, в политических манипуляциях используется наиболее страшным образом — как инструмент внутригражданского и внутриобщественного раскола, в перспективе, надо полагать, и раскола внутри церковного и собственно религиозного. Речь идет о том, что религиозная идентичность — проведение простых исторических параллелей заставляет содрогнуться — используется как такой же инструмент гражданского раскола, каким изначально служили поле идеологии и политического сознания, лояльность или оппозиционность граждан парадигме евровыбора» и тем общественно-политическим силам, которые «именем евровыбора» совершают экстремистские действия. Речь идет о том, в конце концов, что поле религиозной веры намереваются превратить в поле параноидального «противостояния с Москвой», которое является «идентифицирующим» и основополагающим и для националистического сознания, и для формируемой им парадигмы национальной и общественно-политической идентичности. Собственно — как в одно, глобальное поле этого «противостояния», превращены страна как таковая и ее историческое настоящее. А теперь к фактам. Приходы КП вдвое уступают по численности приходам МП патриархата, и надо полагать, в такой же мере и числу прихожан, поскольку помимо всего остального, в случае с церковью МП речь идет о масштабных исторических приходах. Никто не проводил социологического исследования — его результаты могли бы быть не удобными для политического режима, а те данные, которые приводят проправительственные СМИ, являются именно инструментом пропаганды в соответствие с описанными установками. То есть — вот это ОЧЕНЬ ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ЧИСЛО ГРАЖДАН, ВОЗМОЖНО ДАЖЕ И БОЛЬШИНСТВО ВЕРУЮЩИХ, манипуляциями и установками режима превращается в «не наших» и «врагов», точно так же, как в истоках событий нелояльность граждан экстремистски навязываемой общественно-политической парадигме, автоматически превращала их из сограждан-оппонентов во врагов, вырожденцев и «не наших», с которыми в диалог не вступают. За прошедшие годы ситуация радикализировалась до «рентгеновской» ясности — якобы «евролиберальная» Украина последовательно выстраивает себя как общественно-политическая реальность, в которой упреждается и искореняется какая-либо возможность гражданского оппонирования и диалога, утверждаются тотальный диктат и гегемония одного, «единого для всех» и «единственно приемлемого». Свободолюбивым украинцам забыли объяснить, что евролиберализм и общественная свобода — это не тотальная монолитность общества, не вымертвленность всего «другого» и права «другого» на голос, позицию и вообще существование, не тотальная и по истине жутковатая гегемония «одного», а культура общественного, гражданского диалога и оппонирования, культура сосуществования разного в рамках единой общественно-политической системы. Свобода по-украински уже давно получила иное название и представляет собой нечто, далекое от свободы. Все это оправдывается «войной», и страна, вознесшая «европейскую свободу» на лозунги, но ни разу не доказавшая не то что какую-то фактическую сопричастность свободе, а хотя бы действительность намерений, под мантрами о «войне» с готовностью откладывает принципы свободы в сторону и созидает тоталитарную, вопиюще антилиберальную реальность. Вследствие этого правомочен вопрос — а не для этого ли и нужна война самой Украине, нужна в в ее перманентности и вечном тлении, для созидания «патриотической», а по сути тоталитарной монолитности и экзальтированности общества и реализации на этой почве политических и националистических целей, далеких от программных лозунгов? Не потому ли не кончается война? Во время первой мировой войны солдаты молились часто в одних и тех же, католических или реформистских церквях, ад радикального военного противостояния не приводил к заострению вопроса о вере и церкви и не ставил этот вопрос в зависимость от идеалов патриотизма и от политической лояльности. В данном конкретном случае, религиозная идентичность — при всей максимальной, исторически засвидетельствованной опасности манипуляций в этой сфере — превращается в поле, по которому пролегает идентификация «нашести», политической и патриотической лояльности, на котором углубляются гражданский и внутриобщественный раскол, формирование тоталитарной общественно-политической реальности, превращение значительной части сограждан во внутренних врагов. Фашистский и тоталитарный политический режим, программно вдохновляемый фашистской и тоталитарной идеологией, в борьбе за власть над сознанием, совестью и душой общества, наконец-то обратился к области религиозного сознания и религиозной идентичности — и здесь может оставаться место лишь для «одного», политически и националистически лояльного, в качестве такового прошедшего патриотическую верификацию, подтверждение «нашестью» и солидаризированностью с настроениями разогретой режимом социальной массы, с установками режима. Собственно — в евролиберальной Украине пятого года событий, может быть только «одно» и «наше», в верификации «нашестью» и объятости этим явлением, подтвердившее лояльность навязываемой режимом общественно-политической парадигме. Собственно — Украина есть страна гражданского противостояния и гражданской конечно же войны, сегодня как еще никогда, она представляет собой реальность внутреннего, общественного и гражданского раскола, в которой тоталитарные парадигмы и тоталитарность общества утверждают себя тем, что превращают граждан-оппонентов во врагов, то есть в сторону, лишенную права на голос и как таковое существование. Все это очевидно в уже самой табуированности альтернативных по характеру концептов понимания и оценки происходящего, к примеру — самого взгляда на происходящее как гражданское противостояние. Всякая альтернативность в осознании и оценке вещей табуирована, всякий иной взгляд на вещи лишен правомочности, акценты добра и зла, истины и лжи и т. д. разведены с предельной ясностью и бинарностью, полярностью, право на существование имеет только политически и националистически лицензированный взгляд на вещи, прошедший испытание в горниле настроений социальной массы. Так не свидетельствует ли все это об ультратоталитарной по сути и фашистской реальности, которая, причем, начала созидаться самого начала, из самой сути произошедших событий и определяющих таковые тенденций, но под «либеральными» лозунгами? Не с самого ли начала другой взгляд на вещи был табуирован наиболее радикально, и патетикой вселенского добра и света, и откровенным превращением оппонента во врага, в сторону, лишенную права на существование и голос? Собственно — не потому ли изначально пресекалось и вымертвлялось оппонирование, что тоталитарная общественно-политическая парадигма, конечно же, исключительно националистическая по сути и истокам, пронизанная националистическими аффектами, должна была утвердить себя ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, В ОБХОД ПРИНЦИПОВ КАКОГО-ЛИБО ДИАЛОГА И СОГЛАСИЯ? Не на то ли она и была «революционной»? Если речь идет о безраздельной гегемонии одного, политически лицензированного и единого для всех подхода в осознании и оценке вещей, о табуировании всякой альтернативности во взгляде на вещи, не угодной политическому режиму и диктующим свои установки общественно- политическим силам, то не идет ли речь о классической «тоталитарности» реалий? Безусловно, идет.

Вот, простой рекламный баннер, но в нем по-истине символически воплощена суть происходящего — созидание тоталитарной общественно-политической реальности, создание внутригражданского раскола и превращение «другого» и оппонирующего во «врага», с конечной целью — формирование тоталитарной монолитности общества, утверждение тотального диктата определенной общественно-политической парадигмы и соотносящих себя с ней сил.

В этой стране, во имя ее же спасения от ада утратившего всякие преграды «патриотизма», должно остаться место хотя бы для чего-то другого, для голоса «другого» и «другого» взгляда на вещи, критичного в отношении к тому, что господствует.

Хотя бы — для церкви.

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СЕКСУАЛЬНОСТИ…

Что бы такого праздничного сказать…

Вот я смотрю, как рожи с круглыми от честности глазами, хорошо раздобревшие на непомерном поедании копченного сала, на разных каналах и в разных программах, но в одинаковых установках и выражениях комментируют только что произнесенные фюрером слова… Вот я слушаю, смотрю, вдумываюсь в пробуждающиеся желания… и с ужасом понимаю — во мне кажется, присутствует активно-гомосексуальное начало (здесь и далее автор просит воспринимать стилистику публикации с надлежащим чувством юмора)…

В особенности — когда патриотический вы… к с позывными Мирослав Гай говорит о том, что от слов президента У НЕГО ПО СПИНЕ ПОБЕЖАЛИ МУРАШКИ… или когда еще одно «аутентичное» ч..о произносит, ЧТО ЕМУ НЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ СРАВНИВАТЬ ПРЕЗИДЕНТА С ПАПОЙ РИМСКИМ, НО… «ВОТ ПОРОШЕНКО И… ВАТИКАН» (дословно).

Речь идет — чтобы вы понимали — не более и не менее как о нравственном величии, личностной и политической мощи президента Порошенко в качестве вождя нации и лоцмана «евробудущего», явленной им в извинении за то, обещание «закончить АТО за две недели», не было им исполнено… Ай-яй, правда, о подобной чепухе все и давно забыли, но именно в День независимости это нужно вынуть из короба, превратить «извинение» президента в событие исторического масштаба, а по нравственной значимости прям скажем революционное, и обсуждать его, вовсю обсуждать — вместе с нравственным и политическим величием этой, не побоимся сказать, историчес-с-с-ской персоны. Величие президента Порошенко — вот, что должно быть предметом общенационального обсуждения в СМИ в День национальной независимости.

Дело даже не в том, что по уровню брутальности, откровенности и агрессивности, хохлопропаганда кажется уже обходит кремлевскую. Это даже уже не пропаганда, это откровенный гипноз, прямо «штурм» склизских от разложения и гниения общественных мозгов. Это какой-то откровенный, растянутый сеанс патриотической дрессировки общества в духе лояльности «святыням» и олицетворяющих оные политикам, обещающий только войти в полную силу. Но дело не в этом.

Дело в том, как в сознании общества позиционируют этого человека… какую роль в существовании и судьбе нации ему отводят… МУРАШКИ ОТ СЛОВ ПРЕЗИДЕНТА ПО СПИНЕ — ЭТО СЕРЬЕЗНО… Это напоминает те клише, в которых в 30-е годы говорили о Сталине люди, лично с ним встретившиеся — от этого человека «исходит особая магия или энергия», «его окутывает аура величия и экстраординарности» и т. д. Это значит, что президента Порошенко начинают позиционировать в общественном сознании как существо не «просто человеческое», а «сверхчеловеческое», уникальное, превосходящее все обозримые прецеденты! Так скоро дойдет до цитат и желания ребенка от борова, который, в отличие от своего исторического предшественника, таки способен заделать…

Причем — «мурашки по спине» возникает в разговоре именно в контексте трепета перед нравственным величием и лидерской мощью Порошенко, и кучка мерзавцев, словно под копирку мусолящих одни и те же тезисы, если и не произносят этого подобно Гаю, то говорят подобное и в том же русле. Порошенко и Ватикан — это будет пожалуй и похуже, ей-богу… и ведь не приходит в голову разодетому в вышиванку, патриотическому поедателю сала как-то иначе сформулировать, чтобы избежать столь известных реминисценций… ничего — вместе с салом и зарядом патриотизма, под патриотическую слезу и водочку, съедят и это… и многое другое… съедят, съедят!

И вот эту совершенно ФАШИСТСКУЮ общественно-политическую реальность, орруэловскую и хрестоматийно тоталитарную, построили за 4 года «евролиберальное» по духу общество и символично выражающий оное политик… в свое время считавшийся «умеренным» политик! ВОТ ТАКИМ ВОТ СОВКОВЫМ СЛАВОСЛОВИЕМ И КУЛЬТОМ ЧЕСТВУЮТ ЛЖИВОГО И НЕУДАЧЛИВОГО ПО ФАКТУ ПОЛИТИКА, ИДУЩЕГО НА ТАКУЮ ПОЛИТИЧЕСКИ БАНАЛЬНУЮ ПРОЦЕДУРУ, КАК ВЫБОРЫ… ВОТ ЭТИ СОВКОВЫЕ РЕАЛИИ ПОСТРОИЛА ЗА 4 ГОДА ПАФОСНАЯ ЕВРОМРАЗЬ…

ПОРОШЕНКО, ДАРУЮЩИЙ СЛОВАМИ МУРАШКИ ПО СПИНЕ — ПОЧЕМУ СРАЗУ НЕ ОРГАЗМ? — ЭТО СЕРЬЕЗНО…

При всей политической склонности россиян к групповухе и общенациональному мужеложеству, я не припомню такого упоенного облизывания гениталий президента России, и не припомню, чтобы в отношении к его персоне кто-то говорил и испытывал подобное (автор, сообразно стилистике текста, имеет ввиду исторически засвидетельствованную тягу страны Толстого и Достоевского к тоталитарным общественно-политическим режимам).

Уподобляли царю — было дело, многое было… но «мурашек по спине» и трепета перед живым величием — не было…

Три года назад я утверждал, смеясь, что на Украине не может фашизма, потому что украинцы не способны к «сплоченности» и «порядку».

Каюсь — я был слеп.

Евросовок…

Совершенно конченный и в самом худшем смысле «совок» — в том же смысле, в котором между тоталитаризмом советским и фашистским всегда ставился знак равенства.

Порассуждайте, порассуждайте о борьбе за свободу, европейском будущем, цивилизационном превосходстве и прочей лабуде, не забывая причавкивать основным национальным продуктом — за праздничным столом, в светлый национальный праздник.

Только вот беда: День Независимости, превращенный в брутальный, агрессивный политический митинг, в отдающее «культом» чествование одной политической персоны — это общенациональный сеанс орального секса, если не чего-то «похуже».

Нации нет, о нации и стране, о ее будущем и настоящем говорить не надо — говорить надо о НЕМ, СВЕТЛОНОСНОМ, СПОСОБНОМ ПОРОДИТЬ БЕГ МУРАШЕК ПО ПАТРИОТИЧЕСКОЙ СПИНКЕ, ВПЛОТЬ ДО «ВСЕГДА ГОТОВОЙ» ПАТРИОТИЧЕСКОЙ ЗАДНИЦЫ.

Тут отдает уже ПЕРСОНИФИКАЦИЕЙ НАЦИИ И ОБЩЕСТВА, понимаете, вот тем самым отождествлением политического лица и общества, которое известно как называется…

И ведь как все стало уже привычно, обычно, повседневно, въелось в кожу и слилось с дыханием — и не почувствуешь уже, и не «зафонит»!

Впрочем, еще два года назад, в относительно безоблачное время первичного разложения иллюзий, это человека на полном серьезе сравнивали в СМИ… с Моисеем, ведущим народ к свободе… От Моисея то — не грех мурашки по спине почувствовать… особенно в мгновения снисхождения со скрижалями истины… Да и ребенка захотеть — не грех.

Чего же было ожидать?

Чего было ожидать от прихода олигарха и медиа-магната к власти, к главному политическому посту страны?

О, это лишь цветочки — все только начинается…

Кафка в гробу томится по нереализованным сюжетам.

День Независимости — это прекрасно.

Когда есть независимость…

ОТ ДУШИ

Вот, я смотрю нашумевшее позавчера выступление Д. Гордона на канале «Россия 1».

Ну, до «рубахи парня», дешевого клоуна, который ничуть не стесняясь способен говорить в нужный момент именно то, что нужно, мне нет никакого дела. Мне интересно другое.

Гордон говорит вещи, которые безусловно оскорбляют российскую аудиторию вообще и в студии в частности, звучат как пощечина наотмашь тем мнениям и суждениям, которые ежедневно и многократно навязываются российскими СМИ широким общественным слоям. Ну, то что говорит Димон — это как если бы Муратов сказал о Сенцове не то невинное, что есть разные взгляды на его личность и поступки, а что он — по справедливости осужденный террорист и ничтожество, а вовсе не герой (реакцию в плате буйно помешанных даже на «невинное», все хорошо помнят). Или — если бы скажем Рабинович, выступая в Раде, сказал о том, что вина ВСУ в деле о голландском «Боинге» сомнения не вызывает. Впрочем — все хорошо знают, что происходит в тех случаях, когда на оппозиционных каналах и для оппозиционной аудитории, не иностранный гость, а украинский журналист или политик позволяет себе высказать радикально иные суждения — канал в этом случае обвиняется в антиукраинской, антинациональной и антигосударственной, антипатриотической и эт цетера политике, подвергается публичному остракизму, а в Раде обсуждают законопроект, который позволит его закрыть. Всем так же известно, что происходит в том случае, если публичный деятель, гражданин иностранного гос-ва, позволяет себе из-за пределов Украины высказать просто нежелательные украинскому режиму суждения. Вот подобного рода позицию озвучивает Димулька в эфире «Россия 1».

Дело даже не в том, что публика реагирует терпеливо и никто — ни из гостей студии, ни из зрителей, не сдержав порыва патриотических чувств, столь понятных любому патриоту на этой земле, пусть даже прямо противоположным по знаку, не кричит ему что-то вроде «фашист», «бандеровец», «порошенковская прокладка» или «а зачем вы лезете в НАТО». Дело в том, что в фашисткой России, на фашистском и пропагандистском, целиком и полностью провластном, а не хоть каким-то боком оппозиционном канале, в эфире ключевого политического шоу, он вообще ГОВОРИТ это. Дело в том вообще, что ему дают там слово и именно эти мнения позволяют озвучить — при том, что они конечно же посягают на святое, стегают наотмашь и плюют во светлый облик самых трепетных идеалов и представлений. Словно наотмашь хлещут тщательно и умело насаждаемые в общественном и патриотическом уме установки.

А вот теперь представьте, что среди генитальных прокладок, дорожных и привычных к групповому сексу проституток и просто склизкой мр… и, которая составляет цвет украинской журналистики и штатный состав предположим таких каналов, как «1+1» или «Прямой», в эфире ток-шоу приглашается подобного антагонистичного мнения журналист и говорит. Дело даже не в предсказуемой реакции. Дело в том, что это было бы совершенно невозможно, ибо в европейско-либеральной Украине невозможно публичное озвучивание даже просто иного, а не то чтобы радикально иного мнения, а как только такое происходит — немедленно становится патриотической истерикой, требованием распять, задавить и закрыть, и, увы, уже и действительными репрессиями. Что каналы обвиняют в антинациональной позиции даже просто за целесообразное использование материалов из российских СМИ, а уж приглашение в студию российского политика, который позволил бы себе произнести «гражданская война», стало бы вопросом о закрытии канала или еще одним синяком у его журналистки. Власть в Украине побуждает к расправам на инакомыслием вообще и в СМИ, потворствует этим расправам, патриотическая масса — одобряет их. Оголтелая, осоловевшая от пропаганды и разжигания, точно так же истеричная российская аудитория, вместе с тем демонстрирует хотя бы просто способность ВЫСЛУШАТЬ, ДЛИТЕЛЬНО ВЫСЛУШАТЬ радикально иную и неприемлемую позицию. А ведь за подобным в самом деле таится опасность, что такая позиция будет УСЛЫШАНА И ВОСПРИНЯТА, НАЙДЕТ ОТКЛИК И ЕЩЕ ЧЕГО ДОБРОГО ПОЛУЧИТ В СЕРДЦАХ И УМАХ ПРАВО НА СУЩЕСТВОВАНИЕ.

В это же время и в той самой студии хохлатый удодец из БПП, затыкает рот его же украинской по гражданству оппонентке, которая говорит нежелательные его ушам вещи, и делает подобное визгом «она предатель национальных интересов и права говорить не имеет». Под «национальными интересами» имеются в виду конечно же интересы политического режима, оплачивающих его олигархов, кучки идеологических маньяков и лояльной им части общества.

Вот это — вы.

Посмотрите в зеркало.

Посмотрите себе в лицо.

Вы не «европа» и не «цивилизация».

Вы склизкая фашистская м… зь, еще более фашистская, совковая и тоталитарная, нежели ваши вечные и заклятые оппоненты.

Все ваши «еврореалии» зиждутся только на одном — на «затыкании ртов», упреждении всякого оппонирования и беспрекословном лишении оппонента права на существование и голос.

Все ваши «священные идеи», вся ваша вера, а на деле — тоталитарные мифы, на которых зиждется и строит себя общественно-политический режим — держатся только на тотальном затыкании ртов, на полной заглушенности за трезвоном лозунгов и кричалок, ярлыками «предатели» и «ватники», всякого другого мнения и взгляда на вещи, на замурованности от него и общественного сознания, и общественной совести. Другое мнение не просто осуждается и клеймится — оно даже не звучит, от него отдаляют и замуровывают повседневный общественный дискурс и общественное сознание, а те считанные случаи, когда ему удается только лишь зазвучать и быть высказанным, становятся масштабными прецедентами патриотической истерии и остракизма. В антипатриотической и антинациональной деятельности обвиняются те лица и СМИ, которые позволяют себе лишь озвучить другой взгляд на вещи, другое понимание и другую оценку событий и процессов. Воспретить и упредить, на уровне самых серьезных репрессивных мер, уже давно предлагается само озвучивание иных и нелояльных политическому режиму взглядов, позиций, представлений и т.д., «иная» позиция — это вражеская, предательская, антипатриотическая позиция, правильным и имеющим право на существование, может быть только один взгляд, и по случаю как раз тот, который лоялен политическому режиму и экзальтированной, объединенной вокруг него общественной массе. Патриотизм оказывается в ваших «либеральных» реалиях тем же, чем он был везде и всегда — аффектом тоталитарной толпы, сплачивающим ее вокруг политического режима и превращающим ее в площадной кулак, в инструмент и объект манипуляций такового одновременно. Проще говоря — тем, за что, без долгих рассуждений надо ходить батогом, наотмашь, в меру благочестия на лице. Практика обвинений оппозиционных политиков и деятелей только за то, что они озвучивают, вслух проговаривают иное мнение, уже давно стала обиходом и нормой и любой скажет вам, что у подобного есть только оно безжалостное название — тоталитаризм, фашизм.

Так это было с самого начала, и так это — со времен, задолго предшествующих клоунаде на бывшей Октябрьской площади.

Оппонент с самого начала был для вас не согражданином и собратом, с которым ведут диалог и договариваются, который имеет право голоса и решения относительно своего и совместного будущего, а «предателем», «ватником», «осколком тоталитарного прошлого» и «быдлом»… ну, а с этим — какой разговор? Одна только пуля в лоб.

Весь украинский режим и подпитывающий его миф, держатся только на одном — на вымертвлении из общественно-политического пространства всякого оппонирования и диалога, права на иной взгляд на вещи, и так это было с самого начала, подобная ультратоталитарность была заложена в самой основе якобы либеральной «европарадигмы». Всякое оппонирование, всякая оппозиционность, не лояльность политическому режиму, иной взгляд на вещи и реалии, на события и процессы настоящего, иное понимание таковых — это «предательство», «вражеская позиция», то есть то, что не имеет право на существование. «Предатели национальных интересов» — незамысловатый синоним путинско-гитлеровского «национал-предатели», звучит из патриотических украинских уст с той же частой и экзальтированностью, с какой это произносится обычно и «с той стороны», и чем дальше «в Европу», тем меньше различает одно и другое — «европейски мыслящую» Украину и «фашистскую» Россию, от которой она стремится исторически и политически отдалиться. Фактически — на лицо классический фашизм, тоталитарность общественно-политического режима и создаваемых им реалий, тоталитарность парадигмы, обосновывающей режим и конечно же — неотделимый от этого гражданский раскол, который всегда приходил в общества, выстраивающие себя на тоталитарных парадигмах, на пресечении диалога и оппонирования, на отказе от согласия как принципа общественно-политического существования. Всякое фашистское и тоталитарное общество становилось через трагедию гражданского раскола и как правило войны, которые привносила в общественно-политическое существование тоталитарность утверждающей себя парадигмы, выстраиваемых на ее основе реалий. Раскол всегда приходит в общества, принципом существования которых становится не согласие, а гегемония интересов одних групп и слоев при подавлении иных и ущемлении их фундаментальных прав, когда общество становится «домом одних», а не «домом для всех», невзирая на возможную разность, которую нередко включает в себя понятие «все», с учетом прав и интересов «всех». Оппонент не имеет права не то что на голос и диалог, а на ключевые решения относительно совместного будущего, на само существование; не договор с «иным» и «оппонирующим» относительно совместного существования, а их вымертвление и подавление, лишение их прав, утверждение «одного» и «единого для всех» — как же возможно избежать гражданского раскола? Тоталитарность установок и определяющих общественное существование и сознание парадигм всегда становится расколом, ищите причины такового именно в ней. Она, сучьи вы и лживые дети, привела сюда людей «с поребрика», а не злая воля диктатора и его прихвостней. Войну и раскол привели сюда распространявшиеся многочисленными «паничами» накануне выборов 2014 года плакаты «укради у бабушки паспорт, пока она может голосовать, сюда будут приходить русские танки». Войну и раскол принесли сюда те тоталитарные идеи, которые родились, расцвели и начали насаждаться в обществе задолго до площадных клоунад, которые стоят за таким плакатиками и отрицают всякую возможность диалога и оппонирования, согласия и договора с оппонентом. Вы, одобрявшие такие «плакатики» и думавшие в их стиле, ощущавшие себя «революционерами» и чуть ли не «светоносными мессиями», могущими во имя «светлых и несомненных идеалов» лишить кого-то права голоса, решения и оппонирования, вообще права существовать, вот той самой якобы вожделенной «свободы», вы, кричавшие «чемодан-вокзал», и невольно повторявшие этим лозунги и практику революционеров-коммунистов, столь горячо вами якобы ненавидимых — вы принесли в страну и общество и раскол, и войну, ваша лживость и тоталитарность ваших умов и установок. Оппонент — не «согражданин» и сторона диалога и согласия, а «предатель» и «враг», с которым диалога не ведут, который права на голос и решения не имеет, должен быть задавлен во всеобщем движении «к прогрессу» и во имя оного — так это было самого начала. «Они» — осколки тоталитарного прошлого, тормозящий светлый европрогресс «балласт», а не сограждане, оппоненты и сторона диалога и согласия: так это было изначально и в сути. Всякий критический взгляд на события и процессы — «вражеская» позиция, «воители света и прогресса» не желают слышать сомнений и критики в отношении к тому, что для них свято, все «правильно» и «свободно» мыслящие должны занимать только такую позицию, и Венедиктова, носом в зеркало тыкавшего в декабре 2013 в факт гражданского раскола, смевшего «не доверять» и «усомняться в святом», в прямо эфире «Эспрессо ТВ» чуть не обсмеяли как сумасшедшего. Другим гражданам с другой позицией здесь не место — «чемодан-вокзал», это страна для граждан только с одной, «правильной» и «прогрессивной» позицией, лояльных одной общественно-политической парадигме — так это было с самого начала. В «евролиберальной» Украине есть место для в одном ключе выстроенных общественно-политических реалий, для одной парадигмы общественно-политической и национальной идентичности, и только для тех граждан, которые таковым лояльны, остальные — «чемодан-вокзал». Гегемония одного, а не диалог и согласие с оппонирующим — таков евролиберализм «по-украински». Подавление оппонирующего и упреждение его фундаментальных прав, а не внутренний диалог и согласие как принцип общественно-политического существования, как путь к сосуществованию «разного» в рамках оного дома, в формате одной общественно-политической системы, соответственным образом выстроенной. «Разного» в евролиберальной Украине вообще быть не должно — этот принцип был заложен в самых истоках событий и процессов, маскировавшихся под лозунгами борьбы за свободу и европейские ценности, и чем далее, тем это более очевидно, и из тенденции становится реальностью, огромная часть общества — это не сограждане и оппоненты, не сторона диалога и договора, а «враг», которого должно лишить права на решение и голос, который не должен иметь свободы. Конечно же — во имя всего «святого» и «светлого». То есть крики «свобода» были только колыханием тоталитарного болота, под них, по иронии судьбы, происходило формирование ультратоталитарного по сути общества, в котором даже церковь должна быть одна — «политически лояльная» и «правильная», дающая один, «правильный» и политический лицензированный взгляд на мир. Евролиберальные реалии с самого начала выстраивали себя как те, в которых нет места для «другого» и «оппонирующего», для другой позиции, для другого взгляда на свое и совместное будущее, то есть как раз того, что составляет сущность общественной свободы. Вы, в безумном своем ослеплении и на полном серьезе считавшие, что возможно и справедливо отобрать у кого-то право на голос, решение и позицию во имя движения к «истине и прогрессу» — вы виновны. Вы, считавшие справедливым и необходимым «во имя свободы» отнять у кого-то вот ту самую свободу, которую, якобы «вожделея», были не способны уважать «здесь» и «сейчас», во взгляде в лицо своим оппонентам, в ответственности за страшные и происходящие на глазах события, свободу как право на голос и решение, как право оппонировать и обязанность вступать в диалог с оппонентом и договариваться — на вас вина, а не на злодейских кознях путинского режима. Вы, якобы желавшие свободы, но не способные уважать ценность и императивность свободы «здесь» и «сейчас» — в умении слушать оппонента, вступать с ним в диалог, слышать другое и нежеланное для вас мнение, договариваться с тем, кто занимает пусть и радикально иную позицию, вы виновны, ищите корень и причины зол в тоталитарности ваших идей и установок. Ведь подобные «плакатики» были лишь наглядным олицетворением смысла ваших действий, всех окутанных в ореол «достоинства и свободы» площадных бесчинств, тоталитарности идей, которые за ними стояли, тоталитарности той модели национальной и общественно-политической идентичности, которая вместе с ними утверждала себя. Если «только так и не иначе», если нет места для «другого», для оппонирования и диалога, пусть даже не для реально возможного, а хотя бы для в принципе мыслимого согласия — то конечно, раскол неизбежен. Не можете слушать, не способны и не желаете договариваться, сучьи дети, не желаете видеть другую сторону и пытаться искать пути для сосуществования с ней, не цените «общего дома для всех» и считаете страну и общество «домом лишь для самих себя» — ТАК ЖИВИТЕ ВРОЗЬ.

В поиске виновных глядите в зеркало, в извращенность и тоталитарность ваших идей и настроений, ваших установок и вашего сознания.

Димулька продолжает хлестать наотмашь истинами свободного человека, а российский ведущий, квалифицированнейший и опытный пропагандон, терпеливо слушает, дает ему высказаться и нельзя не признать, с умом и выдержанно оппонирует. А в евролиберальной Украине стремятся упредить саму возможность произносить в публичном дискурсе «иное» от общественно и политически «лояльного», само слово «гражданский раскол», одно лишь озвучивание подобного призывают считать демонстрацией антипатриотической и антигосударственной позиции, со всем вытекающим. «Своих» или «врагов», на которых уже давно изнутри поделили страну и общество, определяют по идеям, которым граждане лояльны, по озвучиваемым ими суждениям, по интернет сайтам, на которые они подписаны, по посещаемым ими церковным порогам. Общество поделили изнутри, граждане облеплены маркерами и ярлыками, по которым в них идентифицируют «своих» или «врагов», «патриотов» или «балласт прошлого», «украинцев» или «манкуртов». Вы же сами, ваши кумиры и герои, политические лидеры и идеологи это сделали со страной и обществом, вы — а не «путинские солдаты», участники этого карнавала гражданского, внутреннего раскола и противостояния, что не мешает что-то там патриотически «вякать», говоря в вашей же терминологии, относительно «танков на Донбассе», хотя исток зол и проблем очевидно внутри, а не вовне. Общество расколото изнутри, расколото программно и продуманно, лидерами и идеологами украинского, а не российского политического режима, расколото тоталитарностью насаждаемой модели национальной и общественно-политической идентичности, отсутствием и в ней, и выстраиваемых на ее основе реалиях, места для «другого», для диалога и оппонирования, для самой возможности согласия с оппонирующим.

Российское ТВ смотрели в 2013 и во Львове, но пожелай РФ ввести туда войска — подобное навряд ли бы вышло, эти войска вошли ровно туда, где их желали и ждали, потому что не хотели видеть войска другого цвета. Потому что в тех реалиях, которые несли бы с собой такие войска, не оставалось места для базисных прав людей живущих на собственной земле т имеющих право говорить на родном для них языке и оставаться в рамках их исторически сложившейся идентичности. Неси с собой майдановские реалии что-то, настолько же близкое жителям Донбасса и Харькова, как и жителям Львова, или по крайней мере, оставляй они место для этого — не было бы беды. А значит — не путинские танки виновны и не российское ТВ, но что-то гораздо более глубокое, что задолго перед этим раскололо страну, заставило людей желать «сбежать в Россию» и видеть под собственными окнами пресловутые «путинские танки» — тоталитарность насаждаемых реалий, отсутствие в них места для «иного», диалога и согласия с «иным», соблюдения его прав. Еще глубже — тоталитарность той парадигмы национальной и общественно-политической идентичности, которая последовательно насаждалась под лозунгами «движения в Европу», «реформ и общественных преобразований», «борьбы за европейские ценности и либерализм». В Украине происходят не «цивилизационный выбор», и не борьба за «европейской будущее и либерализм» — еще никогда эта страна не была так далека от европейских ценностей, от самой тени общественной свободы. За всеми событиями последних лет стоит только столь свойственный украинской истории и культуре «конфликт идентичностей», а главное — окончательный отказ от принципов внутреннего диалога и согласия, от поиска путей к сосуществованию «разного» в рамках «одного дома». В конечном итоге — речь идет о превращении этого конфликта идентичностей в «смертельный», когда речь идет о «пан» или «пропал», «одно или другое», об отказе от принципов диалога и согласия, от борьбе за гегемонию одного и вымертвление и окончательное подавление другого, заявляющего себя через оппонирование, а при задушенности права на оппонирование и голос — через «сепаратизм». Вот в чем причина раскола и войны, и вот для чего война всегда была нужна, оказалась исключительно востребованной и полезной на внутренне политическом рынке. Лживое и тоталитарное общество, строящее себя на тоталитарных мифах, подпитывает эти мифы и иллюзии войной, увы — трагедией тлеющей и очень нужной войны, придает им жизненности, живительной власти над умом и душой массы. Война строит «евроориентированную» Украину — такова вызывающая отвращение истина, без раны тлеющей войны все лозунги, вся патетика, все идеалы, все святое, за что ведется борьба — ничто, моментально предстанет ничем, ибо ничего, кроме ханжества и конвульсий национализма за собой не таит. Если «евроорирентрованная» Украина скатилась к средневековым по отношению к европейским реалиям дилеммам, к средневековому подавлению свобод, то только потому, что ничего, кроме варварски-средневекового национализма, никогда за «евроидеями» не стояло. За всей патетикой лозунгов стоит только одно — стремление подавить «оппонирующего», то есть «иных» в национальной и общественно-политической идентичности граждан, исключить их как сторону диалога и согласия. Значит — что-то глубоко враждебное себе, своим правам и своей идентичности, ощущали и ощущают доныне граждане Юго-Востока в «евролиберальных» и националистических реалиях. Все попытки обвинять в происходящем «внешнее» вмешательство — а не оно ли изначально стояло за всеми десятилетними событиями площадных бесчинств, только с другой стороны? — это лишь попытка лицемерно прятать глаза от того, что выступает сутью проблемы, главной причиной событий: тоталитарности насаждаемой практикой площадных бесчинств парадигмы общественно-политической и национальной идентичности, отсутствия в ней места для «иного» и «оппонирующего», для диалога и согласия с «иным», и все это по иронии судьбы — в глубоко неоднородной по ряду исторических факторов стране. В манипуляциях на Украине путинский режим опирался и опирается не просто на интересы элит, но еще и на настроения общественной массы определенных регионов, и если бы огромные анклавы граждан не ощущали, что за «революционными борениями» их попросту лишают права и возможности быть собой в своей стране, потому что Украина — эта страна граждан из Одессы, Донецка и Харькова в той же мере, в которой жителей Ровно, Житомира и Львова, то подобных настроений бы не было. А значит — ищите причину только в указанном, и ни в чем другом, выстраивайте страну и общественно-политические реалии так, чтобы для всех граждан, с их правами и особенностями, идентичностью и историко-культурными связями, было в ней место — это и будет фундаментом, услвием ее единства и целостности. Если в Украине есть место только для тех украинских граждан и этнических украинцев, которые говорят и строят свою жизнь и деятельность на украинском языке, исповедуют лишь определенные идеи, парадигмы мировоззрения и формы исторической памяти, кладут цветы к памятникам и портретам одних героев, ощущают «близкой» Европу, а «враждебной» и «чуждой» — Россию, если идентичность страны и общества должна определять только такая в сумме установок парадигма, то причину и истоки противоречий усматривайте именно в этом, а именно — в тоталитарности насаждаемых парадигм и моделей общенационального существования. Утверждения о «вмешательстве России» как главной причине всех бед, зол и противоречий, были с самого начала лишь уловкой, с помощью которой закрывали глаза на ту очевидность, что истоки и причина противоречий находятся исключительно внутри, заключены в тоталитарности насаждаемой насилием и площадными бесчинствами парадигмы общенационального существования, в отказе от диалога и достижения согласия с оппонентом, от самого принципа сосуществования «разного» в рамках «единого дома». Со всем тем, что такое вмешательство конечно же было, оно опиралось на объективно существующие внутри украинского общества протестные и оппозиционные событиям настроения, порожденные исключительно внутренними и сущностными причинами, связанными с тоталитарностью и узостью насаждаемой модели общественно-политической и национальной идентичности, с ее неприемлемостью для неоднородной страны, с вымертвлением права на оппонирование и отказ при выстраивании общенациональных реалий от принципа диалога, сосуществования и согласия с «иным». «Ватники» (адепты тоталитарного сознания и влияния пропаганды), «манкурты» (вырожденцы под властью тоталитарного прошлого), «москали» и «кремлевские запродавцы», предатели и сепаратисты (вошедшее в обиход позже) — все эти и иные понятия, характерные для дискурса того времени, лишь переносящие в плоскость уличного сленга и мышления более концептуальные установки, определяли «оппонирование» и «иную позицию» как то, что не может быть правомочной стороной диалога, лишено права на голос, решения и влияние при выстраивании общественно-политических реалий, очевидно выражали парадоксальную тоталитарность «евроинтеграционной» парадигмы как формы сознания, общественного явления и процесса. Всякое «оппонирование» в идеях, событиях и процессах «евровыбора» было изначально лишено правомочности, исключено как сторона внутриобщественного диалога и согласия, вытеснено в область предельно негативных «бинарных» категорий, что означает только одно — тоталитарность событий, идей и общественно-политических процессов, и это подтвердит хрестоматийная политическая теория. Забавным образом это подтверждает беспокойство режима Порошенко в преддверии выборов относительно судьбы «евроинтеграционной» направленности страны и высказанное требование закрепить таковую конституционно, практически исключив возможность радикального изменения глубинных общественно-политических процессов, то есть — якобы «либеральный» политический режим испытывает страх пред тем, что общество, путем законных и демократических процедур, волею большинства, еще раз разочаровавшегося в определенных идеях, событиях и процессах, изменит векторы и принципы своего развития. В самом деле — что же неприемлемого или «дурного», «антидемократического» в том, что общество, разочаровавшееся в идее европейской и североатлантической интеграции, ощутив ее как узкую и противоречащую подлинным интересам страны, лживую и далекую от задекларированных в ней ценностей и реформ, предпочтет политический режим, несущий идею, к примеру, «внеблоковости»? Однако — в этом и ощущается опасность, потому что обсуждаемые идеи и связанные с ними процессы мыслятся как безальтернативные, предназначены для гегемонии и всеобъемлющего определения существования нации и общества, говоря иначе — ничем иным нация быть не может, ни к каким иным горизонтам идти не должна, а это именно тоталитарность общественно-политических парадигм и процессов. Отказ от диалога, упреждение возможности оппонирования и изменений — вот, что определяет господствующие последние годы идеи, события и процессы, и очевидно говорит об их тоталитарности. Ощущение демократических изменений как «угрозы» и «опасности» — это и есть признак тоталитарности господствующих процессов и общественно-политических парадигм, даже если таковые манипулируют лозунгами либерализма. Если эти идеи незыблемы для определенных политических сил, олигархических кругов и общественных слоев, то это вовсе не означает, что заложником их должны оказаться общество в целом, его существование и судьба, ведь так? Однако — эти идеи утверждаются как то, что «незыблемо» и «непогрешимо», единственно может и должно быть, призвано быть безальтернативным и единственно определяющим существование общества и нации, то есть — по сути тоталитарны, как и обусловленные ими процессы, а потому — всякое оппонирование в отношении к ним ощущается как угроза и лишается правомочности. Опасность самых глубинных изменений не должна пугать в свободном и демократическом обществе, ведь таковые являются волеизъявлением большинства, но это только в таком обществе, а не в выстраиваемом под лозунгами «либерализма» в русле тоталитарности и на основе тоталитарных по сути, мыслимых как единственно приемлемые и безальтернативные, общественно-политических парадигм и идей. Это как раз и есть демократия и неотвратимые от свободы и демократии изменения, динамичность общественно-политической системы, однако — эти изменения, один раз уже произошедшие, и именно демократическим путем, несут угрозу тем тоталитарным химерам, которым пытаются подчинять существование общества, а потому — ищутся пути к их упреждению. Вся проблема именно в том, что стоящие за идеями «евроинтеграции» общественно-политические силы, видят в них то единственное и безальтернативное, что должно быть, единственный путь, по которому должны идти страна и нация, что по этой же причине должно найти утверждение любым образом, даже через символичное отрицание общественных свобод, исключает возможность оппонирования и диалога, то есть — речь идет о тоталитарных по сути идеях, процессах и тенденциях. Ведь там, где никакой диалог относительно определяющих существование общества и нации парадигм, горизонтов и принципов невозможен, где «оппонент», скептик и инакомыслящий — это «предатель национальных интересов», «вырожденец», «враг» и «пятая колонна», речь идет именно о тоталитарных по сути процессах. Ведь очевидность такова, что на пятом году борьбы за их осуществление, «евроинтеграционные» идеи зиждутся лишь на всеобъемлющем подавлении оппонирования, возможности диалога и альтернативного взгляда на вещи, на определении всякого оппонирования и инакомыслия как «предательства» и «враждебной позиции», на тоталитарности общественно-политических реалий. Все это, к слову, еще раз подтверждает, что за ними не стоит никакой действительной приверженности либерализму и европейским ценностям, что истоком этих идей являются особенности националистического сознания и сформированной национализмом модели национальной идентичности, вследствие чего, в качестве своих характерных черт, они впитали то же, что принципиально свойственно националистическому сознанию — русофобию и нетерпимость ко всякой иной идентичности в самом широком смысле таковой. Все так — под маской «евроинтеграционных» идей, сутью которых постулировались совокупность общественных, экономических и политических вопросов, никогда не решалось ничего, кроме вопросов и дилемм национализма, в частности — параной национализма и русофобии, и как таковых дилемм национальной идентичности. Ведь демократическое изменение правящего режима, приведение к власти режима иного, происходит во имя реализации реформ и обещаний этого режима, во имя запланированных таковым преобразований, в этом и состоит суть общественной свободы, однако — именно эта свобода и возможные, неотделимые от нее изменения, вызывают у «либерально ориентированного» режима на Украине страх, и только потому, что насаждаемые им реалии и парадигма тоталитарны, мыслятся как то единственное, что должно и может быть, призвано определять общественное и национальное существование. Однако — парадигма европейской и североатлантической интеграции утверждается как то, что не должно быть доступно демократическим по процедуре изменениям, и это, пожалуй, исчерпывающе раскрывает ее суть, тоталитарность и в отношении к ценностям европейского либерализма иллюзорность, ее националистичность. Все так, нет никакого преувеличения: парадигма европейской и североатлантической интеграции мыслится и утверждается как то, что должно быть недоступно изменениям и оппонированию, критическом взгляду и разочарованию, в отношении к чему не ведут диалога — это во-первых, а во-вторых — как чуть ли не эсхатологическая драма национальной истории, как тот формат национального существования, вне которого таковое вообще «невозможно». Все это лишний раз подтверждает, что речь идет о парадигме тоталитарной и имеющей националистические истоки, укорененной в особенностях украинского националистического сознания и сформированной им модели идентичности, никакого отношения к приверженности «либеральным», определяемым как «европейские» ценностям, не имеющей, более всего в ней нужно видеть эманацию националистических иллюзий, мифов националистического сознания, как таковой фундаментальной для него русофобии. Либерализм и европейские ценности, фактическая приверженность им есть то последнее, что интересует украинский политический режим и лояльную ему часть общества в идее «евроинтеграции», и пять лет практики реализации этой идеи, сформировавшие ультратоталитарное и фашистское по характеру общество, в котором вымертвлены остатки свобод, тому внятное подтверждение. Замурованность этой идеи и от оппонирования, и от скепсиса и критического взгляда, очевидно выступает условием ее насаждения и утверждения в общенациональном существовании, она представляет собой то, в отношении к чему «затыкают рты» и «не задают вопросов», стращают и не ведут диалога, что еще раз подтверждает, что и сама она, и ее утверждение носят тоталитарный характер. Речь идет об иллюзии, о тоталитарном и националистическом по природе мифе, который формирует тоталитарное общественное и национальное существование и превращается в основу такового. Речь идет о тоталитарной парадигме национального и общественно-политического существования, исключающей диалог, оппонирование и сосуществование с «иным», то есть как раз то, что как принцип является основой европейского либерализма. Речь идет о высказанной президентом «либеральной» страны идее упреждения возможности законного и демократического изменения общественно-политических реалий, составляющего сущность общественной свободы, «евроинтеграционная» идея предстает здесь не только тем, что единственно может и должно быть, определять существование и реалии общества, а и тем, что должно быть утверждено вопреки свободе, вопреки свободному, законному и демократическому волеизъявлению общества и большинства, в котором ощущается и не случайно предполагается опасность. Ведь в порошенковском проекте говорится о том, фактически, чтобы законно пришедший в результате выборов политический режим, не имел возможности осуществить радикальные общественно-политические изменения, обновить или откорректировать определяющие общественное существование парадигмы, то есть чтобы свободное и демократическое волеизъявление общества не могло изменить эти парадигмы. Все это конечно только потому, что идея евроинтеграции мыслится и утверждается как нечто безальтернативное и единственно приемлемое в качестве формата национального и общественного существования, стоящее выше возможного свободного волеизъявления общества, то есть — тоталитарна, и именно вследствие националистичности ее сути и истоков. Разве не о тоталитарности идей и процессов, не о подавлении и искоренении свобод, не о чем-то, прямо противоположном либерализму, отрицающем возможность демократического развития и изменения общественно-политической системы идет речь? Разве «евроинтеграционная» идея не предстает здесь как тоталитарная парадигма, на основе которой должно и может быть сформировано по сути только тоталитарное общество, вымертвляющее и свободу, и возможность диалога, оппонирования и законных по процедуре изменений как ее суть? А возможно ли это, если за «евроинтеграционной» идеей действительно стоят выбор либерализма и европейских ценностей, а не одни лишь процессы националистического характера и происхождения, если она не является только исторической эманацией националистической парадигмы? А могла ли практика воплощения «евроинтеграционной» идеи обернуться подобными реалиями и процессами, если за самой идеей стояла хоть сколько-нибудь действительная приверженность общества либерализму и европейским ценностям, если эта идея не была лишь эманацией националистических иллюзий, мифов, параной и т.д.? Еще точнее — приверженность либеральным ценностям той части общества и политикума, которая была движима лозунгами «евроинтеграции»? Возможно ли, чтобы «во имя свободы», фактически пренебрегали практикой, ценностью и императивностью свободы в общественно-политическом настоящем, в разрешении актуальных противоречий, в ответственности по отношению к происходящим «здесь» и «сейчас» событиям и процессам? Возможно ли, чтобы во имя лозунга «свобода», фактически пренебрегали свободой, ее ценностью и императивностью «здесь» и «сейчас», то есть правом на оппонирование, необходимостью диалога и достижения согласия с оппонирующим, ответственностью за решение в диалоге и договоре актуальных противоречий? Возможно, но только в том случае, если свобода является не действительным идеалом и горизонтом, не выношенной в обществе ценностью, а лишь химерой и ширмой, за которыми кроются процессы совершенно иного характера, весьма далекие от движения к свободе. Все это подобно тому, к примеру, если бы во Франции приняли конституционные поправки о возможности нахождения у власти только правых или только левых, или о невозможности, вследствие смены политического режима, запланированных таковым изменений, в качестве программы нашедших отклик в настроениях общества и принесших ему победу. Абсурд? Безусловно, и речь идет об абсолютно антилиберальной установке, преследующей целью упреждение возможности демократических изменений, динамичного и свободного развития общественно-политической системы, и все это — под лозунгами борьбы за «евроинтеграцию». Речь идет о тоталитарном режиме и тоталитарной парадигме, которые утверждают себя вопреки общественной свободе, в подавлении свободы, возможности диалога и оппонирования, законного изменения и обновления общественно-политических реалий. Собственно — изменения курса в результате свободных выборов в принципе не должны ощущаться как опасность и быть предотвращаемыми выходящими за грань «фола» методами, поскольку свобода решений и волеизъявления общества стоит выше любых парадигм, определяющих курс и практику политических режимов, как и конечно же самих режимов. Подобные изменения являются проблемой только для политического режима и стоящих за ним сил, но не для общества в целом, боязнь их и попытки любой ценой их предотвратить, лишний раз говорят о том, что утверждается тоталитарная национальная и общественно-политическая парадигма, и формируются тоталитарные реалии. Речь идет о том, что политика и история независимой Украины — это борьба ограниченных моделей и парадигм общественно-политического существования, которые не являются результатом общественного согласия, не удовлетворяют ему, зачастую ему противоречат. За весь период не была сделана попытка найти и построить такое необходимое, очевидное — формат согласия и сосуществования «разного»: моделей идентичности, гражданских анклавов и регионов, интересов олигархических кругов. Безусловно — должны быть те концептуальные законодательно-правовые основания общественного существования, которые остаются неизменными в результате рокировки режимов, независимыми от таковой однако — таковые должны быть результатом общественного согласия, свободного и наиболее прямого волеизъявления общества, а не насильственно насажденными теми или иными режимами и диктатом стоящих за ними сил. Забавно, что такой животрепещущий вопрос, как евроантлантическая интеграция, всегда мыслился прерогативой решения лишь определенного политического режима и стоящих за ним общественных сил и слоев, приходивших к власти — опыт свидетельствует — насильственным путем, а не решения общества как такового, к примеру в референдуме. Оно и понятно — подобная интеграция не имеет консенсуса в обществе, и утверждение ее в качестве определяющей реалии и горизонты парадигмы, не возможно на основе свободного волеизъявления общества. Забавный парадокс состоит в том, что якобы «либеральный» режим, ощущает угрозу в свободе общества, в свободном волеизъявлении общества в процедуре выборов, поскольку — как это свидетельствует опыт 2009 года — выборы на самом деле могут стать его сменой и радикальным пересмотром общественно-политического курса. «Либеральный» режим боится такой фундаментальной демократической процедуры, как свободные выборы — это может стать и потерей им власти, и вотумом недоверия общества насаждаемым им парадигмам и курсу, как следствие этого — выборная кампания 2019 проходит в беспрецедентно тоталитарной, репрессивной и пропагандистско-манипулятивной атмосфере, характерной для эталонно тоталитарных режимов. «Либеральный» режим настолько боится общественной свободы и такого акта свободного волеизъявления, как выборы, что опробовал возможность введения военного положения и отмены выборов, что еще раз подтверждает — речь идет о тоталитарном режиме и тоталитарной общественно-политической парадигме, глубоко враждебных общественной свободе, ощущающих в ней опасность и утверждающих себя вопреки ей, гегемония которых не является результатом ни свободы общества, ни согласия в нем. О каком «либерализме» может быть речь в стране, где политический режим и его парадигмы, пусть даже манипулирующие лозунгами либерализма, зиждутся на тоталитарности общественно-политических реалий, на вымертвлении оппонирования и диалога, на превращении оппонента во «внутреннего» врага, прислужника «внешних»? Где инакомыслие, оппонирование и высказывание сомнений относительно тех или иных общественно-политических парадигм, их подлинности или иллюзорности, приемлемости или нет (благо и свобода общества ценнее любых из них) — это «предательство» и «вражеская позиция»? Что может более свидетельствовать тоталитарный и фашистский характер режима, если не позиционирование политического оппонента, несогласного и инакомыслящего как «врага» и «предателя»? О какой общественной свободе может идти речь там, где оппонент — «враг» и «предатель», а не согражданин, с которым вступают в диалог и достигают согласия? Что может оправдать подобное? А если оппонент прав, а власть придержащий режим лжет? Как можно обнаружить ошибочность кажущихся несомненными суждений и идей, иные горизонты и форматы развития, если оппонирование и диалог, критический взгляд на вещи и реалии вымертвляются, становятся невозможными? Речь о либерализме и не шла бы, если бы не декларации и ширмы, не лозунги «либерализма», возносимые на гребни событий и процессов, ибо реалии слишком очевидны в их сути и имеют давно известное определение — тоталитаризм и фашизм, и именно реалии, вопреки лозунгам, не должны оставлять иллюзий. О какой свободе может идти речь, если у общества пытаются отнять возможность изменить реалии и определяющие его существование парадигмы путем законного влияния на политическую систему? За идеей «евроинтеграции» никогда не стояло ничего, кроме конвульсий национализма, установок и фобий националистического сознания, таковая была не движением к ценностям либерализма, а моделью «бегства от Москвы» и попыткой смены геополитического лагеря — в соответствии с порывами русофобии и приоритетами лишь ограниченной части общества. Русофобия, паническая и делающая невозможным принять иным образом идентифицирующих себя и ориентированных сограждан — вот то единственное, что стоит за парадигмой «евровыбора», и точно — не какая-либо действительная приверженность либеральным европейским ценностям. Очевидна нацеленность на то, чтобы режим любой ценой сохранил власть, а несомый им курс — гегемонию, вследствие чего подвергается испытанию демократичность процедуры выборов, а статус «евроинтеграционных» идей пытаются сделать независимым от результатов выборов и свободного волеизъявления общества. Разве же выборы не совершаются во имя радикальных изменений и смены курса, радикального обновления общественно-политического существования, не предполагаются именно как возможный вотум недоверия определенным силам, режимам, парадигмам и т.д.? Однако, не полагаясь на силу пропаганды, подавления оппонирования, репрессивных мер и прочего, режим хочет сделать ключевые для него общественно-политические парадигмы в принципе не доступными демократическим изменениям и свободному волеизъявлению и решению общества — потому надо полагать, что таковые по ценности возвышаются над общественной свободой. Возможно сказать — ведь речь идет о конституционных изменениях, и оппозиционный режим, придя к власти, может точно так же, на основе абсолютного большинства, поменять курс. Аргументов против очень много — от манипулятивной и тоталитарно-репрессивной атмосферы в обществе и политикуме до того факта, что значительная часть территорий и граждан не смогут принять участие в решении по такому ключевому вопросу. А почему бы тогда не вынести подобный фундаментальный и судьбоносный вопрос на референдум, на непосредственное волеизъявление, когда воля и ответственность общества, а не манипуляции с заангажированными и подверженными влиянию политиками, является единственным субъектом решения? Так, к примеру, как это произошло в Великобритании относительно вопроса о ее членстве в ЕС? Вот именно поэтому — во-первых, ведь результат акта общественной свободы может быть непредсказуем, а во-вторых — значительная часть общества не может принять участие в процедуре голосования и решения, хотя результаты будут распространяться и на ее судьбу. Потому что судьба манипуляций и иллюзий политиков, приоритеты и установки определенных, считающих себя эталоном национальной идентичности слоев общества, не должны зависеть о такой безделицы, как свободное волеизъявление и согласие общества в целом. Однако — в этом и цель: принимать ключевые решения и осуществлять фундаментальные изменения лишь в опоре на ту часть общества и политикума, которая лояльна режиму, оставляя де факто изолированной или подавляя репрессивными мерами, разжиганием истерии и внутреннего раскола ту часть, которая не лояльна, ставя ее перед таковыми как совершившимся фактом. Так это — именно потому, что подобные «решения» и «изменения» не имеют основ в общественном согласии, означают гегемонию одних частей и слоев общества на другими, и реализуемы только через нее. Ведь манипуляции с выборной группой зависимых и подверженных влиянию массы факторов политиков, в таких ключевых решениях проще и чем манипуляции с десятками миллионов людей, и чем подлинное и основательное убеждение их в том, в отношении к чему на самом деле консенсуса нет. Симптоматичен сам факт страха, что свободное волеизъявление общества и смена режима могут поставить под угрозу парадигму «евроинтеграции», которая очевидно стоит выше свободы общества и согласия в нем, мыслится тем единственным форматом, в котором возможны и должны происходить существование и развитие общества, а проще говоря — тоталитарна. Симптоматичен сам страх, что свободное решение общества поменяет режим и ключевые парадигмы общественно-политического существования, что свобода общественного волеизъявления и решения может повести в каком-то ином направлении, к другим парадигмам и форматам — в «европе», к которой стремится Украина, нет ничего, кроме превращенного из националистической паранойи в национальную парадигму «бегства от Москвы», точно — нет ничего от либерализма и европейских ценностей. Установки и парадигмы национализма — идея евроатлантической интеграции лишь объемлет и аккумулирует ключевые из них, совершенно очевидно выше и свободы общества, и согласия в обществе, мыслятся как то единственное, что должно быть форматом существования и развития общества, то есть тоталитарны, не устанем повторять этого. С самого начала речь шла конечно же только о гражданском расколе и противостоянии, обусловленных тоталитарностью насаждаемой в общенациональном формате парадигмы идентичности, с одной стороны — «свет прогресса и либерализма», «кость и дух нации», с другой — вырожденцы во власти тоталитарного прошлого, «донецкие», «предатели» и «сепаратисты», тянущий ко дну «балласт» и «ватники», «мрак и зло», а со «злом» конечно же не ведут диалога, его любой ценой искоренят и подавляют, как любой ценой конечно же утверждают «свет и прогресс», в том числе — близкими к терактам бесчинствами, насилием и провокациями меньшинства, ультиматумами законно избранной власти («воители света и либерализма» всегда законно утрачивали власть, но никогда законно не приходили к ней), впоследствии — мракобесием самого откровенного тоталитаризма и внутреннего террора, фашистской пропаганды и риторики. «Либеральный» и якобы «общенациональный» режим, на самом деле просто не желает отдавать власть, пытается сделать ее и ключевые для себя установки независимыми от общественной свободы и демократических выборов как акта таковой, в общественной свободе ощущает угрозу утраты власти и радикальных изменений, что лишний рах доказывает, что за манипуляциями режима стоит утверждение тоталитарной общественно-политической парадигмы. «Либеральный» режим боится утратить власть, стремится сохранить ее любой ценой, и для этого готов или вообще отменить выборы как основной акт общественной свободы, если их результат окажется совершенно непредсказуемым, либо свести к минимуму в них момент свободы и демократического решения — такой театр абсурда возможен только в украинской трактовке «евролиберализма». Выборы и свобода общественного решения, вследствие заключенной в них вероятности утраты власти, оказываются врагом «либерального» и «европейски ориентированного» режима, от их «непредсказуемости» он стремится себя защитить. «Либеральный» режим не желает отдавать власть и стремится удержать ее любой ценой, будучи готовым либо отменить выборы, либо всемерно ограничить свободу общественного решения в их процедуре, а ведь законная сменяемость власти есть основа либерализма и либерального мышления. Ведь с позиций либерализма свобода общественного решения ценна и императивна как таковая, вне зависимости от результатов решения. Выборы оказались для номинально «либерального» украинского режима такой же «стрессовой», «критической» ситуацией, как и для всех предыдущих режимов — приближение выборов заставило сбросить маски и обнажить истинную суть правящих сил, их сознания и ценностей, заставило их обратиться к той тоталитарной политической практике, перед которой манипуляции прежних режимов покажутся детской забавой. Власть очевидно предстает тем, что нельзя отдать и утратить, что необходимо сохранить любой ценой — фашистскими манипуляциями пропаганды, самыми брутальными провокациями с участием спецслужб, показательными репрессиями, разжиганием истерии, продуманным натравливанием групп граждан друг на друга, лояльных — на оппонентов, а если не сохранить саму власть — то уберечь от свободного решения общества и возможных изменений определяющие курс общественно-политические парадигмы. Все это достаточно говорит о тоталитарности якобы «либерального» режима и насаждаемых им в общенациональном существовании парадигм, о том, что гегемония и утверждение этих парадигм не являются результатом общественного согласия и противоречат таковому, зиждутся только на самых радикальных репрессивных мерах, на выстраивании тоталитарных общественно-политических реалий, подавлении оппонирования и свободы общественного решения. Законная сменяемость власти — хрестоматийный принцип либерализма, однако угроза потерять власть заставила якобы «либеральный» режим сбросить маски, вернуться к тоталитарной политической практике и усугубить ее, воочию показала, что удержать власть любой ценой является для этого режима такой же целью, как и для всех предыдущих, невзирая на лозунги. Помимо сращенности с властью интересов олигархических групп, это говорит и о чем-то большем — о том, что политическая жизнь в Украине, какими бы лозунгами не манипулировали на политическом пространстве, не является поиском согласия и формата сосуществования, что вместе с политическими режимами приходят к гегемонии узкие и тоталитарные парадигмы национальной и общественно-политической идентичности, которые утверждают себя вопреки принципу общественного согласия, через подавление оппонирования и отказ от диалога и согласия. Гегемония ограниченных общественных сил и слоев на основе подавления оппонентов, вопреки принципу диалога и согласия — вот, что определяет тоталитарный характер всех исторически бывших украинских режимов, вне зависимости от провозглашаемых таковыми лозунгов, нацеленность ими на удержание власти любой ценой и подавление для этого демократических процедур и процессов. Утверждаемые в общенациональном существовании парадигмы всегда постулируются как то, что находится вне возможности оппонирования и диалога, должно определять существование общества и нации любой ценой и невзирая на наличие оппонирования, хотя должны быть только результатом диалога и согласия. Все так — существование неоднородной страны должен определять только тот формат, который является результатом достигнутого в диалоге согласия, удовлетворяющий интересам самых разных в их особенностях и идентичности гражданских анклавов и регионов, препятствовала этому всегда тоталитарность той парадигмы национальной и общественно-политической идентичности, которая считается «титульной», и неизвестно через какие испытания должна еще пройти страна, чтобы диалог и согласие были восприняты ею как единственный принцип ее существования, и через согласие и диалог был найден приемлемый формат для такового. Подобная установка на цепляние за власть любой ценой, означает лишь то разочаровывающее, что ни сознание, ни ценности той части украинского общества и политикума, которые считаются якобы «прогрессивными» и «либерально» настроенными, на самом деле близко не подступали к ценностям и императивам либерализма, совершенно чужды таковым. Забавно, что уже в апреле 1992 года случившийся взрыв сепаратизма, причем самый серьезный, вылившийся в официальные процедуры выхода Крыма из состава Украины, вовсе не заставили разжигать антикрымскую истерию, затеять военно-силовое решение ситуации, потрясать еще имевшимся тогда атомным потенциалом — ситуация была решена ценой договоренности, причем в том формате, который вызвал истерию и резкое отторжение в 2014, и федеративного толка автономность Крыма, сохранение в нем основ его культурно-исторической идентичности, воспринимались в то время приемлемой ценой сохранения целостности страны и региона в ее составе. Значит — речь идет о радикализации позиций и процессов в обществе, произошедшей за 20 лет после этого, и она явилась истинной причиной раскола, конфликта и всего остального, а не внешнее вмешательство, которое лишь опиралось на нее, на порожденные ею противоречия и настроения? Ведь начиная с 2004 года речь очевидно шла именно о том, что к власти в Украине рвутся радикалы, что вместе с ними утверждает себя радикально-националистическая и русофобская, несовместимая ни с неоднородностью страны, ни с идентичностью и правами значительной части ее анклавов и регионов, модель общественно-политического существования, так не на это ли надо «пенять»? Тем более, что в самые первые дни независимости, приход к власти подобных сил и их безапелляционная нацеленность на общенациональную гегемонию, показали воочию, чем это чревато, насколько эти силы являются в стране разрушающими, а не патриотически-созидающими, а несомая ими парадигма для страны в целом, с ее исторически сложившейся неоднородностью, неприемлема. В 2014 году все оценки относительно радикально-националистической сути событий, воспринимались «прогрессивно мыслящими» как ярлыки и происки кремлевской пропаганды, однако время показало, что именно подобные тенденции определили весь облик дальнейших событий и процессов, что фактически ничего, кроме них, за высокими лозунгами «евролиберализма» не стояло. Факт так или иначе в том, что «либеральный» режим боится свободной процедуры выборов и тех коренных изменений, которые она может принести, ощущает в ней угрозу и для себя, и для своего курса, что еще раз указывает на тоталитарность таковых, на отсутствие за определяющими судьбу общества и нации парадигмами, подлинного консенсуса. Возможность радикальных и демократических по процедуре изменений, торжества в обществе и политикуме оппозиционных процессов и тенденций (на она демократия и оппозиция), оценивается как «реванш» и «угроза», и потому должна быть упреждена, причем фактически — ценой подавления фундаментальных свобод. Процессы европейской и североатлантической интеграции, разрыва связей и отношений с РФ, мыслятся как не подлежащие изменению и коррекции, даже если общественное большинство, в рамках демократических процедур и на основе политического и исторического опыта, может счесть их противоречащими интересам страны и нации. Все это говорит о том, что «евровыбор» представляет собой тоталитарную парадигму национальной и общественно-политической идентичности, укорененную в тоталитарной идеологии украинского национализма, в несомых таковым тенденциях тоталитарного общественного существования, невзирая на антураж, не имеющую по сути никакого отношения к действительной приверженности «либерализму» и «европейским ценностям», из которых фундаментальными являются согласие и диалог. Все это говорит о том, что в Украине, вопреки необходимости диалога и поиска форматов для общенационального существования и согласия, происходит лишь борьба за утверждение одной, узкой и тоталитарной по сути парадигмы национального и общественно-политического существования, не отвечающей интересам, фундаментальным правам и идентичности значительной части общества и нации, речь идет лишь о процессах в русле «одно или другое», «так и не иначе». Вся практика «евроинтеграционной» парадигмы говорит о том, что она тоталитарна и утверждает себя лишь репрессивными мерами, вопреки оппонированию значительной части общества и нации, через искоренение возможности оппонирования и диалога, волеизъявления «оппонирующего» и его участия в определяющих общее существование решениях и процессах, в отказе от диалога как единственного, соотносимого с принципами «либерализма», пути к общенациональному согласию и обнаружению формата такового. Все это так только потому, что «евроинтеграция» — это «бегство от Москвы», эманация параной и радикальных установок украинского национализма, а не выношенный в обществе выбор определенных ценностей и принципов общественно-политического строительства и существования. Отказ от диалога с оппонентом, от восприятия оппонирования и «иной» позиции, от подразумеваемой этим корректировки курса — такова определяющая облик событий, реалий и процессов последних лет тенденция, которая говорит о тоталитарности процессов, насаждаемых парадигм и реалий. Отказ от диалога с оппонентом и поиска согласия, установка «так и не иначе», лишение оппонирования и «иной» позиции правомочности, присутствовали в майдановских событиях изначально. В происходящем виновны не тоталитарность насаждаемых парадигм и реалий, не их неприемлемость для значительной части общества, не отказ от принципа диалога и согласия, а «вмешательство РФ» и «влияние пропаганды», однако — на деле речь идет лишь об уловке, позволившей не признавать «оппонирующую» часть общества и нации в качестве правомочной стороны диалога и согласия, общественно-политических процессов. «Коснение в тоталитарном прошлом», «зазомбированность», «моральная извращенность» и «вырожденность национального самоощущения» — только это может заставить тех или иных граждан занимать «иную» и оппонирующую событиям, идеям и процессам «евровыбора» позицию, таковые «непогрешимы» в их смысле, «истинности» и «прогрессивности», а оппозиция не является тем, что имеет право на голос, решения и определение реалий, с чем необходимо договариваться и вступать в диалог. Самые немыслимые ярлыки, под влиянием раскрывающих тоталитарную суть событий и процессов настроений, входили в обиход, но все дело состояло в лишении «иной» позиции и «оппонирования» правомочности, права на голос и решения, права выступать стороной диалога и общественного согласия. Все, что угодно — от «незначительности числа несогласных» до «влияния Кремля и пропаганды», от «моральной извращенности» оппонентов до «предательства» и «национального вырожденчества», лишь бы оппонирование не представало тем, с чем необходимо вступать в диалог и договариваться, что имеет право быть, чтобы место в стране и ее реалиях было только для «евроинтеграционных» идей. Если бы не «кремлевская пропаганда» — у идеи «евроинтеграции» не было бы противников, а проще говоря — если бы в отношении к этой идее не было оппонирования и не высказывался скепсис, если бы не звучали альтернативные суждения, то ни что не мешало бы ее гегемонии и насаждению в обществе, и это — не тоталитарность сознания? Все так и произшло — утверждение этой идеи и вооруженного ею режима, привело к формированию тоталитарной монолитности общественного сознания и медийного пространства на Украине за последние 4 года, к искоренению всякой возможности оппонирования, выражения скептических и альтернативных суждений, расходящихся с официальной позицией и парадигмой властей, «иной» взгляд на вещи, события и процессы не то что «клеймится» антинациональной и т. д. позицией — он просто не озвучивается, не допускается к публичному выражению, а там, где это чудом происходит, как воспалительный процесс вокруг раны, начинаются патриотическая истерия и цепь репрессивных мер. Якобы «либеральная» Украина, плоть от плоти «европейского цивилизационного дома», на пятом году возвращения в оный, демонстрирует неспособность не то чтобы слышать, а хотя бы вообще слушать, позволить озвучить иное, различающееся с официальными парадигмами мнение. Сегодня у украинского зрителя и слушателя практически нет возможности узнать о том, что «евроинеграционная» идея быть может иллюзорна и есть лишь националистический, движимый паранойей блеф (это, собственно очевидно и не скрывается, достаточно ознакомиться лозунгами и концепцией кампании Порошенко, однако до осознания и оценки сути очевидного не допускают), что под лозунгами ее воплощения совершались и совершаются преступления, что существует и возможен иной и более подходящий стране и обществу формат развития. Фактически — с помощью этой нехитрой иезуитской уловки «другая», заявляющая о себе в «оппонировании», часть общества, просто исключалась как сторона общенационального диалога и договора, как исключалась необходимость признавать наличие «иной» позиции, «иной» внутренне и внешне политической ориентированности, свойственных значительной части общества и нации, и считаться с таковыми. За всеми высокими и патетичными лозунгами, принятыми тогда рассуждениями о том, что всякая «иная» в отношении к «евроидеям» позиция есть лишь результат «вырождения», «власти тоталитарного прошлого», «внешнего и вражеского влияния» и «воздействия пропаганды», олицетворение всего «регрессивного» в обществе и нации и т.д., на самом деле таилось очевидное и нехитрое — стремление исключить «оппонирование» и «иную» общественно-политическую позицию в качестве правомочной стороны диалога и решений, возможность для этой позиции определять реалии совместного существования, необходимость брать ее в расчет и достигать согласия с ней при выстраивании этих реалий. В конечном итоге — налицо была тоталитарность и а-диалогичность, закрытость от оппонирования той национальной и общественно-политической парадигмы, которая в утверждении себя манипулировала лозунгами «либерализма» и «европейских ценностей». Всякая «иная» позиция — результат «зашоренности тоталитарного сознания», «воздействия пропаганды» и «внешнего вмешательства», «наследие тоталитарного прошлого», а значит — не то, что должно и имеет право быть, и не то, с чем необходимо считаться при принятии определяющих совместное существование, общее настоящее и будущее решений. Однако — при трезвом взгляде, за подобной установкой обнажается тоталитарность именно той парадигмы общенационального существования, которая утверждала себя в опоре на нее, упреждая возможность оппонирования, диалога и согласия с оппонентом. Ведь в том облике, который приобрели сегодня общественно-политические реалии на Украине, совершенно очевидно нет места для значительных регионов и гражданских анклавов, со всеми особенностями их культурно-исторической идентичности: война и перешедшая всякие красные линии пропаганда, тоталитарность риторики, сознания и настроений общественной массы, практика репрессивных мер, углубление раскола и ставшее официальной политикой поджигательство, натравливание лояльных политическому режиму граждан на несогласных и оппонирующих — вот за счет чего удерживается хрупкая целостность страны, а вовсе не за счет достигнутого в диалоге, нашедшего свой прочный формат согласия. Все так — формальное «единство» страны, политический режим и насаждаемая им в общенациональном формате парадигма, удерживаются только на сознательно и целенаправленно формируемой тоталитарности общественно-политической системы, включающей и репрессивные меры, и раскол, и натравливание гражданских анклавов и сил, и откровенное бесчинство пропаганды, и вымертвление оппонирования и диалога. Таковы те средства, которыми общенациональное существование подгоняется под формат тоталитарной общественно-политической и «национальной» парадигмы, только такими средствами она в принципе и могла, и изначально пыталась утвердить себя. Раскол, бездна тоталитаризма и фашизации, подобный масштаб которых страна не знала на протяжении всего периода независимости, изувеченность общественного сознания пропагандой и патриотической истерией, война и утрата не вмещающихся в «узкие форматы» территорий и гражданских анклавов — такова цена попытки превратить эту парадигму в «общенациональную». Украина — страна не только якобы «европейски мыслящих», но и всех иных граждан, иначе ощущающих себя во внешне и внутренне политическом пространстве, иных в модели идентичности, права которых должны быть соблюдены в структуре и формате общественно-политической системы. Если же в стране есть место только для определенных общественно-политических реалий и только для тех граждан, которые таким реалиям лояльны — то это и означает утверждение тоталитаризма, тоталитарной модели и парадигмы общественного и национального существования, и неотвратимый от подобных процессов гражданский раскол; удивительно лишь то, что такие хрестоматийные для политической теории вещи не были очевидны «воителям либерализма и европейских ценностей» с самого начала. Все так — раскол и гражданская война всегда приходят в те общества, основанием и форматом которых становится тоталитарная, на уровне «так и не иначе», исключающая возможность оппонирования, диалога и согласия с оппонентом парадигма, что неотвратимо превращает значительные анклавы граждан во «внутренних врагов», забавно лишь то, что в реалиях Украины такой парадигмой стала парадигма движения к «евролиберализму», на самом деле таящая за собой лишь конвульсии национализма, осуществление параной, приоритетов и принципов идентичности «националистического» сознания. Кто-то возразит, что через трагедию раскола и гражданской войны, в США в свое время пришел виток общественного прогресса, но очевидность такова, что инициировавшие раскол общественно-политические силы вовсе не собираются отказываться от тех пороков, олицетворением которых они позиционировали своих политических оппонентов, более того — неимоверно углубили эти пороки в общественно-политических реалиях. Говоря иначе — ими, в отличие от линкольнистов, вовсе не движет что-то действительно прогрессивное и либеральное, и их поведение подобно тому, скажем, как если бы после победы в войне, Северные Штаты инициировали продолжение рабства на некоторое к-во десятилетий во имя «экономического и политического укрепления победы в борьбе с рабством». Однако — кафкианские, «евролиберальные» реалии на Украине именно таковы. Если бы для циничных и вороватых негодяев, охваченных националистическими фобиями, свобода и закон являлись хоть какой-нибудь действительной ценностью — каковыми они являлись для граждан, политиков и военоначальников Северных Штатов во время известных событий, то это было бы немедленно, хотя бы в основах, воплощено в практике реформ, а эта самая практика говорит о том, что ни что подобное для них не является ценностью в принципе, еще более, нежели для их политических предшественников и противников. Однако — дело конечно же не в этом: если трагедия раскола и войны, превращение общественных и политических оппонентов в подавляемого, вымертвляемого или изгоняемого «врага» (символичное «чемодан-вокзал» здесь лишь дублирует «чемодан-пароход» 20-х годов), есть приемлемая и необходимая цена общественного прогресса, то подобное и есть тоталитаризм, со всеми его неотвратимыми и столь знакомыми из истории революций 20 века ужасами. Самое страшное в том, что опыт последних лет убеждает: для украинских «революционеров» и «реформаторов» это именно так — и раскол, и война, необходимы и желанны им, являются такой «приемлемой» ценой в отношении к тому, что они считают «национальным прогрессом», и цинично используются ими во имя мнимых целей такого «прогресса». Однако — не для того ли существует опыт тоталитаризма и революций 20 века, что избегать изученных в нем ошибок и трагедий, а не наследовать оные? Какими искушенными ни были бы манипуляции путинского режима на Украине, как не опирались бы они на интересы олигархических групп, в основе их все равно лежат глубинные, ментальные настроения значительных частей и слоев общества, и таковые связаны только с глубинными противоречиями и причинами внутри самой страны и происходящих в ней процессов. Было бы смехотворным считать, что в Украине пятого года событий есть хотя бы какое-то место для Крыма, однако не с самого ли начала пришли к гегемонии и заявили о себе те самые тенденции, которые в конечном итоге определили и выстроили облик Украины, не они ли и их характер были той причиной, по которой страна утратила Крым и получила взлет сепаратистских настроений и глубокий внутренний раскол? Выстраивайте страну так, чтобы значительная часть общества не ощущала в ней, призванной быть «единым домом», нечто глубоко враждебное себе, своим правам и своей идентичности, своим фундаментальным приоритетам, с точки рения своей идентичности принципиально неприемлемое. Если же насаждаемые реалии и обосновывающая их парадигма — «непогрешимая истина», то единственное, что может и должно быть, не допускает ни диалога, ни оппонирования и коррекции, то есть тоталитарны, то конечно — «несогласные виновны», но только навряд ли сегодня, после всей состоявшейся за век перед этим истории тоталитаризма, фашизма и гражданских конфликтов, этот аргумент покажется кому-то убедительным. Аргумент всегда был таков — это российская пропаганда не дает оценить всей прелести и справедливости «евроидей» и является причиной раскола в обществе относительно них, сеет «оппозиционность» и «неприятие», а на деле, смысл этого «аргумента» таков — наличие «иного» мнения, «иной» позиции и «иного» взгляда на вещи, идеи, события и процессы, высказывание подобного, не дает насадить обозначенную национальную и общественно-политическую парадигму, препятствует ее утверждению. Сделайте медийное пространство и поле общественного сознания монолитными, упраздните в них наличие «иных» суждений и взглядов, определите подобное как «предательство», «враждебность» и «не-патриотизм», подверженность влиянию пропаганды и наследию тоталитарного прошлого («ватничество» и «манкуртизм»), и эта парадигма найдет общенациональное утверждение, и общество вокруг нее «консолидируется» — именно это мы и наблюдаем как процесс все годы после майдановских событий: превращение общественного сознания в пространство тоталитарное, агрессивно и радикально монолитное, ультрапропагандистское и манипулируемое, пресекающее возможность оппонирования, диалога и «иного» взгляда на вещи. Однако — если та или иная парадигма зиждется лишь на вымертвлении оппонирования, на изолированности от возможности диалога, критического взгляда и альтернативных суждений, если этим обусловлена ее гегемония в общественном сознании, то во-первых — не идет ли речь о чем-то по сути тоталитарном, а во-вторых — может ли речь идти и чем-то подлинном, не призваны ли подобные «методы убеждения» скрыть заключенные в такой парадигме пороки и противоречия, чем бы она не казалась, какой бы благой и несомненной не представала на первый взгляд? А тогда — произнесение ли вслух «иного», не безжалостность ли критического отношения, способны разрушить ореол «несомненности», развенчать «химеричное» и обнажить действительную суть вещей? Совершенно верно, и именно поэтому оппонированию и альтернативным по коннотациям суждений и идей дискурсу, не должно быть места в общественном сознании и медийной сфере. Если все-таки разрешить высказывать идею о том, что на Украине существует глубокий, обусловленный объективными и всецело внутренними причинами гражданский раскол идет гражданская война, то не рухнут ли мифы, не проснутся ли разум и совесть общества в оценке событий, не будут ли найдены пути для преодоления противоречий? Это может отдалить от горизонтов «евроинтеграции», но во-первых — не мнимы ли они, и как парадигма, и в плане реальных перспектив, а во-вторых — не другой ли формат может оказаться более отвечающим интересам нации, способным разрешить противоречия и вывести ее на путь развития? Как же можно обнаружить эти «иные» форматы и горизонты, если не возможны оппонирование, диалог и критический взгляд? Кто сказал, что идея «евроинтеграции» — «священная корова», которую нельзя «лягнуть под зад, вынести на самый критический и безжалостный взгляд, и воспринять в ней только то, что останется после такового? Выведение тех или иных общественно-политических парадигм из поля оппонирования, диалога и критического отношения говорит лишь о том, что таковые тоталитарны и служат основой для манипуляций тоталитарного политического режима. Если разрешить говорить о том, что «вожди либерализма» — фашистские по характеру установок и действий политики, лжецы, которые ведут страну к противоположным от декларируемых целям, то не прозреет ли общество быстрее, и не в этом ли состоит опасность и проблема? Все так, и именно поэтому свобода оппонирования и диалога, широта альтернативного по коннотациям дискурса, вовсе не входя в число приоритетов внутренней политики «евролиберальных вождей». Если бы не российская пропаганда, в обществе «не было» бы раскола относительно насаждаемых парадигм и горизонтов общенационального существования, однако на деле — это была лишь во истину иезуитская уловка, чтобы исключить необходимость вступать в диалог с оппонентом, считаться с «оппонирующим» и его позицией, каким-либо образом корректировать с иной позицией «горизонты». Оппонирующий не прав в самом факте «оппонирования», само наличие «иной» и «оппонирующей» позиции не правомочно («влияние пропаганды», «тоталитарная зашоренность сознания», «предательство» и «сепаратизм» и т.д.), а значит — оппонента и его позицию можно не брать в расчет, они просто утрачивают статус стороны диалога и общественного согласия. Ну, разве не очевидна здесь тоталитарная природа общественно-политических процессов и тех идей и форм сознания, которые утверждают себя вместе с ними? Оказывается — наличие «другого» мнения и взгляда на вещи, озвучивание таковых, является причиной, по которой общество «неконсолидировано» вокруг определенных, идей, парадигм и горизонтов национального существования, а «ограждение» от них, «монолитность» общественного сознания и дискурса, является условием «единства» и «консолидации»: так это ли не формула классического фашизма и тоталитаризма? Общественная свобода — это культура оппонирования, диалога и достигаемого на основе диалога согласия, это принципиальная открытость оппонированию и диалогу, способность к этому общества и выстроенность надлежащим образом общественно-политической системы, вымертвление из украинских реалий возможности оппонирования и диалога, исчерпывающе характеризует их суть и НИЧЕМ, СЛЫШИТЕ, НИЧЕМ не может быть оправдано, НИЧЕМ не может быть объяснено, кроме тоталитарности насаждаемых в обществе парадигм и происходящих в нем процессов. Оппонент не должен говорить «правильные» с точки зрения режима и сплоченной вокруг такового массы вещи, его дискурс не должен умещаться в рамки политической и площадной лояльности, обычно, в помноженности на экзальтацию, называемой «патриотизм» — он должен говорить то, что считает правильным, попытка поместить оппонирование в границы политической лояльности и официальных представлений, едва ли не более всего говорит о тоталитарности политического режима и происходящих в обществе процессов. Увы — пожинают то, что сеют. Тоталитарность насаждаемой национальной и общественно-политической парадигмы, тоталитарность выстраиваемых на ее основе реалий, исключение значительной части общества и нации в качестве правомочной стороны диалога, оппонирования и внутреннего согласия — в этом единственная причина зол. Вся попытки утверждать, что источник зла и бед заключен во «вмешательтстве РФ», были лишь желанием прятать глаза от противоречий внутри насаждаемой парадигмы, от ее неприемлемости для всей страны, от необходимости вступать в диалог с оппонентом и приходит только к тем общенациональным результатам, которые являются результатом согласия и договора с ним, в конечном итоге — желанием исключить оппонента в виде значительной и «иной» в модели идентичности части нации и общества, как сторону диалога, договора и согласия. Тоталитарность «европарадигмы», ее закрытость от оппонирования и возможности диалога, проистекающие конечно же из ее националистических истоков — в этом причина. Если в глубоко неоднородной стране нет и не должно быть места для «разного», насаждается та парадигма общенационального существования и сознания, в которой места для «разного», диалога и сосуществования не оставлено — то не стоит пенять на зеркало: в этом и состоит единственная причина разрушающих страну зол. О да — нет сомнений, что если бы Россия вывела войска из ОРДЛО, то у хорошо поджиревшей на американские деньги армии Украины нашлись, конечно бы нашлись ресурсы, чтобы вернуть под контроль эту часть страны. С совестью вопросов бы не возникло — Димулька и сейчас убеждает в студии, что РФ виновата в том, что украинской армии, (которая по жилым кварталам не стреляет, как известно) пришлось убить почти десять тысяч украинских граждан на их земле. Вся проблема в том, что после пяти лет мучений и ада, превращения Украины в заповедник празднующего национализма, жители этих территорий, надо полагать, по прежнему этого не хотят, но только гораздо сильнее не хотят, и гораздо менее ощущают Украину их страной. Всю причину событий усматривайте только в одном — в том, что в качестве общенациональной утверждалась в вихрях известных событий та модель общественно-политической и национальной идентичности, которая изначально и по сути была тоталитарной, не оставляла места для «иного» и «оппонирующего», для диалога и согласия с иным. Курс «от Москвы на Европу» (в аспекте геополитическом, вне какого-либо отношения к ценностям) был взят украинским национализмом задолго до событий первого Майдана, в самые первые, полные безоблачных надежд дни после развала СССР, а вместе с ним был взят курс на вымертвление той модели именно украинской национально-этнической идентичности, которая формировалась в длительных, глубоких культурно-исторических связях с Россией и охватывала огромные анклавы и регионы. В этом ищите причины, в той русофобии, которая лежит в основах националистического сознания и обусловила а-диалогичность и радикальное неприятие в отношении к описанной в ее особенностях модели украинской идентичности, из оппонентов и стороны диалога и согласия сделала «врагами», «манкуртами» и «предателями» миллионы сограждан. Русофобия, неотделимая от национализма, он формируемой им модели национальной идентичности и национального самосознания — вот, что сделало радикально неприемлемой идентичность значительных регионов и гражданских анклавов, превратило их из стороны диалога, оппонирования и общенационального согласия во внутренних врагов, обусловило отказ от диалога и согласия как принципа общественно-политического существования. Русофобия — вот, что обусловило экстраполяцию образа внешнего врага на внутренне, культурное и общественно-политическое пространство, превратило из оппонентов и стороны диалога во врагов миллионы сограждан, основой идентичности которых (о ужас!), являются культурно-исторические связи не с европейскими государствами, а с Россией. Русофобия — вот, что исключило возможность диалога и согласия регионами и анклавами, иными в модели их украинской, национально-этнической и гражданской идентичности, с теми украинцами, которые хотели быть и оставаться украинцами в рамках культурно-исторических связей с Россией. Русофобия и национализм, для которого она фундаментальна — вот, что обусловило парадоксальную тоталитарность парадигмы «евроинтеграции», сделало невозможными диалог и согласие с иными в их национальной и общественно-политической идентичности регионами и гражданскими анклавами, привело к отказу от диалога и согласия как принципов общественно-политического существования. Русофобия и ее фундаментальность для националистического сознания — вот, что исключило возможность диалога, согласия и сосуществования с теми регионами и гражданским анклавами, идентичность которых сформировалась в ключе глубоких культурно-исторических связей с Россией. Ведь «русская» в ее идентичности Украина — не скрыть правды — всегда была «костью в горле», «заклятым оппонентом» и источником вечной тревоги, олицетворением всех вообразимых угроз и опасностей, от ассимиляции до вызывающей сакральную ненависть и сакральный страх близости России, вообще — тем, что должно быть в перспективе вымертвлено и переплавлено, чего в принципе не должно быть. В ней никогда не видели другую в идентичности, равноправную часть нации и сторону диалога, и так это только потому, что «титульная», сформированная национализмом модель идентичности, в ее сути «тоталитарна» и на самом вульгарном уровне «этнична». В этом, наверное причина, по которой жители некоторых бывших регионов Украины вовсе не против произошедших в их судьбе перемен. И всякий раз, когда хорошо выученные своему делу «димульки», начинает патетически и с шокирующим иезуитством разливаться «о десяти тысячах погибших» (российские войска виновны в том, что «украинские войска вынуждены были убивать тысячи украинских граждан на своей земле»), где-то в глубине помните — в вашей лживости и во властвующих над вами иллюзиях и мифах заключена вина и причина, только в этом.

Если тем единственным форматом, в котором возможны диалог и согласие, целостность страны, является внеблоковость и федерация — значит, это должно быть так. Если этот формат «не подходит», и возможна только тоталитарность реалий и «гегемония одного» — значит, нечего пенять на зеркало. Для того, чтобы Крым и Юго-Восток были частью Украины, общественно-политическая система должна быть выстроена так, чтобы этим регионам и гражданским анклавам, с их идентичностью, правами и культурно-историческими особенностями, было в ней место, чтобы они выступали полноправной частью «общего дома» и стороной вунтриобщественного и внутринационального диалога, от которого, что поделать, конечно же неотделимо оппонирование, который подразумевает разрешение противоречий и оппонирования в согласии. Если тоталитарная модель национальной и общественно-политической идентичности, исключающая возможность внутриобщественного диалога и согласия, сосуществования с «иным», утверждает себя в качестве общенациональной и единственной, то не стоит пенять на неотвратимые от этого процессы переформатирования нации в ее структуре. Единство и целостность страны подразумевают принципы диалога и согласия, сосуществования с «иным» и «разным», разные по идентичности регионы и анклавы должны ощущать страну «своей», а для этого — они должны иметь возможность сохранять права, идентичность и ключевые особенности в рамках «единых» общественно-политических реалий, ощущать себя равноправной частью целого, стороной диалога и общенационального согласия. Если «единые реалии» выстраиваются так, что для их идентичности, особенностей и прав места не остается, то суть противоречия состоит именно в этом, а не в том, что жители Крыма или Донбасса как-то «не так», «не правильно», «не правомочно» ощущают себя украинцами.

Гордон разливается о необходимости для России «покаяться за Крым» и значит, надо сказать: Украина, в той культурной, внутринациональной и внешней политике, которую она проводит, конечно же не имеет право на Крым, а чтобы вернуть себе это право, она должна выстраивать себя чем-то иным, нежели она выстраивает себя сегодня. Для того, что бы Крым и Донбасс были частью Украины, националистически настроенные круги, которым до глубины души близки Польша, ЕС в целом и США, должны мириться с тем, что для граждан этих регионов ближе Россия, а определяющим их жизнь языком является русский, а не украинский. Если реальную политику Украины определяют круги, настроения которых высказаны в словах Фарион о «необходимости бить по лицу украинцев, говорящих по-русски», и именно эти настроения приходили к торжеству с событиями Майдана, то не стоит пенять на оппозиционную настроенность определенных анклавов и регионов. Если указанные круги с этим мириться в принципе не способны и утверждает себя на общенациональном уровне та модель идентичности, которая исключает идентичность альтернативную и какой-то диалог с ней по принципиальным моментам, если модель идентичности, национального самосознания, исторической памяти и культурно-исторических связей, осознания настоящего и обозримого будущего может быть только одна, причем только такая, которая приемлема для определенных регионов, то не стоит пенять на утрату страной единства и целостности.

Если диалог и согласие, сосуществование «разного», возможны в рамках унитарного государства — «хорошо», но события апреля 1992 года показали, что Украина — настолько неоднородная в культурно-историческом отношении страна, что это скорее всего невозможно, и при формальном статусе унитарного государства, Украина все годы де факто просуществовала в виде федерации или близкой к федеративному устройству страны. Кроме того — эти события показали, что тоталитарность «националистической» парадигмы и модели, пришедшей к власти вместе с режимом Кравчука и распадом СССР, делает неотвратимыми противоречия и тенденции сепаратизма, что в перспективе должно было подразумевать коррекцию общенациональной модели идентичности и общественно-политических реалий. Конечно же — что неоднородность страны делает невозможной общенациональный статус подобной «националистической» модели и ее гегемонию, требует иного формата общественно-политической системы. Ведь дело же не в том, что в Крыму говорили и говорят по-русски, ощущают близкой и исторически родственной Россию. Дело в том, что в последовательно шедшей к господству «националистической» модели идентичности и общественно-политического устройства, этому и подобному не оставлялось места, и обнажение противоречий было лишь вопросом времени. Дело в том, что с самого начала заявили о себе тенденции того плана, что Украина может быть полноценным «домом» только для тех граждан, которые говорят по-украински, исповедуют представления, приоритеты и ценности национализма, что только такие граждане могут быть в ней перспективе полноправными. Дело в том, что те же реалии и тенденции, которые окончательно восторжествовали в 2014 году, заявили о себе и пришли к власти сразу же с первыми шагами Кравчука в качестве президента по Мариинскому дворцу. Реалии, которые Солженицын описывает в своем эссе 1996 года, кажутся ужастиками и преувеличениями только по той причине, что еще не успели к тому времени стать всеобъемлющими, однако — были целиком и полностью обозначены на горизонтах во время президентства Кравчука, писатель ошибался лишь в отношении к действительному положению дел. Все то же националистическое мракобесие, все могучие заделы по «правильному» формированию нации и ее идентичности, которые немедленно пришли к торжеству и оседлали удачу в 2014 году, начались еще в 1992, просто не успели завоевать прочных позиций и окутаться в ореол «жертв тоталитаризма, справедливо борющихся за свободу и достоинство». Глубинное противоречие между неоднородностью страны и тоталитарностью той модели национальной и общественно-политической идентичности, которая насаждается в качестве общенациональной и единственно приемлемой, обнажились сразу же. Однако — уроки не были выучены, а радикальное обострение противоречий лишь отсрочилось во времени, до марта 2014 года. Дело не в культурно-исторической и национальной «неоднородности» страны, и не в как таковой «унитарности» ее устройства, хотя одно как правило не состыкуется с другим, и наличие разных в исторически сложившихся моделях идентичности регионов, как правило подразумевает федеративность. Диалог и согласие, сосуществование «разного» в качестве фундаментального принципа общественного существования, оказались невозможны еще более по той причине, что в качестве «титульной» и «общенациональной», «единой для всех», все годы независимости утверждается тоталитарная модель национальной и общественно-политической идентичности, которая исключает их возможность, не оставляет места для чего-то в плане идентичности «иного». Собственно — если идея официальной федерализации Украины вызвала такое яростное отторжение, то только по той причине, что вместе с известными событиями к торжеству на общенациональном пространстве приходила именно эта, тоталитарная и а-диалогичная модель идентичности, охватывающая национальное существование на всех его уровнях — от исторической памяти до геополитики. События «евромайдана» означали одно — переход конфликта идентичностей в «смертельную схватку», в радикальную фазу, вплоть до постановки вопроса «пан и ли пропал»: не договор и диалог, не поиск путей к согласию и сосуществованию, каковы они ни были, в каком бы формате это не становилось возможным, а безраздельная гегемония «одного» или «другого».

Обычно «сепаратистов» обвиняют в расколе страны — но пусть увидят вину олигархов, идеологов, медийщиков и политиков, которые разжигали самые страшные страсти толпы, натаскивали граждан друг на друга весной и летом 2014, когда все еще можно было решить путем договора. Пусть увидят причину зол и вину в главном — в тоталитарности насаждаемой модели национальной и общественно-политической идентичности, пресечении возможности диалога и оппонирования, сосуществования и согласия с «иным», неприемлемости подобной модели для неоднородной страны. Обвиняют «сепаратистов», «предателей» и «не-патриотов», но пусть увидят, что тоталитарность навязываемой парадигмы национального и общественно-политического существования, выстраиваемых реалий, не оставлявшая места для «иного», для диалога и оппонирования, для согласия и сосуществования с «иным», была истинной причиной. У «так и не иначе», у «только эти», лояльные и мыслящие «так», а не «те», у куража националистического безумия и тоталитарной, находящейся во власти аффектов толпы, который кроется за подобными принципами, есть своя цена.

Все годы независимости, независимо от провозглашавшихся и сменявшихся лозунгов, Украина не решала никаких иных вопросов, кроме вопросов и дилемм националистического плана, связанных с тоталитарностью «титульной» модели украинской национальной идентичности и попытками формировать в ее ключе общество и страну — нынешнее положение Украины предстает зримой тому ценой.

Мысль о том, что у Украины не было никогда худшего врага, чем украинский национализм — именно по обозначенным здесь причинам, из-за узости и тоталитарности навязываемой модели идентичности и самосознания, формата и горизонтов национального и общественно-политического существования — я высказал уже в дискуссиях весны 2015 года, сразу по знакомству с материалом и в попытке разобраться в проблеме: таковы были безжалостные выводы. Она не почерпнута мной из рос ТВ и высказываний Путина. Достаточно увидеть, как в российской студии, где дают высказаться оскорбляющему аудиторию журналисту, украинец-националист с криком «предатели!» затыкает рот согражданину с иной позицией, и вспомнить, что точно так же и еще страшнее, вплоть до пожелания «чемодан-вокзал», до избиения и уголовных дел, напускания боевиков и пр., расправляются с оппонированием в самой Украине, как убеждаешься в правильности этой мысли, кто бы не высказывал ее.

Единственной подлинной проблемой на протяжении всей истории украинской независимости были «конфликт идентичностей», пренебрежение принципами внутриобщественного диалога и согласия и отсутствие того структурного формата, в котором бы этот конфликт мог быть разрешен и преодолен, в котором стали бы возможны сосуществование, согласие и диалог «разного».

Еще точнее — не просто не был найден, а и не искался тот формат общественно-политического устройства, который разрешил бы указанный, обусловленный культурно и исторически конфликт, сделал бы возможными сосуществование, диалог и согласие разного, целостность и единство неоднородной страны. Необходимостью диалога и поиска путей к согласию по-истине преступно пренебрегали, вопрос всегда стоял «мы или они», «те или эти», «так и не иначе», история независимости представляла собой борьбу за гегемонию той или иной модели идентичности, объемлемых ими слоев, сил, регионов и анклавов.

Еврозвезды в глазах на пятый год карнавала блестят по особенному, с эдаким алмазным отливом, назло «предателям» и «врагам».

«Димуля» — о его истинных настроениях и взглядах догадается тот, кто смотрел его интервью с Данилко — продолжает призывать «покаяться за Крым».

Удивительно, что Крым сбежал только в марте 2014.

Аудитория пропагандистского рос ТВ кажется перед вашей лживостью более привлекательной и достойной.

Осененная ореолом борьбы за ценности духа и совести интеллигенция, удовлетворенно и набожно пучит глаза — мол, «все путем», и в упор не различает истинного смысла реалий и происходящего. Отождествление оппонентов и других сограждан с «предателями» вполне ее удовлетворяет, не порождает параллелей с кратким курсом политологии и содержащимися там примерами…

Как бы это еще сказать, мягко, но ясно…

Герой любимого советского фильма даст подсказку…

Сволочи вы, гниды казематные…

СЛАВА КЕСАРЮ-ИМПЕРАТОРУ ИЛИ БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ «ТОМОС»

«…Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуху в грудь и закричал, и сорванный его голос понесло над тысячми голов — Именем кесаря-императора!. Тут в уши ему ударил несколько раз железный рубленный крик — в когортах, взбросив вверх копья и значки, страшно прокричали солдаты — Да здравствует кесарь!»

М. Булгаков, «Мастер и Маргарита».

1

Не то, чтобы я был большим специалистом в истории православной церкви… Однако, и сам на глазах меняющийся политический облик президента Порошенко и созданного им политического режима, и внезапное, ревностное радение режима в преддверии выборов о получении Украинской Православной Церковью автокефалии, и откровенно фашистские и пропагандистские манипуляции с общественным сознанием, которые режим совершает во имя достижения этой цели, наконец — исконная фундаментальность вопроса об «автокефалии» для идеологии украинского национализма, требуют как-то ко всему этому отнестись…

Видел вчера выступление президента Порошенко на Крестном Ходу, организованном Киевским патриархатом…

В последнее время президент Порошенко окончательно утратил внешний облик респектабельного европейского политика «западного образца», говорящего выдержанно и разумно, стремящегося убеждать, а не призывать и манипулировать речью. Видимо, от многочисленных выступлений перед экзальтированной толпой, пронизанных — в духе настроений толпы — агрессивной «патриотической» риторикой, президент Порошенко окончательно стал соответствовать в облике и поведении самому себе, даже внешне приобретя черты фашистского дуче: его фразы крикливы и отрывисты, патетика их выбрасывания в толпу, иногда делает их подобными ударам ножа или кнута, в интонациях его слышится что-то «каркающее», и кажется, что если бы не вес, в определенных местах выступления, вопреки всей внешней солидности и респектабельности, он подпрыгивал бы в такт швыряемым словам и лозунгам. Во всем этом он стал похож на целый ряд политических деятелей прошлого — от лающего фюрера до громыхающего и размахивающего кулаком на выступлениях Хрущева… увы. Ахинея, которую он извергает в качестве тезисов, восторженно проглатываемая и не вызывающая морщин, которые всегда появляются на лице от звучащей глупости или фальши, лишь усиливает жутковатое ощущение того, что же на самом деле происходит со страной, номинально стремящейся к «европейскому либерализму».

В речи Порошенко очень многое заслуживает отношения, внимания и рефлексии — от абсурдности «метафизических» тезисов, спускаемых в обуреваемую далеко не моральными, не «ценностными» и не «метафизическими» настроениями толпу, до процессов, которые вскрываются этой речью и характером самого события как лакмусовой бумагой.

В самом деле, ведь утверждения, что выбор христианства (имеется в виду Крещение Руси) был «европейским выбором» (учитывая то, хотя бы, что в отличие от центрально и западно славянских государств и народов, принимавших католическое крещение, Киевская Русь крестилась по «византийскому», восточному обряду, означавшему уже тогда, в преддверии раскола, совершенно иную цивилизационную и ментальную принадлежность) — это глупость, которую может впитать лишь раскисшее в слабоумии общественное сознание, не иначе. Византия уже тогда была совершено очевидно чем-то культурно, цивилизационно, ментально и морально, религиозно «другим», нежели «окатоличивающаяся» варварская Европа, более того — она, вследствие сохранения первоистоков и глубинной приверженности античности (учености, эстетике, этики и философии и т.д.), была чем-то быть может более «цивилизованным» и «культурно содержательным», нежели католическая Европа. Выбор «византийского» крещения как раз означал тогда совершенно иной, альтернативный «Европе», политический и «цивилизационный» выбор, прежде всего политическое противоставление себя государствам Центральной и Западной Европы, кроме того — предощущение инаковости становящейся славянской цивилизации и фактическое, фундаментальное обособление таковой. С точки зрения политической, а именно политические цели и интересы являлись тогда приоритетными и определяющими, выбор «византийского» крещения и сохранение оного, означали политическое и цивилизационное противопоставление славянской цивилизации «Европе», обособление славянского мира в его инаковости и самоощущении, собственно — самобытная в самосознании и самоощущении славянская цивилизация состоялась на основе углубления в «византийскую», альтернативную «нормативно европейской», более «восточную» по сути и ментальности христианскую сопричастность. Князь Владимир, подобно своим славянским собратьям из Центральной Европы, вполне мог бы крестить Русь по католическому обряду, однако совершая этот фундаментальный для становления русской славянской цивилизации обряд, совершал его по «византийской» версии, уже тогда более «восточной» и совершенно другой, по-видимому, помимо руководивших им политических интересов, ощущающий славянскую Русь чем-то фактически «иным», нежели славянское пространство Центральной Европы, ощущающий потребность славянской Руси в чем-то «ином». Славянские народы Центральной Европы так же интенсивно христианизируются в этот период, помимо внутренне политических интересов — христианизация централизует и укрепляет власть князя, превращает «племена» в единый в идентичности, сознании и ощущении себя народ, требующий единой и сильной политической власти — Владимиром руководили и интересы внешнеполитические — его интересовало занять определенные позиции в отношении к государствам на западных границах, славянским и не только. Все верно, определенный этап в цивилизационном развитии народов Центральной, Восточной и Южной Европы, славянских и варяжских племен, подразумевал переход от древних, «языческих» верований к более развитым, цельным формам религиозного сознания, позволявшим иначе структуризировать эти общества, вывести их на иной уровень ощущения и осознания своей идентичности. Однако, подчиняясь общим процессам, происходящим повсеместно вокруг, но совершая выбор «византийской» веры, князь Владимир совершал нечто, не столько «интегрирующее» в Европу, сколько принципиально обосабливающее от нее и в известном и существенном смысле противоставляющее ей, поскольку еще недавно наиболее близкие славянские народы, оказывались разделенными барьером религиозной и культурной сопричастности, во все времена непреодолимым. Крестя Русь по «византийскому» обряду, князь Владимир столь же обосабливал славянскую цивилизацию Киевской Руси в ее самобытном осознании и ощущении себя, сколь навсегда «разводил» ее с Европой, отделял ее от Европы, позволил ей сформироваться, состояться и выделиться как нечто иное и самобытное. Крещение стало истоком превращения заселивших определенную территорию славянских народностей в цивилизацию, объединенную не просто единой «картиной мира», а ясным, метафизически обоснованным ощущением и сознанием себя внутри таковой, фактически — вывело эти народности на совершенно иной уровень своего исторического существования, осознания и ощущения себя, пресловутой «идентичности». Крещение у подножия днепровских круч, провело между славянскими народами, «цивилизовавшими» пространство от берегов Эльбы и Дуная до берегов Дона, барьер по-истине непреодолимый, глубинный, обособивший их в разные культурно-цивилизационные пространства, остававшийся таковым в течение столетий. Князь Владимир совершал крещение по «византийскому» обряду тогда, когда восточная и западная христианские церкви очевидно шли к расколу и очевидно же выделились в разные и самобытные миры, в формы сознания, обосновывающие собой самобытные и принципиально разные в культурно-цивилизационном отношении пространства. Совершить такое крещение означало совершенно очевидно «бросить вызов» и «провести барьеры», «обособить» и «развести», а вовсе не «интегрировать», и прежде всего с точки зрения насущных политических интересов, с целью превращения Славянской Руси в столь же культурно-самобытный, сколь политически независимый и обособленный мир. Так это и оказалось в последствие — против православных, крещенных по «византийскому» обряду славян, совершались такие же благословленные католической церковью крестовые походы, как и против мусульман — православный славянский мир стал чем-то принципиально «другим» и «обособленным» в отношении к Европе, оставался таковым в том числе и в те времена, когда «русское» в самом широком смысле население и заселенные им территории, оказывались под юрисдикцией «европейских» политических структур. Фактически, ведь ни что не мешало Владимиру, подобно соседним славянским народам, совершить крещение по обряду «католическому» — ни что, кроме конкретных политических интересов и куда более глубокого ощущения Славянской Руси как чего-то «иного» и требующего «иного», кроме уже прочувствованного, фактически найденного и совершенно особенного места славянской цивилизации в качестве связующего звена между «варягами и греками», кроме уже состоявшихся и укрепившихся политических и культурно-цивилизационных связей славян с Византией во всей ее специфике. В известном смысле, выбор «византийской» веры и цивилизации, вследствие близости таковой античному наследию, был в большей мере выбором «свободы» и «цивилизации», нежели пресловутая «европейская сопричастность», конечно же, только «номинальная» в тот период, более того — этот выбор позволил сохранить «архаичные» формы общественных свобод в структуре Славянской Руси. В конце 13 века на территории Руси сохраняются те формы общественных свобод, которые в принципе отсутствуют в Европе и 13 века, и времен Владимира Крестителя. Совершая крещение по византийскому обряду, Владимир фактически обособлял и противоставлял славянскую Русь как что-то «иное», очевидно — ощущая ее чем-то «другим». Несение «креста православной веры», позволяло Ярославу Мудрому, будучи правителем совершенно иного по духу и сути государства, при этом вести себя на равных с правителями европейских государств. Впоследствии — именно «византийское» крещение и «православная» христианская сопричастность, пролегли «барьером» между «русским» славянским миром во всех его измерениях и Европой, причем даже в тех частях «русского» населения, которые оказались под фактической юрисдикцией европейских государств. Крестовые походы в 13 веке совершались немецкими орденами против язычников-славян (еретиков и язычников в их «византийской» вере). «Византийская», «православная» идентичность тех территорий Киевской Руси, которые с крушением Руси оказались под властью литовских и впоследствие польских политических структур, стала по-истине трагическим «камнем преткновения», со одной стороны, сохранившим культурную и национальную идентичность «русского» населения, а с другой — препятствовавшим интеграции этих территорий и населения в господствующие политические структуры. Православная идентичность русского населения Речи Посполитой в конечном итоге служила маргинализации этого населения и охваченных им территорий, сохранению «русского» населения в самом низу социальной системы, ущемление «холопской веры» на протяжении 16—17 веков служило неизменной причиной бунтов и возглавляемых казаками восстаний, казаки стояли на страже православной веры «холопов», единоверие побуждало Хмельницкого искать защиты в союзе с православной Россией. Православная вера на протяжение всех столетий оставалась «верой холопов», верой и идентичностью порабощенного и бесправного населения, которое боролось за сохранение прав своей веры как за одну из неотъемлемых составляющих своей свободы. Утверждать, что Крещение Руси — по факту и по последствиям — было «европейским выбором» или чем-то, вообще «интегрирующим» в пространство «европейской цивилизации», означает утверждать прямо противоположное правде — Крещение послужило обособлению, противоставлению и выделению славянского мира Киевской Руси как в отношении к Европе в целом, так и в отношении к славянскому миру Центральной и Восточной Европы. Сохранив единую этническую идентичность, славянские народы оказались на расходящихся цивилизационных континентах, сопричастными разным культурно-цивилизационным мирам. Даже в те эпохи развития собственно «российской» цивилизации и государственности, когда таковая ощущала свою «европейскую» идентичность и сопричастность, поднимала и разрешала это как дилемму, когда Российской империей правили европейские по крови монархи, а аристократия становилась по праву неотъемлемой частью европейской элиты как таковой, православная вера оставалась непреодолимым культурно-цивилизационным барьером. Увязывать манипуляции таким сакральным и фундаментальным событием исторической памяти с насущными политическими целями режима — означает совершать нечто, отдающее откровенным фашистским пропагандизмом. «Византийское» крещение сделало славянское население Киевской Руси чем-то принципиально «иным» в культурно-цивилизационном отношении, сохранило его «иным» даже тогда, когда формально оно было включено в европейские политические и цивилизационные структуры. Увы — «византийское» крещение было тем ключевым фактором, который сформировал русскую славянскую цивилизацию во всех известных ее измерениях и ипостасях, но при этом — всегда служил границей между «русским» славянским миром и Европой, каке бы широкое значение не придавать понятию «русский». Более того — крушение Византии как политического и цивилизационного центра православной христианской веры, оставило лишь Киевскую Русь в качестве оплота и носителя этой веры, что формировало идентичность и самосознание Руси еще во времена Мономаха, и после послужило формированию парадигмы «православной цивилизации», обосновавшей историческое становление и утверждение Московской Руси и «государства Российского». Обособленность и «инаковость» в самосознании славянской цивилизации, формировались именно на основе «византийского» крещения, и впоследствие, с крушением Византии — с принятием «православного креста», миссии сохранения и утверждения православной веры. Как известно, та славянская государственность, которая так или иначе, в тех или иных исторических ипостасях, объемлема понятием «российское государство» и «Московская Русь», сформировалась именно на основе православной, «мессианской», религиозно-эсхатологической парадигмы Руси как Третьего Рима, как оплота и хранителя истинной, пришедшей от Рима через Византию, христианской веры, православная вера и обрамляющие ее парадигмы играли роль цивилизационно формирующую и образующую. Русь в измерении «московского» и после «российского» государства, помыслила себя принявшей крест «истинной христианской веры», дошедшей «из Рима через Константинополь», на этом основании ощутила и индентифицировала себя, осознала себя в окружающем историческом, цивилизационном и так сказать, в целом «мировом» пространстве. Как не «верти» и не манипулируй, «византийское» крещение послужило обособлению славянского мира Киевской Руси в самобытную цивилизацию и нечто «иное», нежели Европа вообще и славянский мир Европы в частности, оно противопоставило этот самобытный цивилизационный мир Европе, а никоим образом не приблизило к нему и даже не «подвинуло» в его направлении. Если судить наиболее радикально, то «православное» Крещение Киевской Руси, стало впоследствие трагедией того «русского» славянского населения, которое оказалось под властью собственно «европейских» политических структур и не могло полноценно интегрироваться в них, в его идентичности было обречено на «маргинальность» и «низ» социальной системы, на «угнетенность» и «порабощение». Будучи радикально «другим» в идентичности и лишенным политической независимости, лишенным того класса феодальной элиты, с которым связана политическая автономность или независимость общностей в эпоху Средневековья, это население было фактически обречено на деинтегрированность в те структуры, в которые было включено формально, на вечную «порабощенность» и «угнетенность». Будучи по «вере» и «идентичности» осколком одной, ушедшей в историческое небытие цивилизации, оно было включено в структуры иной цивилизации без какой-либо возможности полноценно интегрироваться в них, «православная» вера оставалась «верой холопов», само «православное» в идентичности и «русское» по истокам население, было населением порабощенным и бесправным, в принципе лишенным возможности интегрироваться в феодальную систему европейских обществ в соответствие с тем, какова она. Ведь «маргинальность» и «угнетенность» еретического православного населения внутри тех цивилизационных структур, фундаментом которых служило католичество, была предсказуема и неотвратима точно так же, как весьма ощутимая «маргинальность» католического населения в православной Российской империи. Собственно, трагедия украинцев и белорусов — это трагедия того «осколочного» славянского населения цивилизационного материка Киевской Руси, которое утратило политические структуры и какую-либо политическую независимость, оказалось обреченным на порабощенность и «маргинальность» внутри поглотивших его структур, в любом случае оставалось в них чуждым элементом. Трагедия заключалась собственно в том, что рухнул политический и цивилизационный «дом» этого населения, при его, длившейся многие столетия, неспособности построить и утвердить собственную политическую независимость.

Все эти выкладки, при их возможном несовершенстве, тем не менее слишком серьезны для обсуждения смехотворных пропагандистских «тезисов» из речи президента Порошенко, источником тревоги и предметом обсуждения и рефлексии, должно служить другое.

Конечно же, произнесенное президентом Порошенко утверждение, что «выбор христианства» означал «европейский выбор», а сам «европейский выбор» — «выбор свободы», являются не более чем смехотворной политической агиткой, рассчитанной, невзирая на «пафос» и «метафизичность» манипуляций, лищь на ослабленное в когнитивности и критичности общественное сознание, и лишний раз доказывает, что идея «европейского выбора» и «возвращения в цивилизацию», в украинском исполнении есть не более чем националистический по истокам, тоталитарный миф, вокруг которого созидает себя несомненно тоталитарная общность. Та экзальтированная толпа патриотических граждан, которая вчера, на крестном ходу, кричала «Смерть врагам!» (крича перед этим по-видимому и «Слава нации!», усматривая именно в этом содержание одного из главных христианских действ) внимала тезисам о крещении как «европейском выборе» (ей-богу — они уже не знают с чем отождествить европейский выбор и в чем его укоренить, и каждый делает это в меру собственного подонства — Порошенко так, а глава ОУН — называя прообразом этого «выбора» коллаборационизм ОУН с нацизмом), имеет отношение к ценностям христианским такое же, как и к европейским (речь идет об организации, признанной экстремистской и запрещенной в РФ). Европа времен Крещения Руси имела такое же отношение к понятию «свобода» и свободе как ценности, какое имеет к свободе «европейский выбор» современной Украины, сама попытка серьезного обсуждения этого должна вызывать лишь усмешку. Дело даже не в том, что далеко не все европейские народы и политические структуры в этот период уже приняли христианство — сама христианизация Европы находится лишь в процессе, пусть и не в начальной его стадии. Дело в том, что Крещение — в отличие от в прямом смысле братских и родственных поляков и чехов, по «византийскому» обряду, означало в цивилизационном, культурном и прежде всего политическом смысле нечто, альтернативное и оппозитивное Европе, «обосабливающее». Русская славянская цивилизация обосабливала себя в этом, собственно, от западнославянской цивилизации, интенсивно христианизирующейся по «католическому» обряду, и в эпоху Средневековья не было ничего, способного послужить более непреодолимым барьером, нежели религиозная идентичность и сопричастность. Какой «выбор Европы и свободы»? Какое отношение имели к нему события тех веков, и какое отношение имеют к нему события украинского настоящего, совершенно противоположные по сути и фактическому характеру? Речь Порошенко лишний раз засвидетельствовала, что «европейский выбор Украины» — только вульгарная идеологема и тоталитарный миф, не имеющие никакого отношения к действительной ценностной ориентации и приверженности украинского общества и политического режима. Публичное и неустанное извержение подобных «а-рациональностей», сопровождаемое подпрыгиванием и «покаркиванием» в духе лучших фашистских или советских митингов, подразумевает развитие в ораторе того слабоумия и ханжества, которое со временем вполне может позволить ему возомнить себя, скажем, фюрером «истинной славянской империи» и «истинного ядра славянского мира» — искоренение из общественного пространства «иноголосия» и всевластие режима, утверждающее себя на почве войны, страха, ненависти и «патриотической истерии», этому поспособствует. Но дело конечно же не в этом — тревожить должен сам факт превращения важнейшего религиозного обряда в замусоленный повод для политического митинга, не более. Ведь речь идет не просто о фактическом святотатстве и осквернении тех ценностей, о которых говорит оглавляющий шествие крест — превращение церкви в политический, зависящий от политического режима институт (а именно этим будет автокефальная церковь и подобным является радение политического режима об автокефалии), и превращение самой религии в идеологическое подспорье политического режима и его манипуляций, есть классический признак фашистских режимов и обществ, включая современную Россию. Собственно — я не знаю ныне ничего, что остановило бы перед употреблением понятия «фашизм» в отношении к украинским общественно-политическим реалиям, предметом дискуссии остается лишь степень и глубина фашизации. Собственно — автокефальная церковь и замысливалась изначально идеологами украинского национализма как политический институт и как инструмент выковки нации в соответствие с принципами, установками и идеалами, заданными национализмом, автокефальная церковь всегда мыслилась не как институт религиозной веры, с которым связаны таинства и глубочайшие установки судьбы и существования человека, а как прежде всего институт националистический и политический. Просто идеологии, зиждущейся на фундаментальной и идентифицирующей «русофобии», принявшей на себя роль «поводыря» и «квинтэссенции самосознания» очень религиозной и традиционной нации, нужна была «своя», «отвечающая нуждам», «карманная» церковь, которая превратила бы пространство религиозного сознания и в поле, и в инструмент идеологических и политических манипуляций. Автокефальная церковь всегда подразумевалась как институт политический и идеологический, не как обитель христианской веры, которую, в православном ли, или в католическом варианте, вообще-то разделяют далеко не только украинцы, а как лоно выковки нации в соответствии с парадигмами самосознания и идентичности, заданными националистической идеологией. Речь идет о националистическом, «карманном» православии, как она шла бы о «карманном католичестве в том случае, если бы, скажем, Франция захотела основать «франко-католичество», «поместную» католическую церковь. Речь идет о создании религиозного института, который фактом и сутью, самой фабулой своего создания, будет поставлен в зависимость от национальных, националистических и политических приоритетов, приводя в зависимость от таковых ключевые морально-ценностные установки и мировоззренческие парадигмы. Как бы не лукавил входящий во вкус украинский дуче, обличая политическую заангажированность московской православной церкви, что конечно же верно, но украинская автокефальная церковь — это по определению церковь на службе у государства и политического режима, у националистической идеологии, а вовсе не у нации как таковой (вопрос о том, а должны ли вообще церковь и вера служить «нации», то есть быть поставлены на службу дилеммам, находящимся на несколько более низком онтологическом и метафизическом уровне, мягко говоря, дискуссионен). Увы — боюсь, не слишком смелым будет предположить, что с амвонов украинских автокефальных церквей будут точно так же сыпаться тезисы об «истинном» и «первичном» славянском православии, как с националистических кафедр сыпятся тезисы о «первославянстве» украинцев и «недославянстве» россиян. А может ли быть, собственно, по-другому в обществе, где институт церкви ставится в зависимость от господствующей и стремящейся определять идентичность нации идеологии, от политического, лояльного этой идеологии режим? Ведь Украина собственно и выстраивается в вихре «еврореволюций» как общество, в котором и политический режим, и церковь, и вообще что-либо, имеют право на существование только в том случае, если произойдет их «вереификация» с позиций националистической идеологии, именно эта идеология претендует быть «пастырем нации» и властителем ее души и ума, представляет собой ее настоящую «религию» и «веру». Нация и ее благо, причем именно так, как национализм понимает таковые — вот «бог» и «совесть», без какой-либо возможности отстаивать с позиций совести и веры то, что противоречит установкам национализма и сформированного на их основе «патриотизма». Так это в «зародыше», в «ядре», заложено в самой «задумке» нации и ее идентичности, и так это обещает быть в качестве реалий и постепенно превращается в реалии. Причем сам факт, что националистическая в основе, но «евролиберальная» по лозунгам и формальной канве власть, взялась за «церковный вопрос», говорит и о том, что в любая сфера общественной жизни так или иначе становится под контроль политического режима и вдохновляющей его идеологии, и о том, что из «задумки» и потенциальной угрозы все это наконец-то превращается в реальность. Ведь очевидно именно в этом случае, что политический, идеологически обоснованный режим, ставит под тотальный контроль все сферы существования общества и страны, в конечном итоге — изъявляет претензии властвовать и над совестью, и над сознанием, и над восприятием и оценкой вещей, то есть речь идет о манипуляциях режима фашистского и тоталитарного, однако с трибун несутся мантры «свобода-европа», и этого достаточно для того, чтобы лживая и осоловевшая толпа давила всякую попытку критически отнестись к происходящему. Чем может стать церковь, в которой над императивами веры и совести стоят идеалы «патриотизма», авторитет и императивы которой поставлены в зависимость от политического режима и господствующей, определяющей действия режима и реалии, националистической идеологии, не хочется и думать — она обещает стать сектой сатанистов, и вопли «Смерть!», доносившиеся вчера из совершающей Крестный ход толпы, могут служить символичным тому подтверждением. В самом деле, есть ли уже сегодня шансы у проповеди, которая разъяснит, что над благом и величием нации возвышается такая христианская ценность, как милосердие к врагу, не говоря уже о такой христианской и евролиберальной ценности, как терпимости к оппоненту? Увы, ответ очевиден — толпа захрипит «нам такой церкви и такого попа не надо!», а судьба Надежды Савченко может служить ответом не предполагаемым, а фактическим. Партия Христианских демократов на выборах в Италии 46 года, когда существовала реальная угроза победы коммунистической и сталинистской партии, выпустила получивший огромную популярность плакат, на котором был нарисован человек в камере для голосования, и над ним надпись — «Сталин не видит тебя здесь, но бог видит». Украина идет дальше учителей — она желает иметь своего, «карманного» национального бога и «свою», «национальную» совесть, она желает получить национальную, политически и националистически лояльную церковь, которая позволит контролировать умы и совесть граждан куда надежнее, нежели любая пропаганда и самое изощренное националистическое и идеологическое воспитание. Риторика о «враге», «щупальцах» и «происках» врага, которую президент Порошенко позволил себе вчера на церемонии Крестного Хода — дуче не объяснили, что религиозное таинство не есть политический митинг и совершить подобное, означает совершить такое же святотатство, как войти с заряженным оружием в храм или заняться в храме любовью — при всей ее кажущейся несомненности, на самом деле скрывает фашистские по сути манипуляции, призванные лишать права на голос и существование всякое оппонирование. Кроме того, вместе с подобной, оскверняющей церемонию наглостью, становится очевидным, что фашистский режим в Украине уже давно вышел из его начальной стадии и лояльной ему социальной массой, при возвышенной патетике лозунгов, могут владеть самые разрушительные аффекты. Всякая попытка утверждать, что есть ценности более высокие и приоритетные, нежели «нация и ее благо», чем то, что ныне, в конкретных обстоятельствах, называет «ценностями» и «моралью» патриотическая экзальтация толпы, обречена на провал — вопрос об «автокефалии» и вытеснении из Украины Церкви Московского Патриархата, говорит именно об этом. Собственно — этот репрессивный и давно выношенный акт, говорит о принципиальном отказе от диалога, восприятия оппонирования и достижения согласия с чем-то «иным», о превращении Украины в общественно-политическую реальность, в которой возможно только «одно» и «единое для всех», и только «одно» может доминировать и иметь право на существование, то есть — в реальность тоталитарную. «Над всем» в этой стране — над «верой» и «богом», над совестью и разумом, обещают быть даже не нация и ее благо, а национализм и то, как он понимает «благо нации», ценности всякого «истинного украинца» и «мораль». Когда спорят о преимуществах и недостатках автокефалии, забывают о том, что Украина более века назад задумана, и ныне интенсивно выстраивается как нация, единственной и истинной «религией», «церковью» и «верой» которой является идеология национализма, идентичность которой определяется лояльностью этой идеологии и уровнями «исповедания» таковой, а потому — как общность, в ее принципах тоталитарная. В отношении к идеологии национализма, являющей собой истинную и единственную «национальную веру» и задуманной в таком качестве, вера и церковь христианская могут быть, собственно, только чем-то «карманным», изначально поставленным на службу «нуждам» и «задачам», а потому — увы — отдающим «сатанизмом», как отдает им все, что безоговорочно поставлено на службу идеологии, политическому режиму и продиктованным таковыми целям. Священник, который рискнет «божьим именем» и «авторитетом священного писания» требовать чего-то другого, нежели требуют «свитки» бандеровских кликуш, обречен в лучшем случае потерять паству, а в худшем — сан, этой стране не нужна «вера», в которой что-то может быть выше «нации» и «патриотизма», точнее — выше национализма и того, как эта идеология трактует и понимает означенное. Собственно — в этом и состоит борьба за автокефальную церковь, которая обещает превратиться в неотъемлемый, структурный институт украинского фашизма, и самое страшное том, что современные кликуши, орудующие под лозунгами «евролиберализма», на полном серьезе считают, что в условиях «интеграции в Европу» и первой трети 21 века, это и вправду возможно. Ведь весь карнавал «еврореволюций» на самом деле означает лишь последовательное утверждение националистической идеологии в качестве фундамента существования, идентичности и самосознания нации, «высшего мерила» того, что внутри нации и ее общественно-политического пространства имеет право на существование, или не имеет. Торжество национализма, выпестованной этой идеологией модели нации, ее самосознания и идентичности — вот, что означает на самом деле движение «евровыбора» и последовательно реализующие таковое «революции», эманацией этого явлется сама идея «евровыбора». Ведь за громкими лозунгами и утверждениями о приверженности общества, вследствие его «цивилизационных» корней, европейским свободам и ценностям, разрешаются дилеммы и вопросы совершенно иного рода — исконно националистические и антагонистичные декларируемым ценностям. Да по-другому и не могло быть — европейски состоятельное и совершенное общество, возможно строить вне какой-либо формальной сопричастности политическим структурам ЕС, и главным в движении «евровыбора», конечно же, было не реальное строительство общества в духе европейских ценностей, а требование формального вхождения Украины в структуры ЕС, которое реализовало бы параноидальное «противостояние с Россией» и определенным образом разрешило бы внутреннеукраинский конфликт идентичностей и отсутствие согласия между теми частями украинской нации, модель идентичности и самосознания которых различна. Собственно — интересовали не «европейские ценности», реализованные в практике общественно-политического строительства, а чисто политическая возможность для страны стать сопричастной антироссийским блокам и превратить паранаоидальное, залегающее в фундаменте националистического сознания «противостояние с Россией», в настоящее и будущее страны. Увы — та модель национального самосознания и национальной идентичности, которая сформирована на основе идеологии национализма, будучи моделью тоталитарной, фашистской, совершенно очевидно пронизана параноидальностью и «бинарностью» навязываемого нации сознания. Собственно, не должно быть иллюзий — под фабулой «евровыбора» пришла к реинкарнации и гегемонии та же параноидальная, «бинарная» реальность фашистского и тоталитарного сознания, которая торжествовала в истоках идеологии «обновленного» украинского национализма. Увы — если смотреть безжалостно трезво, то все события Майдана напоминают истерический, ураганно развившийся приступ «русофобии» и настойчивую, истеричную же попытку «искать спасения от «руки Кремля» в «бастионах Евросоюза»», получив немедленное (!) вхождение в стуркутры оного. Ведь с площадок Майдна раздавалось требование именно немедленного вхождения, причем раздавалось неоднократно, обосновываемое разворачивающейся жесткостью мер, принимаемых режимом против протестов и акций, не удовлетворение которого вызвало бурю возмущения и разочарования. За всем этим, собственно, можно и должно было прочитать одно — истерический вопль «спасите нас от Москвы!», что-то наподобие печально известного «русские идут!». В самом деле — все события были похожи на ураганно развившийся (или «разогретый») приступ общественной паники и застарелого психоза, «наскоро» обрамленный лозунгами о «борьбе с коррупцией» — в которой «либерально ориентированная» часть общества была замешана так же, как и «пророссийски ориентированная» — и «стремлении к европейским ценностям», последовательное пренебрежение которыми «евролиберальный» режим демонстрирует более, нежели режим свергнутый. В облике «евровыбора» предстает лишь тоталитарный, националистический по истокам миф, вокруг которого, как и вокруг идеологии национализма в целом, созидается тоталитарная, антилиберальная общественно-политическая система и национальная общность, спаянная патриотической экзальтацией и истерией, изощренными манипуляциями пропаганды. Нацию, ее сознание и ощущение себя, ее идентичность, откровенно созидают на классической, берущей истоки в историческом торжестве тоталитаризма, парадигме «экзистенциального», «эсхатологического» противостояния внешней угрозе — точно так же, как эти попытки предпринимались 150, 100, 80 и т. д. лет назад, «русофобия» и «бинарность», «параноидальность» и «тоталитарность» — вот то единственное, что реально восторжествовало под лозунгами борьбы за «европу-свободу». Отсюда — из «русофобии» и ее радикального обострения — вся патетика «евровыбора», «исконной европейской сопричастности», «возвращения в цивилизационный дом» и т.д., все события Майдана носили характер совершенно а-рациональный, напоминающий овладевший массой и совершенно не контролируемый ею аффект, лишь обрамленный в высокие лозунги о «ценностях», к которым общество де факто отношения не имело и не имеет. Увы — идея «евровыбора» на поверку оказалась лишь конкретно исторической эманацией парадигм и установок украинского национализма, его взгляда на нацию — не более, вместе с ней и под ее «сенью», национализм пришел к тотальной гегемонии на общенациональном пространстве — изначально заложенной в претензиях этой идеологии и этого движения. Национализм — вот, что призвано быть единственной «церковью», «религией» и «верой» в пространстве нации и страны, идеология национализма, собственно, изначально и позиционировала себя в качестве «идентифицирующей» нацию «веры», в качестве «квинтэссенции» национального духа, основания идентичности и самосознания нации. Эта идеология в самых истоках своего возникновения видела себя в качестве «пастыря» и «поводыря» нации, сама нация — увы — мыслилась в ней по сути как тоталитарная секта, идентичность которой определяется «лояльностью» и «сопричастностью» этой идеологии, уровнями ее «исповедания», фактически — как общность, тоталитарная в способе и принципах идентичности. Еще раньше, нежели термин «фашизм» и феномен фашизма стали фигурировать в общественно-политических реалиях Европы, украинский национализм репрезентовал классически фашистскую модель сознания и общества — модель нации, квинтэссенцией «духа», «самосознания» и «воли к существованию» которой является определенная идеология, персонализированная в пантеоне политических лидеров и политической структуре, идентичность которой определяется «исповеданием» этой идеологии, лояльностью идеологии и воплощающей таковую политической силе. В этом плане, всякая «национальная», «поместная» церковь, может быть только институтом националистическим и политическим, изначально поставленным в зависимость от политических и идеологических, продиктованных национализмом приоритетов. Требование «автокефалии» — это, собственно, требование «карманной» церкви и веры, изначально и по сути поставленной на службу нуждам политическим и националистическим, морально-ценностные установки которой поставлены в сущностную зависимость от националистических, идеологических и политических приоритетов. Автокефальная церковь — это требование «своей», «националистической и так сказать «патриотической» церкви, проповедующей то, что «нужно» и «желают слышать», насаждающей «национальную» мораль и «национальную» святость, придающей моральным императивам и ценностям «национальное» понимание и «национальную» трактовку. От перспективы получить подобную церковь и мораль охватывает дрожь — «моральным» и «императивным» в ней может оказаться то, что в той же мере политически лояльно и целесообразно, идеологически продиктовано и заангажированно, в которой нечеловечно. Моральным и «святым» обещает стать лишь то, что «патриотично», «националистично» и «политически лояльно», к примеру — убийство оппонента или несогласного, потому что он «внутренний враг», «враг нации и ее идеалов» и тому подобное. О том, чем может стать «национальная», «патриотическая» и «политическая» мораль, высшей ценностью преследующая «благо нации», а не ценности совести, ценности экзистенциальные и персоналистические, поднимающая нацию и государство «над всем» — давно и хорошо известно: «благим» в этой морали может оказаться то, что обычно входит в список нечеловечного и «смертельных грехов». Увы — автокефальная украинская церковь обещает стать существенным и быть может знаковым институтом украинского фашизма, собственно — она всегда и изначально заявляла о себе как о институте национализма, то есть институте не столько религиозном, сколько политическом и идеологическом, и еще раз повторимся хорошо известно, чем в конечном итоге может оказаться «почвенническая» и «патриотическая», «политическая» и «национальная» мораль, церковь, вера и т. д. Патриарх Филарет совершенно очевидно был не столько деятелем религиозным и церковным, сколько деятелем национализма в церковном сане, облеченным церковными полномочиями — этого, собственно, никто и не отрицает, именно этим он был «ценен» и интересен его пастве, просто на полном серьезе считается, что это «хорошо» и так и должно быть. В Украине вообще все должно и может быть только «патриотично» и «националистично», лишь в этой мере имеет право на существование — в этом очевидная и в общем страшная по сути и в перспективах истина. Увы — украинская автокефальная церковь обещает быть церковью «корчинских», дочерним предприятием марки под названием «национализм», штампующей «корчинских» в качестве «патриотов», «настоящих детей родины», «истинных и сознательных украинцев». Собственно — ющенковский идеал Соборной Украины с автокефальной церковью (лишь озвученный Ющенко, выпестованный многими и задолго до него) представляет собой идеала страны, превращенной в вотчину национализма и отданной в его всецелое ведение, выстраиваемой на основе тоталитарной и единообразной модели национальной идентичности, из которой искоренены не просто «другое» и «оппонирующее», а сама возможность их «прорастания» внутри общественно-политической системы. То, что националист Ющенко, использовал дарованный ему волной народных протестов мандат не для попытки реального построения общества в соответствии с европейскими ценностями, в для реализации националистических иллюзий и достижения формального политического членства страны в определенных структурах как средства таковой — его грех и его ответственность перед судом времени. Уже сейчас на Украине трудно представить себе и церковь, и вообще что-либо, вне соответствия установкам национализма и идеалам «патриотизма», точнее — тому, что националистическая идеология определяет и понимает как таковое. Естественно, что окончательное «замыкание» этого общественно-политического и идеологического пространства, будет служить радикальному и необратимому ухудшению ситуации со всеми мыслимыми последствиями. Говоря метафорически — один «бог» знает, какие «черти» заведутся в этом «омуте», исторические прецеденты позволяют лишь предполагать. Уже сейчас автокефальная церковь заявляет о себе не как о церкви собственно христианских ценностей, а как церкви «крестопоходной», бряцающей «оружием», «воинственностью» и «идеалами патриотизма», институте не религиозном, а исключительно политическом и националистическом. Ведь сам процесс «изгнания» из пределов Украины церкви МП — именно об этом идет речь, когда она идет про «автокефалию» — означает «красную карточку» и «опущенный вниз палец», показанные всякому «другому», «оппонирующему» и «разному», «инакомыслящему» и «иноголосному». Речь скорее всего будет идти о неком «филиале национализма», о его экспорте в несколько иную, но родственную по характеру деятельности и влияния на общество область. Уже сейчас насаждается безоговорочная установка — «наши», «патриоты» и «истинные украинцы» ходят только в церковь Киевского Патриархата, религиозная идентичность с Киевским Патриархатом, тождественна политической и националистической лояльности, «патриотической» идентичности и «нашести», все остальные — «враги», «пятая колонна», «прислужники врагов» и т. д. Увы — церковь Киевского Патриархата превращают именно в это — в идеологический и политический инструмент, в районное отделение политической партии, именно так она замысливается и для этого предназначается. Эта церковь обещает нести с собой «патриотическую веру» и «патриотическую мораль» под «иконками в балаклавах» — то есть, оставим иллюзии, фашистский настрой массы и фашистские манипуляции режима и идеологии, «политическую» и «политически легитимную» мораль. Об этом говорит уже один факт того, что политический режим Порошенко превратил таинство Крестного Хода в политический и пропагандистский митинг, подчиненный сугубо политическим целям, на котором, под сенью несомых крестов, звучали слова «смерть», «враг»и «агрессор», последовательно и экзальтированно разжигалась параноидальная ненависть и вражда, причем разжигалась тем политиком-олигархом, предприятия которого и поныне процветают на территории страны агрессора и платят там налоги. Ведь сама попытка изгнать из украинской жизни Церковь МП, представить ее как «внутреннего врага» и «пятую колонну», как «щупальца» и «агента» врага «внешнего» — это не просто классическая политическая манипуляция фашистско-тоталитарного толка, совершающаяся под шум патриотической экзальтации массы, под предельное разведение в сознании социальной массы «бинарных» категорий «света» и «тьмы», «нашего» и «вражеского», «добра» и «зла» и т. д. Речь идет о реализации той ультратоталитарности, которая изначально была присуща якобы «евролиберальному» движению и «либеральной» общественно-политической парадигме. Речь идет о принципиальном неприятии и отторжении всякого «иного» и «оппонирующего», о пресечении всякого диалога и оппонирования внутри общественно-политической системы, о искоренении какого-либо места для «иного», «оппонирующего» и «несогласного» внутри общественно-политической системы — в ней, предполагается, есть место только для «одного» и «нашего», для политически и идеологически «лояльного», для окутанного облаком патриотической экзальтации, за которым исторически скрывался всегда лишь утверждающий себя фашизм. Речь идет о том, что это отторжение, искоренение и неприятие «иного» и «оппонирующего», было изначально заложено в событиях и оформляющей их парадигме, изначально заявляло о себе практически на всех уровнях. Один из «икононосных» интервьюируемых на Крестном Ходу КП, уже сейчас, до получения автокефалии, с удовольствием делился установками, что «патриоты», «наши» и «истинные» украинцы ходят только под крестами Киевского Патриархата, паства «иного» патриархата — «враги» и «пособники врагов», «другому патриархату в Украине места быть не может и не должно, СБУ давно разоблачила деятельность этого «другого» и т. д. — все это было сказано в движении Крестного Хода и несении иконы — с «воинами в балаклавах». Особенно примечательно упоминание в этом религиозном процессе и таинстве СБУ — подобное придает сакральности действу и духовно-религиозной высоты окутывающим оное настроениям. Речь идет, во-первых — о планомерно развязанной режимом фашисткой пропаганде с четко проставленными акцентами «свет-тьма», «добро-зло», «наши-чужие» и «патриоты-враги», а во-вторых — о религиозном институте, задуманном как институт политический и в таком качестве «интересующем» и «волнующем» общество. Уже сейчас речь идет о церкви, которая утверждает себя через религиозный раскол или настроения и тенденции такового, через политическое, происходящее при пособничестве политического режима, разжигание религиозно-конфессиональной и национальной вражды. И тот факт, что это происходит без откровенных прокламаций с амвонов, что всю «грязную работу» делают сам политический режим и средства его пропаганды, никоим образом не изменяет сути происходящего и той очевидности, что именно так утверждается общенациональная гегемония этого религиозного института, без внятных протестов или замечаний такового относительно средств. Этим — сказано все. Речь идет о том, что политический режим намеревается поставить под тотальный контроль такую сферу существования общества, как религия и церковь, то есть наиболее радикально искореняет в общественном пространстве поле какого-либо «оппонирования» себе, область и истоки возможного «несогласия» или возможной «альтернативности» во взгляде на реалии и их оценке. То есть — речь идет о классических манипуляциях классического тоталитарного режима, входящего во вкус и предъявляющего в качестве условия своего существования весьма серьезные претензии. Осоловевшая патриотическая толпа кричит — «это хорошо», «так и надо», то есть «хорошо», чтобы все было «по-нашему», «патриотично» и «лояльно», чтобы «сгинуло все иное», но она забывает, что гегемония «одного» и «нашего» под сенью действий и манипуляций политического режима, при вымертвлении «другого» и «оппонирующего» — это и есть фашизм, тоталитаризм, что свобода — это не безраздельная гегемония «одного», политически и национально «лояльного», а культура сосуществования «разного» в рамках одной общественно-политической системы, культура общественного диалога и оппонирования. Позиция такова — хорошо, чтобы не осталось ничего «вражеского» и «непатриотичного», то есть «другого», «оппонирующего», «несогласного», «иначе мыслящего и видящего», но это — увы — и есть фашизм, тоталитаризм, какими «благородными» лозунгами он не был бы обрамлен, под какими бы флагами себя не утверждал. Всегда фашистские режимы и созданные на их основе тоталитарные общества помечают категорией «вражеского» — при максимальной патриотической экзальтации, при дыхании «ангела света и истины» над скандирующей толпой — именно «другое», «несогласное» и «оппонирующее», пресекая и вымертвляя таким образом саму их возможность, собственно — это и есть фашизм. Все дело в том, что под видом борьбы с «вражеским» и «не-патриотичным», на самом деле в обществе искореняется всякое «другое» и «оппонирующее, «политически не лояльное», причем совершенно откровенно, а значит — речь идет о процессах фашистско-тоталитарного толка. Речь идет о политическом режиме, об общественно-политической парадигме и стоящих за таковой силах, которые изначально заявили о себе как о стороне «абсолютной и несомненной правоты», то есть как о стороне общественных и политических процессов, не доступной оппонированию и исключающей оппонирование в принципе, возможность оппонирования была упреждена ими в самом начале их утверждения у власти и как таковой «фабулой» этого утверждения. Вся риторика «патриотизма», «света цивилизации», «борьбы за достоинство, свободу и свет» и прочее, в конечном итоге и с самого начала были заведена лишь для того, чтобы задавить оппонирование и обрести в этом точки опоры, вытеснить оппонирование в область предельно негативных, «бинарных» категорий, говоря метафорически — чтобы застигнутые за делом воришки, почувствовали себя «право имеющими» вершить закон и диктовать «моральные нормы». То есть — речь с самого начала шла об исключительной тоталитарности этой парадигмы, стоящих за ней сил и несущего ее на хоругвях режима, о формировании тоталитарной общественно-политической системы, в которой оппонирование упреждено, искоренено как возможность и вытеснено в область предельно негативных, «бинарных» категорий — «враг внешний и внутренний», «ассимилянты» и «пособники тоталитаризма», «пятая колонна» и т. д. Речь идет о том, что не-лояльность политическому режиму и несомой им общественно-политической парадигме — то есть стороне «абсолютной правоты» — приравнивается к «предательству», «враждебной позиции», «непатриотизму» и т.д., то есть — налицо откровенная тоталитарность режима и фашизация общественно-политической системы. Помилуйте — граждане и представляемая ими «другая» часть общества, имеют право скептически относиться к идее «евроинтеграции» или занимать позиции «полиинтеграции», они могут быть сторонниками «двуязычия», они имеют полное право пытаться воздействовать на политическую и общественную систему путем выборов и представляющих их интересы политиков — в этом нет ничего «крамольного» и «хулительного», ничего «враждебного» и «предательского»! В утверждении обратного заключено откровенно фашистское и тоталитарное пресечение фундаментальных общественно-политических свобод! Речь идет о том, что политический режим, не просто вознесший «либерализм» и «евроинтеграцию» на хоругви, а откровенно «сакрализовавший» их как парадигму, на самом деле утверждал себя изначально как режим тоталитарный и репрессивный, а-диалогичный и нацеленный на пресечение и вымертвления всякого «оппонирования» и «несогласия», то есть преследующий анти либеральные цели! Все это было с самого начала, в самой парадигме и фундаментальных установках режима, в его отношении к оппонированию — вне какой-либо связи с трагическими событиями, говоря метафорически — «пуля в лоб» во имя «свободы» и «справедливости». Речь идет о режиме, который панически, вплоть до откровенного скатывания в тоталитаризм и репрессии, боится — внимание — демократической смены или коррекции навязанного им стране и нации курса (в его риторике это называется «реванш» и «реваншизм»), укрепляет свои позиции, привлекая на свою сторону «патриотически» экзальтированную и распаленную толпу, готовую растоптать всякий голос инакомыслия и оппонирования, то есть — речь идет о режиме фашистском, у этого нет иного определения! Граждане имеют право быть «консерваторами», а не «либералами» и «реформаторами», они имеют полное право отстаивать свои убеждения, интересы и позиции законными процедурами, вне опасности быть обвиненными в «предательстве», «враждебности», «непатриотизме» или «гражданской неполноценности»! В этом и состоит суть общественной свободы, однако «евролиберальным» фашистам просто забыли объяснить об этом. Режим, который приравнивает скепсис и оппонирование к «предательству» и «враждебной позиции» — это режим фашистский и тоталитарный, так это было, так это есть, так это будет всегда. Речь идет о тоталитарном режиме, утверждающем себя через пресечение всякой возможности оппонирования, который использует «патриотическую» риторику лишь для того, чтобы задавить оппонирование и законное противодействие, вытеснить таковые в область «морально негативного», с самого начала «сакрализовал себя», обложив себя бастионами «революционной мифологии». Речь идет о тоталитаризме, увы. С самого начала определенные общественные силы и несомая ими парадигма «развития общества», объявили себя стороной «света» и «абсолютной правоты», олицетворением «патриотизма» и «национального духа», а потому — той стороной общественных процессов, в отношении к которой всякое оппонирование исключено и попросту «преступно», является «враждебным» для нации как таковой актом, интересы определенных общественно-политических сил и групп, были отождествлены с интересами и благом страны и общества в целом, «оппонирование» им — с посягательством «на общество, нацию и страну». То есть — речь идет о тоталитаризме и фашизме, в утверждении которого где-то даже знаковым моментом становится «битва за автокефалию». Дело даже не в том, что подобная церковь, в смысле религиозном обещает быть чем-то откровенно «профанирующим», напоминающим то ли «чпм», то ли районное отделение какой-то праворадикальной партии — иконка с метателями камней в балаклавах на вчерашнем Крестном Ходу, является наглядным тому подтверждением. Дело не в том, что моральные и метафизические дилеммы веры, обещают быть низведенными до дилемм националистической идеологии и распаленного ею патриотического экстаза толпы, и с ними же отождествленными. Дело не в том, что вера и церковь становятся здесь чем-то «карманным» и вполне себе «игрушечным», напоминающим «карнавал» и полностью зависимым от манипуляций политического режима, предназначенным для нужд режима и удовлетворения страстей социальной массы. Дело в том, что она обещает быть институтом по сути политическим и националистическим, политически и идеологически заангажированным, поставленным на службу насущным политическим и идеологическим целям, то есть — структурным и несущим элементом фашистского режима и фашисткой общественно-политической системы. Ведь стремление политизировать такую сферу общественного существования, как религия, точнее — превратить ее в поле политических манипуляций и тотально подконтрольный идеологии и политическом режиму общественный институт, является классическим признаком фашистского и тоталитарного режима. Дело в том, что подобная церковь обещает стать лоном выковки «политической», «националистической» и «патриотической» морали, со всем тем, что это всегда означает, то есть фашистской и тоталитарной, основанной на политической и идеологической «лояльности» морали. Уже сейчас в Украине не приемлема церковь, императивы которой могут расходиться с целями и установками политического режима, настроениями патриотической толпы и фундаментальными парадигмами господствующей идеологии — собственно, «битва за автокефалию» вскрывает именно это, фактическое положение вещей. Фактически — не мыслимо и «враждебно» то, что «иноголосно», «оппозиционно» и «оппонирует», во взгляде на вещи «инаково». Однако — религия в принципе формирует нарративы и императивы, куда более фундаментальные в отношении к существованию общества и отдельного человека, нежели насущные цели режима или настроения разогретой режимом социальной массы, и которые вовсе не должны таковым соответствовать и таковые удовлетворять. Те дилеммы существования общества и человека, к которым как институт культуры и общества, обращены религия и церковь, несомненно и значительно возвышаются над насущными и тактическими целями политического режима, над установками господствующей вместе с ним идеологии, над настроениями лояльной социальной массы. Так что же будет после победных шагов «томаса» по киевским мостовым? Уже сейчас экзальтированная толпа «патриотов» на Крестном Ходу, точно знающая, где «добро и зло», «свет и мрак», «враг и свой», вызывает ощущение шока и мурашек по коже, ее готовности при необходимости кричать «распни» и «сожги», и еще более радикальное ощущение того, что вот именно так, настолько «благообразно» и «экзальтированно», выглядит фашизм в его самых простых, социальных и обыденных проявлениях. А что же будет далее? К сожалению, практически нет сомнений, что подобная церковь превратит «веру» в поле разжигания именно национальной, политической вражды и ненависти, в такое же поле «идентифицирующего», обосновывающего национальное самосознание и самоощущение «противостояния с Москвой», в которое превращают политику, идеологию и страну в целом. Собственно — национализм и его установки, национализм не как определенный «ментальный» настрой массы, а как тоталитарная идеология со своим пантеоном божков, претендующая служить основанием национальной идентичности, вырисовывается в «евроориентированной» Украины как «высшее мерило» чего-либо, самого права на существование чего- либо в пространстве нации, речь идет о «жречестве» и «клире» национального духа, в отношении к которому клир православный может единственно лишь ходить в «служках». Ведь все «революции» последовательно говорят лишь об одном — в Украине не имеет права на существование то, что противоречит фундаментальным установкам национализма, что именно он претендует на роль «пастыря», истинной «религии» и «церкви» — последствия последней «революции» говорят об этом в особенности. Национализм и его установки — вот, что «правит бал», определяет «добро» и «зло», поднимает или опускает «палец». Все это в конечном итоге говорит о том, что «евролиберальная» Украина на деле выстраивает себя как общность исключительно тоталитарная и фундаменталистская. Христианству как таковому, а в особенности — православному христианству, как ни что иное свойственна идея автономности веры и совести от власти и политических реалий, свободы как не-подчинении власти с позиций совести, как «бунта совести». Увы — «правильное укроправославие» обещает стать институтом, целиком и полностью зависимым от идеологии и власти, в котором установки фашистской националистической идеологии определяют то, что «морально» или «аморально», саму совесть человека. «Битва за автокефалию» говорит прежде всего о том, что украинскому национализму и фашизму нужна «своя», «карманная», целиком и полностью поставленная в зависимость от идеологии и политических реалий церковь, в рамках которой националистическое начало бы сращиваться с «религиозным» и «сакральным», которая послужила бы формированию нации как общности фундаменталистской — «монолитной» и «единой» Чем может оказаться сплав тоталитарной и фундаменталистской идеологии с церковью, целиком и полностью поставленной от нее и ее установок в зависимость, манипулирующей категориями «сакрального», «религиозного», «морального» и т.д., остается только догадываться. Автокефальная церковь изначально и замысливалась «союзницей» национализма как идеологии и политического движения в деле «выковки нации» в соответствии с ее «самосознанием» и продиктованной национализмом моделью идентичности — де факто это обещает формирование общности фундаменталистской и тоталитарной. К сожалению, под громыханием «евролиберальных» лозунгов, не желают видеть и сознавать того очевидного, что единственным, что действительно торжествует и укрепляет свои позиции во всех «революционных» преобразованиях и потрясениях, является национализм. Собственно — в «националистической» модели самосознания и идентичности (а именно она де факто торжествует под лозунгами «евровыбора» и в «вихрях революций»), «нация» подразумевается и выстраивается как общность тоталитарная и фундаменталистская, идентичность которой определяется «исповеданием» националистической идеологии и «лояльностью» ей, в которой именно эта идеология является истинной «религией» и «верой», «церковью» и «моралью», «высшим мерилом» чего-либо — тем, что обосновывает и «идентифицирует» национальное существование. Украинский национализм в самых своих истоках позиционировал себя в качестве того, что тождественно духу и самосознанию нации, ее воле к существованию, то есть — откровенно претендовал на роль «пастыря нации», истинной и единственной «религии», «церкви» и «веры», исповедание которой обосновывает и «идентифицирует» национальное существование. Речь идет о идеологии, которая позиционировала себя в качестве «квинтэссенции» национального духа и основания национального существования и самосознания, «исповедание» которой утверждалось в качестве критерия национальной идентичности и общества в целом, и отдельного человека, то есть — в конечном итоге о формировании общности, в способе ее идентичности тоталитарной и фундаменталистской. В этой модели «нация» уподобляется тоталитарной секте, ощущающей и идентифицирующей себя на основе исповедания «единых», тоталитарных форм сознания, националистическая идеология выступает в структуре подобной общности основанием ее существования, самосознания и идентичности, единственной и истинной «верой» и «церковью». Естественно, что в структуре подобной по характеру идентичности и самосознания общности, собственно религия и церковь могут играть лишь роль служебную и соподчиненную, ведь украинский национализм — это не просто идеология и движение, а совершенно очевидно религия со своим «декалогом», «пантеоном богов» и «культом», «исповедание» которой мыслится тем, что единственно дает право и возможность нации ощущать и идентифицировать себя. Национализм, собственно, очень быстро и начал позиционировать себя в качестве «религии», то есть «сакральной» и «тоталитарной» формы сознания, призванной довлеть над существованием, поступками, сознанием и моралью как общества, так и отдельного человека. Ведь совершенно не случайно и символично появление знаменитого, высеченного на каменной скрижали «декалога националиста», в котором «нация» и ее «благо», идеология и движение, интересы и цели таковых поднимаются «над всем», даже над собственно религиозными ценностями и установками церкви. Как и всякая тоталитарная и фашистская идеология 30-х, «обновленный украинский национализм» претендует на роль «пастыря» и «властителя умов и душ», он посягает довлеть над сознанием, совесть, поступками и существованием человека, быть его «сущностью» и определять таковую, всецело подчинять человека, он откровенно «конкурирует» в этом с религией и бросает религии «вызов». Фактически — украинский национализм стремился и стремится к такому же тотальному довлению над человеком, к той же роли «властителя совести, души и ума» человека, своеобразного «горнила», в котором «выплавляют» и формируют человека в соответствии с довлением над ним социальной и политической среды, как и неустанно проклинаемый им советский режим и коммунизм. Собственно — уже в самих претензиях к написанию «нового декалога», заключена по истине символическая тоталитарность, вскрывающая сущность этой идеологии и этого движения, в сопряженности с «религиозным вопросом» — нечто «сатанинское», ибо «политическое» и «земное» заявляет о тех же претензиях на власть над «совестью, умом и душой» человека, право на которые имеет только «церковное», «сакральное» и «религиозное». Зададимся вопросом — а чем может оказаться собственно церковь, поставленная на службу этом «фундаментальному институту» национального существования и сознания? Общество, выстроенное на основах и принципах национализма, обещает оказаться тем же, чем было всякое тоталитарное общество 20 века, выстроенное на основе довлеющей идеологии, подменившей собой «религию» и «церковь», то есть на принципах идеологического фундаментализма. Как всякая политическая идеология фашистского толка, национализм стремиться быть «совестью, умом, и душой» человека, то есть тотально довлеть над отдельным человеком и обществом в целом. А что же делать — зададимся вопросом — если, к примеру, ценности веры, такие как «любовь» «прощение», «согласие» и «мир», личность и жизнь отдельного человека, если те экзистенциальные ценности, на страже которых всегда стоит совесть человека и в той или иной мере — религия, вступают в противоречие с «благом нации», установками идеологии, приказами политических вождей или патриотической экзальтацией толпы? Ответ дается очевидный — выше «нации» и ее «блага» ничего быть не может, национализм предстает здесь не просто как тоталитарная и фашистская, а как глубоко архаичная, «родовая», антиэкзистенциальная и антиперсоналистическая форма сознания, в известном смысле — учитывая глубокую экзистенциальность христианского сознания — антихристианская. Ценности веры могут быть собственно «ценностями» лишь постольку, поскольку они согласуются с теми ценностями и установками, которые задает национализм, ценности «родовые» и «национальные», «социальные» и «политические» стоят «над всем». В известной мере — речь идет о классическом «сатанизме» (если использовать категории религиозного сознания), которым являлись все тоталитарные формы общественного и политического сознания в 20 веке, подразумевавшие тотальное довление идеологии, обоснованного ею политического режима и сформированной таковыми социальной среды, над отдельным человеком, довление ценностей «социальных», «родовых» и «политических» над ценностями экзистенциальными, диктуемыми совестью. Увы — именно в «декалоге» национализм позиционирует себя как «религию», заявляет претензии на тотальное довление над человеком, его сознанием и ценностным миром, всеми аспектами и сторонами его существования, то есть раскрывает тоталитарность и фундаментализм в качестве формы сознания. Речь идет о форме сознания, в котором национальное и политическое становится «сакральным», становится идолом, власть которого низлагает ценности экзистенциальные, ценности духа и совести. Речь идет о форме сознания, в которой национальное, идеологическое и политическое в той же мере становится чем-то «единым» и «сакральным» в которой тоталитарным. Фактически — рефлексии предстает идеологический фундаментализм как тоталитарная форма общественно-политического существования, пришедшая на смену фундаментализму религиозному как доминирующей в течение тысячелетий форме тоталитарного общественного существования. Речь идет об очень характерной для истории и обществ 20 века тоталитарной форме политического сознания, подобной «религии» в смысле «культа» и «сакрализации», стремления к тотальному довлению над «совестью, умом и душой» как отдельного человека, так и в целом общества, а в этом качестве — стремящейся выступать основанием тоталитарного общественного существования. Речь идет о тех «сатанинских» культах, которыми фактически были политические идеологии 20 века — основания тоталитарных обществ и тоталитарных форм сознания, стремившиеся к тотальному довлению над обществом и человеком, утверждавшие приоритет ценностей «политических» и «национальных», ценностей социальной повседневности, над ценностями духа и совести, ценностями экзистенциальными. Речь идет о тоталитарных «культах» — «коммунизме», «нацизме», «украинском национализме» и т.д., которые в известном смысле были культом и религией нигилизма, воплощали власть над человеком эпохи отрицания и пустоты, «типическую» и всеохватывающую обесцененность в реалиях эпохи экзистенциального. Речь идет о тоталитарных формах общественного и политического сознания как неких «сатанинских культах», в которых ценность единичного и экзистенциального де факто превращалась в «ничто». Речь идет об идеологиях, о формах политического, общественного и национального сознания, превратившихся в «тоталитарные культы», в некое подобие «религии», в то, что стремится к тотальному довлению над человеком и обществом в самых разных сторонах их существования, в истории 20 века выступивших в качестве оснований тоталитарного общественного существования. В случае с украинским национализмом, речь идет об ульратоталитарной форме сознания, об идеологии, предназначающей себя обосновать существование, идентичность и самосознание национальной общности, которая по этой же причине обречена стать общностью фундаменталистской и тоталитарной. Фактически — речь идет об идеологии, обещающей превратить национальную общность во всем ее многообразии в «тоталитарную секту», идентифицирующую себя на основе исповедания «единых форм сознания». Если речь идет о идеологии, которая превращается в «культ» и претендует на статус «религии» и «непререкаемого морально-ценностного авторитета», на тотальную власть над совестью, душой и умом человека и в целом общества, то речь идет об ультратоталитарной форме сознания. В принципе — возможно было бы даже не знакомиться с содержанием «нового декалога», достаточно одного факта его появления, заявленных в таковом претензий политической идеологии на то, чтобы «конкурировать» с религией в борьбе за власть над умом, совестью, «душой», поступками и в целом существованием человека, оспорить эту власть. При этом — со всем смехотворно ханжеским и лживым стремлении украинского национализма позиционировать себя как «борца со всемирным тоталитаризмом», речь на деле идет о «подходе», классическом для тоталитарных обществ, режимов и идеологий 20 века, в частности — для заклятого врага национализма в лице «коммунизма» и «советского режима». Если речь идет о идеологии, которая позиционирует себя в качестве «квинтэссенции национального духа», видит свое «исповедание» и «лояльность» себе в качестве основания идентичности, существования и самосознания национальной общности, превращая таким образом нацию в «тоталитарную секту», в общность тоталитарную и фундаменталистскую, то речь идет о ультратоталитарной форме сознания. Если речь идет об идеологии, которая претендует определять национальную идентичность человека, а вместе с этим — тотально довлеть над ним, над его ценностями и совестью, моралью и восприятием вещей, то речь идет об ультратоталитарной форме сознания. Если речь идет о идеологии, вне «исповедания» которой, предполагается, немыслим «патриот» и «истинный украинец», то речь идет безусловно о тоталитарной форме сознания и насаждаемой ею тоталитарной модели общественно-политического существования, а ведь именно так — как отношения «адепта» и «веры», «паствы» и «жречества», позиционируются отношения между национализмом с одной стороны, и обществом и отдельным гражданином с другой. Причем позиционируются именно сейчас, в «постреволюционных» и «евролиберальных» реалиях, а не 80 лет назад. Украинский национализм с самого начала возникал как форма сознания, выступающая предметом «исповедания» и «веры», сопричастность и лояльность которой призвана определять национальную идентичность, то есть как форма идеологического, псевдорелигиозного «сектантства», предполагающая превращение в «тоталитарную секту» нации как таковой, формирование нации как общности, по способу идентичности тоталитарной. Ведь «декалог украинского националиста» как две капли воды похож на «тезисы нацисткой веры», опубликованные в начале 20-х, или «заповеди строителя коммунизма» — речь идет о идеологии как форме «тоталитарного культа», в ее претензиях на тотальную власть над «умом», «совестью» и «душой» человека, тотальное довление над существованием человека и общества. Речь идет об идеологии как тоталитарной, подобной «религии» и «культу» форме сознания, которая становится основанием тоталитарного общественного существования. В целом — перед нами довольно характерная для всей первой половины 20 века форма сознания, которой, казалось бы, не должно быть места или по крайней мере — существенной роли в жизни общества начала века 21, программно заявляющего свое стремление к «европейскому либерализму», однако — де факто именно эта форма сознания нашла реинкарнацию и утверждает себя под лозунгами «европейского выбора». Ведь казалось бы — превращение политической идеологии в предмет «исповедания» и «олицетворение национального духа», а политических и идеологических вождей — в «объект культа», после всей трагической истории тоталитаризма 20 века, должно вызывать отторжение или «тревожный звонок» в сознании. Однако — именно культ пантеона ОУН-УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенные в РФ) превращен в официальную государственную идеологию и политику, совершенно откровенно насаждается вместо советского и постсоветского «культа деятелей коммунизма». Однако — именно культ деятелей ОУН-УПА, вплоть до безоговорочной необходимости размещать памятники С. Бандере чуть ли не в каждом населенном пункте, превращен в символические реалии «постреволюционной» и «евролиберальной» Украины, призван символизировать собой «революционные перемены и преобразования». Какие бы лозунги не грохотали в воздухе, однако именно национализм является тем единственным, что обрело гегемонию и утверждение на общенациональном пространстве после майдановских событий, к этому собственно и свелись все «преобразования» и «изменения». Однако — именно идеология украинского национализма утверждается в качестве официальной государственной идеологии и позиции, как основание национального самосознания и критерий национальной идентичности. Ведь на деле — культ деятелей и идеологов украинского национализма, превращен в официальную государственную политику, в националистический, государственный и «патриотический» культ. Речь идет именно о «национально идентифицирующем культе», а не скажем о трансформации установке исторической памяти или отношения к тем или иным аспектам прошлого, не о чествовании его значимых персон. Перенесенные из области истории в область «национально сакрального», и само движение, и его конкретные представители, оказались вынесенными за скобки критического взгляда и отношения, объективных исследований и оценок их деятельности, из поля рационального восприятия и отношения как такового — как и должно быть с тем, что «сакрализовано» и «мифологизировано». В самом деле — трудно вообразить себе критическое, нацеленное на установление истины исследование политической деятельности Петлюры и Шухевича, Бандеры или Мельника, если в государственном законе прописано, что неуважение к памяти этих (и иных) лиц, является неуважением к достоинству украинского народа. Речь идет даже не об откровенной тоталитарности идеологических установок и законодательных норм, а о фактической угрозе ответственности — уголовной, административной, социальной и т.д., объективное исследование внезапно может оказаться «хулой на святое» — совсем так, как было принято говорить в советский период «хула на деятелей партии», «хула на социалистический строй и советскую действительность». Украинский национализм претендовал и претендует на роль «жречества национального духа», «пастыря нации», он позиционирует себя как то, что «сакрализовано», «мифологизировано» и подкреплено «табу» не только в прошлом, но и в настоящем, то есть — претендует на ту же роль в отношениях с обществом, на которую претендовали тоталитарные партии, движения и идеологии наподобие «нацизма» и «коммунизма», на роль «религии», тотально довлеющего над обществом и отдельным человеком, над совестью, умом и «душой» человека института. Собственно — украинский национализм представляет собой классический «осколок» той эпохи, в которую фундаментализм «идеологический» и «политический», пришел на смену фундаментализму религиозному как форме тоталитарного общественного существования, в которой идеология и олицетворяющее ее политическое движение, подменили собой религию и церковь, превратились в институт, посягающий на тотальное довление над обществом и отдельным человеком, тотальную детерминированность ими совести, сознания и ценностного мира человека. Проблема в том, что общество, выстроенное на этих «осколочных» исторических явлениях и формах сознания, внезапно обретших «реинкарнацию» и «новую жизнь», обещает стать именно тем, чем были общества «материнской» для них эпохи. Еще не успели уложить обратно брусчатку на Майдане, как МИД Украины выступил с официальными заявлениями о том, что Бандера является героем «для всех украинцев» и неуважение к его персоне «оскорбляет национальное достоинство украинского народа», очевидно разъясняя, что произошло на самом деле и к чему все идет. В этом простом факте, в незначительном заявлении осени 2014 года, как в зеркале отразилось все то, что произошло впоследствие, суть восторжествовавших в обществе процессов и тенденций, и та очевидность, что в утверждающих себя установках гражданин Украины и этнический украинец, для которого С. Бандера не явлется «героем», который — наиболее обобщенно — не лоялен идеологии и пантеону украинского национализма, «собственно украинцем» не является и сочтен им быть не может. Вообще — не лоялен «патриотизму», «национальной свободе» и «национальному делу», то есть «враг», а не «свой». Казалось бы — уже в одном этом (все это произошло до принятия «исторических законов»), нужно было усмотреть опасность и суть происходящего, однако — сегодня, как и тогда, от взгляда в суть вещей прячут глаза, ее вуалируют немыслимыми кульбитами ханжества. Идеология и ее персонажи тождественны нации, достоинству и «духу» нации — речь идет о штаммах фашистско-тоталитарного сознания 30-х годов, обретших внезапную реинкарнацию под лозунгами борьбы за «либерализм» и «европейские ценности». Вожди и партия есть «народ», «лицо народа», «воля» и «дух» народа, самого «народа» нет вне партии и ее лидеров, народ ощущает себя в лояльности партии и вождям — вот, что очевидно читается за означенным, что было действительно как форма общественного существования и сознания тогда, когда сам С. Бандера мыслился как «фюрер» и официально именовался так. В простом факте читается одно и главное — идеология и ее персоны тождественны «нации» и «национальному духу», героичны «для всех», «лояльность» им, их «исповедание» и «культ», тождественны «национальной» и «патриотической» идентичности, политической «идентичности» и лояльности. Украинцы — нация, для которой С. Бандера является «героем», которую «идентифицирует» героический культ этого деятеля, все то, что не лояльно «героике» этой персоны, не имеет отношения к нации. То есть — налицо классически тоталитарная форма сознания, та «псевдорелигиозность», фундаментом которой в истории тоталитаризма 20 века послужили националистические и политические идеологии, вобравшие в себя от «религии» посягательство на тотальное довление над обществом и человеком, на определение «идентичности» нации и общества. После всех трагических событий на Майдане, тем первым, о статусе и правах чего позаботились, оказались статус в обществе идеологии национализма и пантеона националистических божков, очевидно — это и являлось главным в событиях, определяющей их тенденцией. Украинский национализм в качестве идеологии и движения, всегда претендовал выступать как то, что олицетворяет нацию, ее самосознание и «дух», «тождественно» нации, лояльность чему и исповедание чего «идентифицируют» нацию — не это ли говорит о национализме как тоталитарной форме сознания? Не обещает ли превратиться в фашистскую, тоталитарную и фундаменталистскую та общность, в которой подобная идеология и основанная на ее «исповедании» идентичность, тождественны «национальному духу», в которой иные формы самосознания и идентичности не возможны или искореняются? Соответственно — в структуре подобной общности «религия» и «церковь» изначально занимают место, соподчиненное идеологии и олицетворяющему ее политическому режиму, впрочем — так, как это было во всех известных тоталитарных и фашистских обществах п.п. 20 века. В той модели общества, которая была задумана идеологами украинского национализма 20-30-х годов, церковь мыслилась как «союзница» националистической идеологии и «фюрерской», предназначенной воплотить ее установки, политической власти, в этом, собственно, а не только в «отдалении от Москвы», и заключалась идея получения УПЦ «автокефалии». В том, что замысливали как национальное гос-во Бандера и Донцов, говоря наиболее метафорически — не власть должна быть миропомазана церковью и так получить «легитимность», а церковь должна быть рукоположена властью и лояльностью ей должна заслужить право на существование, место в реалиях национального существования и государства. Речь идет о метафоре, однако суть состояла и состоит в том, что церковь в реалиях национального гос-ва, замыслена национализмом и возможна с его точки зрения только как институт политический, изначально поставленный в зависимость от политического режима, от политических, идеологических и националистических приоритетов. Церковь должна доказать право на существование и место под «национальным солнцем» своей националистической и политической лояльностью — такова была изначальная, почти век назад сформированная установка, вполне соответствующая тем «нормативным» общественно-политическим реалиям, в которых она рождалась, об этом же говорит сам процесс «изгнания» из Украины УПЦ МП. Крамольной кажется сама мысль, что перед церковью могут стоять куда более фундаментальные и «метафизичные» задачи, что она поднимает и разрешает дилеммы существования общества и человека совершенного иного уровня. Крамольна сама мысль о том, что церковь как институт и ее позиция должны стоять вне конъюнктуры политического режима, вне его целей и интересов, над настроениями тем или иным образом экзальтированной социальной массы, что церковь призвана сохранять в сознании и морали общества те экзистенциальные ценности, которые должны оставаться незыблемыми и нерушимыми в вихре любых мыслимых общественных потрясений и катастроф. Церковь совершенно не должна быть всегда и во всем «с народом», ее авторитет не должен быть поставлен в зависимость от ее лояльности аффектам социальной массы и целям политического режима. Церковь не должна потакать распаленным идеологией и политическим режимом страстям толпы, она по определению должна стоять над ними и выводить общество за пределы их безраздельного торжества и «разгула», однако — Украинская автокефальная церковь, как кажется, нужна обществу и режиму именно как тот «институт веры», который олицетворил бы эти «страсти» и всецело потворствовал им. Украинский национализм ратует за автокефальную церковь совсем не только как за «элемент национальной независимости», как за такое же поле параноидального и «идентифицирующего» противостояния «с Москвой», в которое превращается вся страна, хотя — возникновение УАЦ скорее всего и превратит окончательно страну и общество в подобное «поле». Ведь страшно подумать, что церковь станет тем же «рупором» идеологической и националистической пропаганды, которым до этого служили преимущественно лишь институты самого национализма, однако — именно в этом, кажется, все дело. Украинскому национализму нужна «своя», «карманная» церковь, всецело зависящая от о его фундаментальных установок и парадигм, от «благорасположения социальной массы», от политического режима, который в постреволюционой Украине мыслим и возможен лишь постольку, поскольку «помазан» на власть «жрецами национального духа». Все должно быть «одним», должно быть вымертвлено всякое «иноголосие» и «оппонирование», не говоря уже о «противодействии» — этого желает разогретое режимом и патриотически экзальтированное общество, так оно понимает «свободу», к этому оно стремится как к «вожделенной» и «несомненной» цели, однако именно это означает фактическое торжество фашизма и тоталитаризма, именно это! Увы — «свобода» и «соборность» понимаются в этой стране как тотальная гегемония «одного», как искорененность и вымертвленность всего «оппонирующего», «иного» и «противодействующего», однако именно это означает тоталитаризм, всем слишком хорошо известно, чем на деле является и оборачивается подобная «свобода»! Еще одна «победа» над оппонентом — не в дискуссии и диалоге, а в тех или иных репрессивных мерах — вызывает улюлюкание и овации, но именно она является еще одним шагом на пути к бездне. Современная Украина как в спасении нуждается в том, чтобы сохранить в ней хотя бы какой-то «островок», оплот оппонирования и «инаковости», «разнодумия» и «иноголосия», ее нужно спасать от «патриотизма» как уже не знающего преград аффекта тоталитарной толпы, и если подобный «островок» исчезает в политических реалиях при помощи репрессивных мер, то пусть им останется хотя бы церковь, стоящая чуть на менее сиюминутных и конъюнктурных позициях, нежели «евролиберальная» и «националистическая» идеология, сам «евролиберальный» режим. Всякое общество нуждается в оппонировании как в спасении, как в том, что не даст оборваться в бездну, украинское общество нуждается в этом более иных, однако именно в вымертвлении «оппонирования» и «оппонирующего», в достижении «монолитности», эта обезумевшая от лжи, ханжества и манипуляций политиков страна, видит «путь к свободе» и «главную цель» в оном. В реалиях нации, идентичность которой призвана быть определяемой лояльностью националистической идеологии и воплощающему таковую режиму, в которой идеология мыслится как основание национального существования и самосознания, лишь эта идеология может быть единственной «церковью», «религией» и «верой», мерилом «добр» и «зла», права чего-либо на существование в национальном пространстве. Что в самом деле, может стоить «библейский» декалог перед тем декалогом, который высечен на черном мраморе и стоит в Старом Самборе? Может ли обладать какой-то властью над умом и совестью человека декалог библейский, если его установки вдруг расходятся с «декалогом» националистическим? Ответ очевиден — конечно же нет, совесть в «евролиберальной» Украине обещает стать «патриотической» и «идеологической», а не собственно и первично «христианской» (о «личной» уж речи то и заводить не стоит). Европейский фашизм превращал существующие церкви в своих пособников, украинский фашизм обещает более фундаментальный подход — он создает церковь как свой институт. В самом деле, возможно ли ныне представить в Украине религиозный авторитет, императивы которого могут довлеть над патриотической экзальтацией и установками национализма, над интересами, целями и манипуляциями политического режима? Конечно же нет, и процесс делегитимации Церкви Московского Патриархата говорит об этом со всей ясностью, как ни что иное, он раскрывает «евролиберальную» Украину как тоталитарную в принципах общность, исключающую возможность существования внури себя чего-то «иного», диалога и сосуществования с «другим», правомочность «иного» взгляда на вещи и события (так ведь речь идет еще об одной вере). В борьбе за вожделенную «автокефалию», на самом деле раскрывается тот факт, что «европейский выбор» последовательно утверждает себя как тоталитарная общественно-политическая парадигма, националистическая по своми истокам, и изначально был этим, как на рентгене, Украина предстает в нем страной, в которой есть место только для «одного» и «действительного для всех», а не для «разного» и «многообразного». «Русофобия» в виде «мистического», эсхатологического, образующего националистическую идентичность конфликта с Россией и «русским», будет грозить перекинуться и в область «веры», в плоскость религиозного сознания, обещая превратить его в поле манипуляций и разжигания религиозно-национальной вражды — со всеми мыслимыми последствиями этого. Речь в конечном итоге идет о создании той цельной и тоталитарной по сути модели национальной идентичности, которая зиждется на «бинарности» сознания, на «мистическом» и «эсхатологическом» противостоянии, на ненависти и метафизически обоснованной вражде к чему-то «во вне». Страшно даже представить, что церковные амвоны в Украине могут превратиться в такое же пространство последовательного разжигания национальной ненависти и вражды, каким всегда служили любые националистические площадки, но только теперь уже — под мозаиками Христа-Пантократора и архиепископскими хоругвями. Ведь вопрос идет не о переподчинении украинской церкви иному патриархату, скажем — Константинопольскому, что было бы логично в свете выдвигаемых претензий, а о создании церкви «независимой» и «поместной», то есть — о превращении церкви в идеологический и националистический институт, в «подспорье» псевдоимперских и националистических притязаний. Еще яснее — нужна «своя», «карманная» церковь, структурный элемент выстраиваемой общественно-политической системы, как общественный институт целиком и полностью зависимая политически и идеологически, от внутренне национальных реалий. Киевский Патриархат настаивает на церковной автономности — речь идет об этом, а не просто о передподчинении ему украинских православных приходов. Киевский Патриархат претендует выступать одним из «столпов» православия, не иначе, наподобие исторических патриархатов Греции, Сербии или Болгарии, понятно — в оппозиции к чему и что «кляня», что обвиняя в «еретичестве» и «недоправославии», грех сомневаться. Так оказывается, «украинская революция», в ее главном составляющем элементе эсхатологической «вийны з Москвою», должна перекинуться и на тысячелетнее здание православной веры? Есть только одна проблема — вражда и ненависть, разжигаемые в поле «религиозного» и «сакрального», вследствие фундаментального значения таковых для существования отдельного человека и обществ, а так же «предельности» поднимаемых и разрешаемых в этом «поле» дилемм, имеют несоизмеримо более высокую и страшную цену, нежели они же, разжигаемые с политических трибун. Вся фабула и дилемма создания украинской автокефальной церкви, собственно целиком и полностью националистична, просто на поле «веры» и религиозной идентичности нации, переносятся параноидальная «вражда с Москвой», «отделение» от России и «русского» и стремление ощутить себя чем-то радикально «иным», которые образуют «националистическую» модель идентичности и самосознания. Однако, в самом факте, что пространство религиозной веры может превратиться в поле реализации подобных по сути «страстей» и «фобий», заключена очень серьезная опасность, это чревато самыми печальными последствиями, данными в исторических прецедентах. Ведь мысль о том, что статистический украинский священник может превратиться на своем амвоне в маленького «порошенко», не может не страшить. А почему это, собственно, невозможно, если сама процедура получения «автокефалии» совершается под подобной фабулой и соответствующими лозунгами, с откровенно подобными намерениями, цинизм политики позволяет профанировать религиозное таинство Крестного Хода и превратить его в такой же политический и националистическо-пропагандистский митинг, как церемония открытия «безвиза», с разжиганием под крестами и хоругвями тех же вульгарных и площадных страстей ненависти, вражды и страха? Ведь «русофобия», площадная ненависть и вражда, не просто последовательно разжигаются режимом Порошенко, а откровенно и последовательно используются им в качестве критерия «нашести», в качестве парадигмы «национальной», «патриотической» и «политической» идентичности. В манипуляциях Порошенко и его режима, эти аффекты социальной массы возносятся до уровня парадигмы «национального» и «цивилизационного» выбора, национальной идентичности как таковой, подобно нацистскому режиму, «евролиберальный» режим разжигает ненависть к нации, с политическим режимом которой мыслит себя в противостоянии, ощущение «низости» и «неполноценности» этой нации. Ведь ни советская пропаганда, ни «союзническая», даже в самый разгар войны, не позволяли себе утверждать «неполноценность» немцев как нации и культуры. Фактическое содержание парадигмы «европейского выбора», связанное с плоскостью и практикой общественно-политического строительства, с формированием культуры общественного диалога и оппонирования, терпимости к оппоненту, целиком и полностью подменено одним — националистическими химерами «национального» и «цивилизационного» превосходства, присутствие которых в парадигме «евровыбора» еще раз указывает на ее националистические истоки. Принципиальным для «евроориентированного» общества, оказывается не созидать себя в духе «свободы» и «европейских ценностей», а целиком пренебрегая ими, при этом ханжески ощущать свое превосходство над «ордой», от которой «отдаляются навсегда». Вся патетика «евровыбора» оказывается маской, под которой становится возможным торжество откровенно нацистских аффектов, иллюзий и комплексов, превращение таковых в содержание нормативно-патриотического сознания, не иначе как в парадигму «национальной» и «патриотической» идентичности. Украинскому националистическому сознанию и самосознанию, истерзанному комплексами «провинциализма» и «неполноценности», в виде то ли «шабаша», то ли «карнавала» патриотизма, наконец-то предоставили площадку для утоления стремления ощутить превосходство. Ведь на церемонии «безвиза» президент Порошенко разжигал откровенно нацистские по сути аффекты социальной массы — аффекты ненависти и вражды, замешанные на чуть ли не «метафизически» и «цивилизационно» обосновываемом, планомерно укрепляемом в массе и обществе, чувстве национального превосходства. Как политик фашистского толка и фашисткой «стилистки», Порошенко заявил о себе уже тогда, и встает вопрос — если церемония безвиза и превращенный в митинг Крестный Ход, были тем, чем они предстали широкому общественному восприятию, то каким же шабашем откровенного нацизма, национально-религиозной ненависти и вражды, обещают стать «празднества» относительно получения «автокефалии»? С политических трибун Порошенко разжигает в обществе откровенно нацистское чувство «национального» и «цивилизационного» превосходства, но проблема даже не в этом, а в том, что подобное он уже кажется готов делать и с религиозных амвонов, под фабулой религиозных обрядов и процедур. Правомочно ли подобное сопоставление? Достаточно правомочно, если цитаты Порошенко из речи «безвиза», циничное и пресловутое «прощай…», повторяют на камеры участники Крестного Хода КП, движимые этими настроениями и принесшие их в подобное, важнейшее религиозное действо, считающих правомочными испытывать и лелеять их во время Крестного Хода так же, как во время политических и пропагандистских акций. Сам факт, что действо Крестного Хода было превращено в такой же политический и пропагандистский «карнавал», как церемония «безвиза», в площадку для таких же аффектов и настроений массы — и профанных, лишенных всякой религиозности и святости, и вообще антихристианских, говорит о многом. Выбор «свободы», «демократии» и «европейских ценностей», оказалась маской, под которой торжествуют параноидальность националистического сознания, имманентные ей конфликты, комплексы и аффекты. Выбор «европейской свободы», невзирая на «вселенскую» и «метафизическую» патетику, оказался банальным поиском лагеря в противостоянии с Россией и маской, под которой это параноидальное, «эсхатологическое» и «идентифицирующее», образующее националистическое сознание «противостояние», с обрамляющими его аффектами, пришли попросту к торжеству. Если путинский режим разжигал вражду и ненависть к определенным событиям, общественно-политическим силам и настроениям, к определенной идеологии, он никогда не позволял себе разжигания вражды по отношению к украинскому народу и обществу как таковому. Режим Порошенко разжигает вражду и ненависть в отношении к нации, позволяет себе манипулировать одной из наиболее отвратительных, опасных и разрушительных страстей толпы, позволяет не только в плоскости политической, но как выясняется, и в плоскости «сакрального» и «религиозного». А не гарантировано ли, спросим себя, фактическое «бесовство» там, где церковь стоит на службе у идеологии, мнящей себя неким подобием церкви и «веры», и посягнувшей создать не более и не менее «декалог», собственно — предъявляющей претензии служить «властительницей умов», «пастырем нации», ее «церковью», «духом» и «верой»? А может ли подобная церковь сохранять нравственную автономность в отношении к такой идеологии и ее установкам? А может ли собственно быть церковь там, где единственной «церковью» и «религией» нации, «властительницей душ и умов», является политическая и националистическая идеология, под фактическое и изначальное покровительство которой поставлены институты церкви? По крайней мере — там, где идеология предполагается, последовательно насаждается и утверждается в таком статусе и в такой ее роли в отношении к обществу и нации, к идентичности и самосознанию нации? Безжалостные факты, однако, таковы, что высшим авторитетом и мерилом чего-либо, и далеко не «со вчера», в украинском национальном и общественно-политическом пространстве являются идеология национализма, ее приоритеты и установки, в отношении к таковым все иное может играть роль лишь служебную и соподчиненную. Ведь собственно — «вотум недоверия», который ныне украинский национализм и «патриотизм» пытается выдвинуть православной церкви Московского Патриархата, обоснован как раз тем, что установки церкви противоречат установкам националистической идеологии и выпестованного ею «патриотизма», вскрывает именно ту ситуацию, что в «евролиберальной» Украине истинной «церковью» и «пастырем нации» обещает быть идеология, а легитимность существования чего-либо будет определяться лишь соответствием требованиям и установкам идеологии. Увы, это именно так и в подобном состоит смысл пресловутой «борьбы за автокефалию», которая обнажает ту несомненную вещь, что «евролиберальная» Украина замыслена как фундаменталистское общество и государство, в плане нации — чуть ли не «фундаменталистской и тоталитарной сектой» на основе фашистско-националистической идеологии, которая обещает главенствовать над всем, служить «пастырем нации», истинной «религией» и «церковью», наконец — мерилом «добра», «зла» и всех иных ключевых, определяющих категорий. Вот, что нужно видеть за украинским радением о «автокефалии» и карканьем о «свободе» с высоты днепровских круч. Однако, это и не удивляет, ведь чем-то подобным самому национализму как тоталитарной идеологической секте, часто и со всей очевидностью похожей на религиозную, в самых истоках предполагалась и замысливалась нация в целом, беспрекословно идеологии и движению национализма лояльная, на основе такой лояльности идентичная и сплоченная. Увы — национализм является той единственной «церковью», «религией» и «верой», которая возможна в им же замысленной модели нации и общества, лишь он может выступать в такой модели высшим мерилом «добра» и «зла». Украинская нация изначально замысливалась идеологией и движением национализма именно как тоталитарная общность, идентифицирующая себя на основе лояльности им, в которой «духом» и самосознанием, «церковью» и «религией» вступает идеология и именно она является «высшим мерилом» фундаментальных категорий и дилемм. Очевидно, что там, где идеология и сформированное ею политическое движение, претендуют на роль пастыря нации и жречества национального духа, истинной религии, другими словами — стержня, основы идентичности и самосознания нации, церковь может быть лишь институтом подчиненным, всецело политически и идеологически зависимым, манипулируемым, а верификация политической и идеологической лояльностью оказывается тождественной праву на существование чего-либо в поле культуры и общественно-политической жизни нации. Гонения на церковь Московского Патриархата собственно и свидетельствуют безоговорочно о том, что право на существование в украинском общественно-политическом пространстве может иметь лишь то, что согласуется и соотносится с установками националистической идеологии и именно она посягает быть «религией» и «церковью», «пастырем нации» и «властительницей умов». Кроме того, что в украинском национальном и общественно-политическом пространстве исчезает место для «оппонирования» и «иного» взгляда на вещи и ценности, возможна лишь гегемония «одного», националистически и политически лояльного, а значит — что это пространство становится тоталитарным и изначально, в «националистической» модели общества, замысливалось и подразумевалось таковым. Фактически — автокефальная церковь в Украине обещает занимать то же место в структуре общества, которое занимала католическая церковь в Германии времен нацизма, то есть служить институтом, целиком и полностью поставленным в зависимость от господствующей идеологии и политического режима. Достаточно проехаться по городам Галиции и Волыни, приобщиться визуальным свидетельствам культа ОУН-УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенные в РФ), фактическую превращенность лидеров национализма в идолов и божков национального духа, чтобы понять, что в этом пространстве единственной истинной, обладающей авторитетом «верой», «религией» и «церковью», может быть лишь идеология национализма, в отношении к которой все остальное будет находиться в отношении служебном, подчиненном или коллаборативном. Вот истинные «святые» и «пророки», «авторитеты» и «поводыри» нации, установки которых сквозь десятилетия будут служить императивами, «декалогом» и указанием к действию, перед высшей и по-настоящему «сакральной» властью которых, авторитет религиозных институтов всегда будет вторичен. Вот «евангелисты» истинной национальной веры, труды которых будут читаться более трепетно и изучаться более глубоко, нежели сама Библия. Вот это и есть единственная «вера» этой части нации и общества, олицетворяющая для нее «дух» нации, служащая основанием ее национального самосознания и национальной идентичности, которая призвана стать таковой и на общенациональном пространстве. Достаточно увидеть бесчисленные памятники Шевченко и Бандере, превращенным в «двоицу», в двух «божков» национального духа, чтобы убедиться в том, что истинной «религией» и «верой» является здесь и вообще может быть только политическая и националистическая идеология, обосновывающая собой существование, идентичность и самосознание этой части нации, и призванная стать этим для нации в целом. Увы, есть весомые основания предполагать, что речь будет идти не просто о «районном отделении националистической партии», об «институте воспитания националистической молодежи», то есть о религиозном институте, целиком зависимом политически, идеологически и националистически. Кажется, что речь пойдет о несущем и структурном институте формирования общества в русле националистического сознания и установок националистической идеологии — со всем теми аффектами, параноидальными конфликтами и т.д., которые идут за этим и с этим связаны. Кажется, что с решением вселенского патриарха, в распоряжении украинского политического режима и обосновывающей его идеологии, появится еще один и нельзя не признать — мощный институт «политически лояльного» и «национально-патриотического» воспитания социальной массы, со всем тем, что всегда и везде подобное «воспитание» означает. Если получение УПЦ «автокефалии», происходит в атмосфере беспрецедентных политических манипуляций, разжигания националистической и религиозной вражды, то — к великому сожалению — становится возможным предположить, чем эта церковь, изначально движимая установками национализма, изначально ставящая националистические и политические приоритеты над в целом церковными, националистические ценности и установки — над собственно христианскими ценностями, станет после шествия «томаса». Если позволить себе самые смелые, «футуристические» предположения, то учитывая тот факт, что после получения «автокефалии», УПЦ И РПЦ превратятся в двух самых крупных, разъединенных политической и национальной враждой субъекта православной церкви, получение «автокефалии» может превратиться в длительный религиозный конфликт, изменяющий судьбы и облик православия. Возможно так же, что именно понимая это и видя в этом «подспорье» в политической борьбе, украинский режим ратует об «автокефалии» наиболее настойчиво. Боюсь, что здание православной веры, может превратиться в такое же поле параноидального, вульгарного, националистического «противостояния с Москвой», с утверждением, наподобие «первославянства», «истинного и первичного православия» УЦ, в который превращены в целом сознание и существование нации, ее историческое настоящее. Увы — от превращения здания православной веры в поле реализации тех националистических, площадных аффектов и застарелых комплексов, национальных и исторических, которые уже давно стали темой анекдотов и «притчей во языцах», возможно ожидать, мягко говоря, не анекдотичных последствий. Национализм изначально подразумевал себя в качестве основания идентичности и самосознания нации, самого национального существования, видел в себе «пастыря нации» и «властителя ее души и ума», «жречество» и «квинтэссенцию» национального духа, нация выступает здесь как общность фундаменталистская и в способе ее идентичности тоталитарная. В такой модели нации и общества, единственной «религией» и «церковью», «высшим» морально-ценностным авторитетом, «мерилом» права чего-либо на существование внутри национального пространства, может быть лишь сам национализм, с его установками, институтами, персоналиями, мифами и т. д. Церковь в подобной фундаменталистской, тоталитарной модели общества и нации, когда основанием идентичности нации становятся идеология, лояльность идеологии и ее исповедание, может играть роль лишь «служебную» или соподчиненную, не более. Украинский национализм — осколок той исторической эпохи, в которую идеологический и политический фундаментализм, превратился в новую форму тоталитарного общественного существования, в которую идеология и олицетворяющая ее политическая сила, обретали тотальное довление над отдельным человеком и обществом, над их сознанием и совестью, существованием и ценностным миром и т.д., и потому — уподоблялись «религии». Украинский национализм — отголосок эпохи, когда властью над умом, «душой» и совестью общества и отдельного человека обладали не священники и церковь, а партия и политические лидеры, указывающие идеалы и цели, диктующие «нормы» и императивы. Украинский национализм — не ментальная установка, не настрой общности пусть даже длительно укорененный в ее сознании и ментальности вследствие тех или иных культурных, исторических и т. д. причин, речь не идет так же о ксенофобских аффектах, торжествующих в ментальности национальной общности. Речь идет о идеологии, цельной и тоталитарной форме сознания, включающей формы исторической памяти, которая претендует служить основанием и критерием идентичности нации, олицетворением нации и ее «духа». Фактически — служить истинной национальной «верой» и «религией», «идентифицирующей» нацию и обосновывающей национальное существование, «исповедание» которой тождественно «идентичности». Фактически — речь идет о фашистской и тоталитарной форме общественного сознания, которая сложилась и опробовала себя в событиях исторического и политического настоящего значительно ранее, нежели термин «фашизм» и феномен фашизма стали частью европейской действительности. Вопрос о «автокефалии» украинской церкви всегда был вопросом не «религиозным» или «культурным», а вопросом преимущественно или исключительно политическим, он всегда ставился идеологией национализма в сопряженности с вопросом о «национальной независимости» и конечно же — «отдалении от Москвы» как масштабном «священнодействии» таковой, эсхатологическом и призванном не иметь «пределов» обряде. Конечно же — не имея на самом деле никакого отношения к как таковой проблеме «национальной независимости», а имея отношение лишь к фундаментальным установкам и парадигмам националистического сознания, к извращенности «националистического» взгляда на нацию и ее независимость. Польша — эталонно и исторически неизменно католическая страна и нация, воспринимавшая и воспринимающая себя одним из «столпов» римско-католической церкви. При этом, будучи исторически «региональной», восточно-европейской империей, Польша всегда находилась в радикальной опасности в отношении к ультракатолической и в определенные периоды выступавшей «столпом» католического мира империи Габсбургов. В конечном итоге — именно этой империей, в союзе с еще двумя, она и была уничтожена как государство в конце 18 века. При этом — в недрах польского католичества никогда не возникало идеи и тенденций «бунта» против римско-католической церкви, Польша никогда не принимала к обсуждению идеи, к примеру, «перехода в реформаторство» с целью создания «поместной» церкви и укрепления «национальной независимости», либо требования какой-то «автономии» внутри церкви римско-католической, и никогда не мыслила подобное существенным элементом достижения «национальной независимости» и «защиты от империй». То же католичество, «столпом» которого в 16—18 веках была враждебная империя Габсбургов, продолжало оставаться единственной церковью в Польше, сама польская нация продолжала и продолжает ныне мыслить себя одним из важнейших центров католичества, оставаясь в структурах римско-католической церкви. Польша оставалась ревностно католической и тогда, когда враждебная ей империя Габсбургов была политическим «столпом» католичества и если не определяла, то существенно влияла на политику и структуру римско-католической церкви, со вполне вероятным превращением амвонов католических церквей в инструмент насаждения установок, не состыкуемых с целями польского государства. По-видимому — церковь, как область именно «сакрального», фундаментального для существования обществ и наций, должна в принципе находиться вне сферы политических целей, интересов и манипуляций, по крайней мере — насколько это возможно. Даже в 19 веке, когда католическая реакция превратилась в инструмент утверждения власти империй и подавления идей «бунта» и «национальных революций», Польша продолжила оставаться ревностно католической страной, исповедующей ту же верую, которую исповедовала поработившая ее империя, и оставаясь в лоне той же церкви. Даже в этот, трагический период полной утраты национальной и политической независимости, порабощенности католической империей Габсбургов (в частности), в Польше, при всей мощи национально-освободительного движения, не возникало идей какого-либо «бунта» против католичества, пересмотра или коррекции отношений с римско-католической церковью, единой и для поляков, и для их поработителей. Не известно распространение среди поляков в тот период каких-либо настроений «разочарования» в римском католичестве или идей религиозно-церковного «бунта» — невзирая на постоянные «бунты» политические, на мощь польского национально-освободительного движения. То есть вопрос о церкви, сфера вопросов религиозных, находились в самые трагические моменты истории этой нации вне области политической, националистической и идеологической. Пример Польши практически идентичен ситуации с Украиной и как ни что иное показывает, что все обычно приводимые украинским национализмом и политическим режимом доводы в пользу «неоспоримого права на автокефалию» — блеф, который не имеет ни малейшего отношения к самой проблеме «национальной независимости», а сам вопрос об автокефалии имеет куда более глубинные истоки. Вопрос об «автокефалии» УПЦ не имеет отношения в к «проблеме национальной независимости» и «борьбе за независимость», не является элементом или условием таковой — решимся утверждать это. Речь скорее всего идет о еще одной области, в которой разворачивается реализация присущих националистической идеологии и националистическому сознанию «фобий» и установок. Церковь КП возникла в акте раскола и как институт национализма, политический и идеологический сиречь, воплощение националистических идей и установок, сугубо националистического взгляда на нацию и ее политику. При этом — означенное произошло тогда, когда в официальных отношениях Украины и России царила «безоблачность», так что не возможно списать это событие на те причины, на которые обычно спускается подобное и многое иное сегодня. Раскол и возникновение этой церкви, были выражением куда более глубинных исторически и сущностно тенденций, связанных с особенностями националистического сознания и его установок. «Конфликт с Россией» и «отдаление от России» в этом сознании обладают столь же «эсхатологическим» и «метафизическим» пафосом, сколь и действительно фундаментальным значением — это параноидальное «противостояние» призвано «идентифицировать» общность, служить углублению ее сознания и ощущения себя. Нация замыслена здесь как общность, которая идентифицирует и утверждает себя, «сплачивает себя» в параноидальном, залегающем в фундаменте ее сознания и самосознания «противостоянии», которое, конечно же, призвано обрести и реально политические очертания — это последовательно и происходит всю историю украинской независимости. В сознании и самосознании нации — по-крайней мере, когда речь идет о «националистической» модели национального сознания — это «противостояние» в той же мере играет роль «фундаментальную» и «идентифицирующую», в которой приобретает «эсхатологический» и «метафизический» пафос, превращается в некое подобие «исторической» и «вселенской» драмы, глубинно связанной с самим существованием нации. Фактически — вместе с его фундаментальным значением в идентичности и самосознании нации, оно обещает оказаться и обосновывающим национальное существование, что означает подлинную историческую и национальную трагедию. Если говорить наиболее обобщенно и ясно — иллюзии националистического сознания, превращенного в сознание общенациональное, обещают стать и последовательно становятся реалиями существования и исторического настоящего нации. Собственно — к этому возможно было бы свести суть процессов и тенденций, определяющих весь период украинской независимости, дилемма стоит просто: будет ли независимая Украина тем, чем она замыслена идеологией украинского национализма, с имманентными таковой установками, фобиями, конфликтами и т.д, или будет чем-то «другим». Еще точнее — «фобии» и конфликты, имманентные националистическому сознанию и определяющие его суть, раскрывающие его тоталитарность и фашистские исторические истоки, с превращением этого сознания в собственно и обще национальное, обещают стать и фактически становятся реалиями существования и исторического настоящего нации. С этим «параноидальным», фундаментальным для идентичности и самосознания «противостоянием», с той ключевой ролью, которую играет «отдаление от Москвы» в деле «создания нации» и осознания ею себя, связано многое, в том числе — и стремление к «автокефалии», при чем речь идет о конфликте, глубоко иррациональном, залегающем в фундаменте определенной модели самосознания и национальной идентичности, а потому — обещающем «залечь» в основаниях национального существования, выстроенного по этой модели, и оказаться не имеющим шанса на какое-либо «рациональное» и практическое разрешение. В известной мере — именно вследствие фундаментальной роли этого «противостояния» в отношении к сознанию, самосознанию и идентичности нации (в том, как нация, ее сознание и идентичность, замыслены национализмом, в «националистической» модели таковых), оно обещает залечь в основание национального существования как такового, в известной мере — стать «вечным», «экзистенциальным» и «идентифицирующим» конфликтом, национальной трагедией. Если принять, что подобный конфликт играет роль «идентифицирующую», «обосновывающую» национальное самосознание и самоощущение, то речь идет о «экзистенциальном» конфликте, с которым оказывается связано само существование идентифицирующей себя подобным образом общности, а потому — не данном к решению в области рациональной и прагматической. Ведь навряд ли общность, которая в этом «противостоянии» — и иллюзорном, имеющем отношение к реальности извращенного национального сознания, и фактическом — ощущает и идентифицирует себя, мнит себя и свое «превосходство», когда-то достигнет той степени самодостаточности национального самоощущения, которая позволит отказаться от этого «противостояния» и конфликта. Кроме того, «стремление к автокефалии» связано именно с «образующей», «обосновывающей» и «идентифицирующей» ролью, которую идеология украинского национализма призвана играть в замысленной ею модели нации и национального существования, в которой церковь возможна только как что-то «карманное», политически и идеологически зависимое, превращенное в «институт» национализма и в отношении к национализму как «пастырю» нации и фундаменту ее существования, занимающее место служебное и соподчиненное. То есть — требование «автокефальной» церкви связано с тем превращением нации в тоталитарную общность идеологического фундаментализма, которое неотвратимо в гегемонии «националистической» модели общества и нации. В отношении к той роли, которую призвана играть идеология национализма в отношении самосознанию, идентичности и как таковому существованию нации, выступая «жречеством» и «олицетворением» национального духа, «истинной религией и церковью», то есть тем, что довлеет над нацией как «авторитет» и «форма сознания», церковь должна и может быть чем-то лишь «карманным», изначально зависимым, выступающим «институтом» национализма и частью созидаемой им общественно-политической системы. Две «религии» и «церкви», из которых подлинной и главной является политическая идеология, по своему значению обосновывающая идентичность, самосознание и существование нации, не могут находиться в «равноправном» и «независимом» друг от друга положении внутри общественной системы. Об этом, собственно, должна сказать битва за «автокефалию» и радикальность требования автокефальной церкви, с очень давних времен выдвигаемого национализмом. Нация призвана быть «вотчиной» национализма, который конечно же не готов, и в принципе не может в этом случае, в подобном характере отношений между ним и нацией, делить такую «вотчину» с еще каким-то мировоззренческим институтом, посягающим на «автономность», «авторитет» и фундаментальное влияние на сознание нации и общества. Нация призвана быть «вотчиной» национализма, она предполагается отданной во «власть» и «ведение» именно этой, обосновывающей ее идентичность и самосознание идеологии, а потому — «в пределах нации» становится невозможным какой-то автономный, неподконтрольный идеологии и политическому режиму, «мировоззренческий» институт и авторитет. Собственно — «камень преткновения», исток проблем и противоречий, заключен в том месте, которое отведено идеологии в системе национального и общественного существования, в роли идеологии в отношении к самосознанию, идентичности и существованию нации, в идеологическом фундаментализме как той форме тоталитарного общественного существования, которая реинкарнируется и насаждается в обществе, номинально стремящемся к «евролиберализму». Во всех постреволюционных событиях и «преобразованиях», читается одно и очевидное — национализм отныне главенствует в обществе, его сознании и политике, определяет векторы и координаты его политики, морально-ценностные координаты общества как таковые, именно национализм решает, «чего у нас тут быть не должно» или «что тут право на существование имеет», что есть «добро», а что «зло». Как никогда украинский национализм приблизился к той роли, которую всегда отводил себе — «жречества» национального самосознания и «духа», руководящего и определяющего фактора существования общества, тотально довлеющей над обществом формы сознания и системы установок. Украинский национализм — отголосок тех времен, когда политическая и националистическая идеология, в тотальности ее довления над обществом и отдельным человеком, в ее фундаментальной роли в отношении к сознанию, идентичности и существованию общества, уподоблялась «религии» и представляла собой форму «псевдорелигиозности», форму тоталитарного и «псевдорелигиозного» сознания со всеми надлежащими атрибутами в виде «культа», «догматов», «пантеона святых» и т. д. Украинский национализм — отголосок тех времен, когда политическая идеология превращалась в фактор тотального довления над обществом и человеком, основу тоталитарной формы общественного существования, идентичности и самосознания обществ, а потому — в институт, по своей роли в структурах общественного существования подобный религии и так же, как религия, требующий «исповедания» и беспрекословной лояльности себе. В самом деле, когда идеология, ее «исповедание» и лояльность ей, превращаются в фундамент идентичности и самосознания обществ, возможно утверждать, что идеология становится подобна «религии» и принимает на себя функции «религии», а потому же — стремится к тотальному довлению над обществом и человеком, над их сознанием, совестью и ценностным миром. Собственно — тоталитарность идеологии обусловлена здесь ее местом в способе и структурах общественного существования. Собственно — идеология становится здесь подобной «религии», потому что помимо роли в политических процессах, обретает фундаментальную роль в отношении к существованию обществ как таковому, к их идентичности и самосознанию, оказывается фундаментальным фактором и элементом в структурах общественного существования. Вне идеологии оказываются не мыслимыми не просто процессы политической жизни, а само существование обществ в смысле структур и способа, фундаментальных и определяющих координат такового (ценностных, моральных, мировоззренческих и т.д.), в наиболее глубинном измерении самосознания и идентичности обществ. Фактически — речь идет о идеологическом фундаментализме как нормативной для первой половины 20 века форме тоталитарного общественного существования, в которой идеология позиционировалась одновременно и как реальная, подчиняющая и организующая существование общества политическая сила, и как в целом «пастырь общества», как то, в лояльности чему и «исповедании» чего, общество достигает единства, идентифицирует и осознает себя. В подобной форме тоталитарного общественного существования прослеживается принципиальное единство политического, идеологического и националистического факторов, тоталитарная политическая сила и идеология становятся фундаментом существования национальной общности, ее идентичности и самосознания, усматривают в себе «олицетворение» национальной общности, ее духа и воли к независимости. Это и есть, собственно говоря, классическая модель фашизма, если видеть в нем не просто феномен политических движений и общественно-политических режимов, а цельную и тоталитарную форму общественного существования, на определенном историческом этапе утвердившую себя и выступившую «нормативной». Всякий фашизм был таков — «истинный по духу» немец или итальянец был немыслим вне лояльности идеологиям фашизма в тот период, когда господство этих идеологий и режимов определяло существование итальянской и немецкой нации. «Истинными» немец или итальянец, рожденные в лоне своей нации, говорящие на родном языке и причастные национальной культуре, являлись в той мере, в которой помимо этого они были лояльны идеологии фашизма и исповедовали ее — в этом были их «идентичность» и «патриотизм». Собственно — «идентичным» и «истинным сыном нации», человек мыслился только в лояльности и сопричастности той политической идеологии и силе, которая, как предполагалось, олицетворяла собой «нацию», «дух» нации, волю нации к существованию и независимости, тотальная гегемония которой в существовании нации, призвана была сделать нацию «собой», «идентичность» становилась здесь тождественной политической лояльности и включенности в лояльную, тоталитарно «сплоченную», «единообразно» настроенную, мыслящую и воспринимающую действительность социальную массу. В самом деле, речь шла о том, что подлинная национальная идентичность человека, возможна лишь как политическая и идеологическая лояльность и идентичность, лишь на основе лояльности человека определенной идеологии, предполагаемой как «олицетворение нации», как экстраполяция «духа» нации, ее самосознания и воли к существованию, то есть в «исповедании» этой идеологии. В подобной тоталитарной форме общественного существования, происходит сращивание «политического», «националистического» и «идеологического», идеология обретает фундаментальную роль в существовании общества с точки зрения способа и структур существования, его фундаментальных «координат», идентичности и самосознания общества. Собственно — это и позволяет определить подобную форму тоталитарного общественного существования как «идеологический фундаментализм», увидеть в ней трансформацию тенденций тоталитарности, имманентных общественному существованию как таковому, увидеть в самой идеологии не просто политический институт, а институт культуры, исторически принявший на себя функции религии и приобретший черты религии. В любом случае, речь идет о тоталитарной модели общности, в которой «идентичность» общности и отдельного человека определяется исповеданием «единых для всех», тоталитарных и довлеющих форм сознания, цельных и включающих в себя как элементы собственно политической идеологии, так и фундаментальные мировоззренческие парадигмы, систему морально-ценностных установок, формы исторической памяти. Речь идет о том, что тоталитарность общественного существования и сознания претерпевают историческую трансформацию, и вместо тоталитарности, означающей религиозный фундаментализм, возникает тоталитарность, являющая собой фундаментализм политический и идеологический, в котором идеология и институт политической власти обретают ту же основополагающую и образующую роль в отношении к существованию и идентичности обществ, которую ранее исторически играла религия. Во всех перипетиях украинской истории 20 века, национализм настаивал на том, что украинец, рожденный в лоне нации, сопричастный языку и культуре, но при этом сопричастный иным формам мировоззрения, исторического и политического сознания, иным идеологическим и морально-ценностным установкам, нежели те, которые задает национализм, не является украинцем «истинным» и «идентичным». Политическая идеология, одновременно выступающая цельной и тоталитарной формой исторического и национального сознания, позиционировалась как то, сопричастность и лояльность чему, «исповедание» чего, являются основой национальной идентичности, «верифицируют» общество в его самосознании и идентичности, а отдельного человека — в «истинной национальной сопричастности». В гегемонии и власти националистической идеологии, украинец и нация в целом становятся «собой», обретают самосознание и «идентичность», лояльность националистической идеологии, заданным таковой парадигмам и установкам, делают их идентичными — этим, то есть борьбой за власть на «совестью», «душой» и «умом» нации, были обусловлены конфликт национализма с заклятым идеологическим оппонентом в виде «коммунизма» и советского режима, и отношение к части нации, сформировавшейся в другой парадигме идентичности и сопричастности, как к «манкуртам», «рабам», «вырожденцам в лоне тоталитаризма» и т. д. Детерминированность сознания и самосознания определенной части нации иными формами сознания, иными мировоззренческими институтами и парадигмами — вот, с чем национализм в его притязаниях, в отводимом им себе месте в существовании нации, в роли «пастыря нации» и основания ее идентичности, которую он всегда примерял на себя, всегда же не мог примириться, что отождествлялось в установках этой идеологии с «вырожденчеством», «утратой истоков», «ассимилированностью» и чуть ли не «предательством». В лоне национализма и под его «пастырской опекой», нация всегда была возможна лишь как пространство, в котором доминируют один и «единый для всех» взгляд на прошлое и настоящее, один подход в осознании и оценке действительности, одни формы исторического сознания и исторической памяти, один пантеон «святых» и «героев» — увы, пять лет постреволюционных реалий, предстают зримым и неумолимым воплощением и подтверждением этого. В пространстве нации, сформированной в соответствии с подобными установками и подобной моделью идентичности, возможны лишь одна форма сознания, один подход в осознании и оценке как исторического прошлого, так и настоящего, одна система ценностных приоритетов — конечно же, речь идет о нации как общности тоталитарной, антилиберальной и совершенно а-европейской по типу, однако «камень преткновения» состоит здесь, собственно, в том месте, которое отводит себе идеология в существовании общности, в ее идентичности и самосознании. Как кажется, проблема состоит в типе формируемой общности, в принципах ее самосознания и идентичности, в той роли, которую идеология, определенная тоталитарная форма сознания, отводит себе в существовании, идентичности и самосознании общности. Как кажется, проблема и исток по- истине трагических внутринациональных и внутриобщественных противоречий, исключающих европейское будущее нации, состоят в борьбе идеологии за власть над обществом, над «умом», «душой» и «совестью» нации, за роль «пастыря нации» и основания ее идентичности. Ведь национализм, собственно говоря, используя наиболее «негативные» в современном украинском сознании категории, мыслит себя в качестве «духовной скрепы» нации, фундамента ее идентичности и самосознания, эта идеология, мнящая себя олицетворением и квинтэссенцией «духа» нации, видит лояльность и сопричастность себе, исповедание ее парадигм и установок в качестве того, что призвано сделать нацию «единой», «идентичной» и «свободной» — не более, и не менее. Всякий критический и чуткий взгляд различит, что за понятием «национальной свободы и идентичности», здесь на самом деле скрывается «патриархальная» и фундаменталистская, тоталитарная модель национальной общности, «свобода» которой на самом деле означает ее тоталитарность, внутреннюю тоталитарную «монолитность», строится на поклонении якобы «аутентичным» идолам, святыням и мировоззренческим установкам. Речь идет лишь о формах тоталитарности, о тоталитарном культе и поклонении как основе «национальной свободы и идентичности», фактически — она идет лишь о смене одной формы тоталитарности на другую, которая мнится более «правильной» и «собственно аутентичной». Свобода означает здесь, собственно, лишь смену форм тоталитарности общественного существования и сознания, как в аспекте внешнем она де факто уже обернулась лишь сменой форм «вассальной» геополитической зависимости, и изначально подразумевалась в таковом качестве. Свободной страна и нация становятся во власти над ними «правильных» идеологов, «жрецов национального духа», в тоталитарном поклонении «правильным» святым и героям, в тоталитарном культе «правильных» идолов и исповедании тоталитарных, но «правильных» и якобы «аутентичных» форм сознания. Как тоталитарная форма сознания, украинский национализм формировал ту тоталитарную модель национальной идентичности, которая радикально закрыта от диалога и сосуществования с какой-либо иной формой идентичности, исключает саму возможность таковой и ее право на существование. Речь шла о формировании модели идентичности, в которой нет места для «иного» и «разного», но возможна лишь гегемония «одного», основанной на исповедании «единых» и тоталитарных форм сознания и самосознания, исключающей всякую «альтернативность» или «поливариантность» и вытесняющей таковые за рамки «нашести, «патриотизма» и «национальной сопричастности». Речь шла о модели идентичности, основанной на тотальном довлении и всеобъемлющей гегемонии определенных мировоззренческих и идеологических парадигм, форм исторического и национального сознания, установок в осознании, восприятии и оценке вещей, то есть о формировании в соответствие с этой моделью общности, по сути тоталитарной. Какие бы исторические трансформации не претерпевал украинский национализм, как идеология, форма сознания и политическое движение, он несет с собой тоталитарную модель общества и нации, тоталитарную форму общественного существования, мощнейшие импульсы тоталитарности. В общенациональном господстве этой идеологии, в ключевом характере ее влияния на общественно-политическую систему и как таковое существование нации, сама нация в конечном итоге окажется возможной лишь как общность тоталитарная. Украинский национализм, как цельная форма сознания, включающая и элементы политической идеологии, и формы исторического сознания и исторической памяти, и систему ключевых морально-ценностных установок, в известном смысле радикальнее и фундаментальнее феномена европейского фашизма, ибо всегда утверждал себя в качестве фактического и единственного олицетворения национального духа, единственного или основного критерия национальной идентичности. Украинец — «истинный», «свободный» и «идентичный» — мыслим и возможен только в его лояльности и сопричастности идеологии национализма, в тех или иных уровнях ее «исповедания». В этом, к слову, исток внутринационального раскола, который всегда нес в себе национализм, исток отношения к тем украинцам, идентичность и формирование которых состоялись в рамках советской общественно-политической системы, как к «рабам» и «манкуртам», «ассимилянтам» и «вырожденцам под властью тоталитаризма». В качестве идеологии, выступающей фундаментом самосознания, идентичности и самого существования национальной общности, олицетворением ее «духа», претендующей на роль «пастыря нации» и фактора, вне лояльности которому общность, ее существование и политическая независимость мыслятся не возможными, украинский национализм возник и сформировался ранее европейского фашизма, ранее появления самого термина «фашизм» в поле европейского дискурса и сознания. Как тоталитарная форма общественного сознания и существования, как тоталитарная модель национальной общности, в которой идеология и ее «исповедание» выступают фундаментном существования, идентичности и самосознания общности, украинский национализм сформировался ранее европейского фашизма и вхождения термина «фашизм» в обиход европейского сознания и дискурса, то есть ранее, чем эта «модель» и «форма» были названы «фашизм». В его основополагающей роли в отношении к идентичности, самосознанию и существованию национальной общности, украинский национализм оказалась близок религии более иных фашистских и тоталитарных идеологий подобного же типа, лояльность и сопричастность этой идеологии в большей степени напоминали и напоминают «религиозное исповедание». С самого начала речь шла о идеологии, о цельной и тоталитарной форме сознания, которая видела в себе олицетворение «национального духа», а потому — мыслила лояльность себе, различные уровни «исповедания» ее установок и парадигм, в качестве основания национальной идентичности как общества в целом, так и отдельного человека. Сама «нация» сводится здесь в известной мере к «идее», к определенным и тоталитарным по сути формам сознания и самосознания, исповедание которых и сопричастность которым, становятся «национальной идентичностью». В самых истоках исторического возникновения национализма господствовала установка о «недостаточности» того, что украинцы «существуют», определенным образом ощущают и осознают себя «украинцами», идентифицируют себя. Считалось, что «украинцам» должны быть привиты парадигмы самосознания, выработанные в недрах определенной, «пассионарной» (как сказали бы сегодня) и «несущей» части общества, предназначавшей себя на роль не просто даже «жрецов», а «творцов» национального духа, что лишь в «исповедании» этих парадигм, представлений о том, «кто они» и «чего хотят», в сплоченности вокруг «пастырей» и «жрецов», «украинцы» могут стать «идентичны». Вне зависимости от рациональности и объективности этих представлений, в качестве идеологем и парадигм самосознания они должны были быть навязаны нации и предназначались выступить фактором ее «единения» «идентичности», в «исповедании» этих установок и представлений нация должна была «ощутить себя» и прийти к «единению». Отсюда берет начало пресловутое, характерное на самом деле для фашистских обществ и форм сознания выражение «сознательный украинец», то есть украинец, идентичный не на основании его рождения в лоне национальной общности, сопричастности национальной культуре и языку в фактических формах таковых (вполне могущих быть «поливариантными»), наконец — гражданства, а на основании исповедания определенных идеологем, форм и парадигм самосознания, «генерированных» и навязанных, в сопричастности им. Еще точнее — «украинец» как адепт и носитель определенной идеи, парадигмы самосознания, адепт некоторой идеологии и часть фундаменталистской, напоминающей тоталитарную секту, «единой» и «идентичной» на основе этой идеологии общности. Согласно ключевым установкам, украинцы должны были ощущать и сознавать себя тем, чем предписывала определенная идеология, быть «идентичными» в соответствии с парадигмами самосознания, которые эта идеология навязывала. Фактически — речь шла о идеологии как парадигме самосознания, в исповедании которой национальная общность должна прийти к «единению» и «идентичности», то есть о фундаментальной роли идеологии в отношении к существованию общности, к способу и структурам такового. Речь шла о национальной общности, тоталитарной и фундаменталистской по способу идентичности, ощущающей себя на основе исповедания «единых» и потому же тоталитарных форм сознания и самосознания, задуманной чем-то на подобие «тоталитарной секты». Очень долгий период собственно нация и национализм как «идея нации», «жречество» и «рыцарство» этой идеи в виде тоталитарной идеологической секты, существовали в разных плоскостях, вопрос состоял лишь в том, когда произойдет вожделенное слияние одного и другого в единой форме тоталитарного существования — общественного и политического. То есть с самого начала речь шла о тоталитарной форме национального сознания и существования, о формировании тоталитарной по сути модели национальной идентичности, о создании общности, по способу идентичности тоталитарной. К слову — отсюда берут истоки ключевые противоречия ментальности, присущей этой модели самосознания и идентичности, глубинно залегающие в ней «фобии», отсюда же происходит глубинное и определяющее ощущение в России и «русском» врага, угрозы национальному существованию, «идентифицирующее» противостояние с Россией и то стремление ощущать себя чем-то максимально и на всех уровнях «другим» в отношении к России, к которому в известной мере и сведена «идентичность». Фактически — дилемма национальной идентичности последовательно сводилась к необходимости для украинской нации ощутить себя в отношении к России и «русскому» чем-то радикально «другим», противостояние и конфликт были заложены в самых основаниях идентичности и способа, посредством которого общность «идентифицирует» себя, отсюда берет истоки пресловутое и фундаментальное для «националистической» модели сознания и идентичности «противостояние с Россией». В подобной модели идентичности и самосознания, нация ощущает себя в эсхатологическом, экзистенциальном конфликте и противостоянии, «от противного» и в конфликтном отношении к чему-то «другому», вопреки «другому». Впоследствие, а возможно и с самого начала, это определяющее и идентифицирующее стремление ощутить себя чем-то «другим» в отношении к нации «российской», соединилось со стремлением и необходимостью ощущать себя в отношении к этой нации чем-то «первичным» и «более подлинным», то есть идентичность в этой ее модели оказалась сращенной с глубинными конфликтами, комплексами и фобиями. В наиболее радикальных и нацистских по характеру преломлениях, это находило выражение в знаменитой теории «славянского первопричастия украинцев» и «недославянства русских-россиян», в битве за этноним «русские», которую смехотворно напоминает нынешняя битва за «автокефалию». То есть нацию, в противостоянии с которой и «антитетичном» отношении к которой, нация украинская должна была ощущать и идентифицировать себя, необходимо было ощутить еще и чем-то совершенно «другим» этнически, отделенным пропастью «инакового» этнического происхождения. Причем обратим внимание, что эти парадигмы и идеи, олицетворяемые ими тенденции и процессы в национальном сознании, глубинные аффекты и комплексы формируемой ментальности, утвердили себя во второй половине 19 века, то есть задолго до того, как собственно «нацистские» представления стали орудием политических манипуляций и существенной составляющей идеологий, обосновывающих фашистские и тоталитарные режимы. Уже во второй половине 19 века дилемма «иных» и «разных» этнических корней, превращается в политическую дилемму, политическую и идеологическую парадигму, в нечто, основополагающее для формируемого самосознания общности, то есть — задолго до того, как даже намек на это появляется в пределах сознания и общественно-политической жизни Европы. Увы — наиболее современным преломлением «эсхатологического противостояния», заложенного в основаниях идентичности и самосознания общности, ее ментальности, должна быть сочтена парадигма «евровыбора», украинской нации как «нации европейской по цивилизационным корням», на деле означающая не стремление строить общество в «европейском» статусе и приверженности тем либерально-демократическим ценностям, которые обычно определяются как «европейские», а лишь извечное стремление ощущать и мнить себя чем-то радикально «другим» в отношении к России, найти в этом противостоянии геполитическое союзничество и лагерь. Отсюда же — из тоталитарности «националистической» модели идентичности и самосознания, берут истоки присущие ей радикальная и фундаментальная ксенофобия, закрытость от диалога и сосуществования с чем-то «иным», неспособность общности, сформированной в этой модели, ощутить «другого» как равноправного «согражданина» или «этнического собрата». Отсюда проистекает «националистическое» отношение к русскоговорящим украинцам или гражданам Украины, «иным» в системе ценностей и приоритетов, в модели их идентичности и самосознания как к «не вполне украинцам», в любом случае — тем представителям одной нации, в которых невозможно ощутить равноправных «сограждан» и «собратьев», равноправную сторону общественно-политической жизни и пронизывающего таковую диалога. Кроме того — «битва за автокефалию» также является отзвуком этого глубинного, определяющего «националистическую» ментальность, модель идентичности и самосознания противостояния, ведь даже не скрывается, что и область религиозной веры, здание православной церкви, предполагается превратить в такое же поле подобного «противостояния», борьбы за «инаковость» и «первичность» в отношении к России, в которое превращены в целом сознание и существование сорокамиллионной страны. В целом, речь идет о том, что под лозунгами «пути в Европу» находит утверждение совершенно «архаичная», «этничная» по сути и глубоко антиевропейская модель нации и общества, имеющая отношение к архаичным же, чуть ли не двухсотлетним по давности «дилеммам», давно вышедшим из поля европейского дискурса. Эта модель архаична и ее «этничностью», и ее тоталитарностью, родственностью «идеологическому фундаментализму» как той форме тоталитарного существования, от которой современная Европа стремится уйти как от исторически поразившего ее в определенный период «проклятия». Проще говоря — родственностью тем фашистским, тоталитарным моделям нации и общества, которые были «нормативными» в европейском пространстве в первой половине 20 века. Очень важно признать, что европейские общества уже давно находятся в разрешении дилемм и вопросов совершенно иного уровня и другой, экзистенциально-гуманистической, связанной с ценностью, возможностями, свободами и правами личности сути, в отношении к которым дилеммы «националистические» являются подлинной «архаикой». В качестве идеологии и движения, украинский национализм всегда рассматривал нацию как «вотчину», как то, что отдано ему во «владение» и «пастырство», а то, что не находится под его идеологическим и политическим «протекторатом», не рассматривалось как в собственном смысле «нация» и «государство» (подобное очевидно в исторически сложившемся отношении к Советской Украине, зараженным «иной» идеологией и «по другому» в национальном и культурном плане ощущающим себя слоям ее населения и т.д.). Вполне возможно прибавить, что украинский национализм, получив основное развитие именно на западноукраинских, подавстрийских и впоследствии подпольских территориях, впитал в себя наиболее характерные особенности и приоритеты культурно-исторического и ментального плана, присущие их населению и определившие в конце концов наиболее фундаментальные свойства и установки этой идеологии и формы общественно-политического и национального сознания. И это, надо отметить, несмотря на глубоко порочный характер подобных установок, всегда откровенно постулировалось, просто любыми усилиями обрамлялось в «позитивный» и «должный» антураж. Причем так это было из самых истоков, со второй трети 19-го века — идеология и движение интеллигенции, национально и политически активного меньшинства, подобно многим аналогичным примерам из истории европейского фашизма и тоталитаризма, признавались с одной стороны, во многом противоречащими настроением «народа» (общественной и национальной массы), с другой — именно поэтому и в качестве олицетворения национального духа и самосознания, средоточия идентичности нации, безоговорочно претендующими на роль «пастыря» и «жречества» нации и ее должного быть созданным в революционной борьбе государства. С более поздней интеграцией в структуры европейского фашизма, подобное лишь обрело радикальность, структурность и внятную категориальность, примером чего может служить хотя бы знаменитая концепция «рыцарей и свинопасов» Донцова. И лишь не желающий признавать очевидность не различит в этом хрестоматийной, ставшей спустя недолгое время нормативной для европейских реалий, модели общественно-национального сознания и существования, именуемой фашизм, гораздо более оригинальной исторически и вследствие этого возможно впитавшей черты к примеру коммунистической революционной идеологии — тоталитарной, нацеленной на формирование тоталитарной модели общества и государства, определяемой автором как «политический и идеологический фундаментализм» (там возможно проследить ту же роль идеологии и движения в общественно-политическом существовании, сознании и идентичности общества). Собственно — любому, знакомому с многочисленными трудами идеологов национализма от истоков по современность или недавнее прошлое, а так же с реалиями и общественно-политическим дискурсом Украины постсоветских времен, семиотикой знаковых произведений искусства, плотностью документов, исторических фактов и событий и т.д., эти ключевые установки известны. Национализм в качестве идеологии и движения — это нация, олицетворение самосознания и «духа» нации, собственно «нацией» является и может быть лишь то, что лояльно и сопричастно идеологии национализма, ощущает себя нацией так, как она мыслит это, в соответствии с ею заданными критериями идентичности и самосознания. Всякий украинец должен быть «националистом» в плане фундаментальной лояльности и сопричастности этой идеологии, ее ключевым приоритетам и установкам, пантеону героев и героических событий, только так является «настоящим» украинцем — ставший незыблемым в послевоенные годы, подобный принцип во всей красе явил себя в процессах «майдановских революций». ОУН и УПА –единственная политическая и идеологическая сила, правомочная создать и возглавить украинское национальное государство, в целом олицетворять государство и нацию и говорить от их имени (речь идет об организациях, признанных экстремистскими и запрещенных в РФ). И вот, современный светоч национализма, главный идеолог майдановских и постмайдановских событий, небезызвестный историк и глава ИНП Вятрович, пренебрегая последними академическим требованиями и приличиями провозглашает трагические события этнической чистки 1943—44 годов, более знакомые слуху как Волынская резня, не более и не менее как Второй Украинско-Польской войной, а еще в конце 2014 года, до принятия им сформулированных «исторических законов», в официальных релизах МИДА Украины С. А. Бандера провозглашался героем всех украинцев, неуважение к которому оскорбляет национальное достоинство украинских граждан. Это ли не простой, но очень символичный пример «персонализации» нации и ее идентичности, попыток тоталитарно спаять нацию на основе подчинения и лояльности определенной идеологии и политической фигуре и воле, которые являются сущностными и хрестоматийными для форм фашистского общественно-политического сознания? Советская Украина, при всей ее зависимости от центрального коммунистического режима — первое в истории украинское государство, объединившее украинское население, построившее инфраструктуру и даровавшее украинцам культурно-национальные и гражданские права, беспрецедентные в том плане, что ничем подобным под властью РИ, АВИ и РП они не обладали — не настоящее украинское государство, ибо не та «идеология» и не тот политикум определяет его сознание и реалии. И вот — называемые ныне провозвестниками и символами «европейского выбора», активисты и ключевые фигуры ОУН и УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенные в РФ), на первых порах, еще хранящих память их бесчинств и всевластия на оккупированных территориях сурово и ничтоже сумняшись, показательно казнят тех, «кто сотрудничает с коммунистами». А после, превратив в политику отработанную еще в 39—41 годах методику, последовательно завоевывают структуры этого государства изнутри, размещая идеологически выкованные и проверенные кадры на ключевые должности всех уровней госаппарата, системы образования и культурно-национальной жизни. Сеять самосознание и идентичность, «правильные» по концепции, считается особенно важным и обязательным в «той», до событий сентября 39 года бывшей «другой», пошедшей за «коммунистами и москалями» Украине, причем в то же время будущие «герои нации» и «диссиденты» получают срока, к примеру, за убийства молодых учительниц-коммунисток — пришедших на их землю сеять «не ту» (по сути впрочем очень похожую) идеологию. Действительно обретшие и воплотившие их роль, ставшие фундаментом идентичности и самосознания нации на западноукраинских территориях, с объединением Восточных и Западных регионов Украины в событиях сентября 39 года и пакта Молотова Рибеннтроппа, движение и идеология украинского национализма получают возможность влияния на всеобщие реалии, видят в подобном сакральную, тождественную строительству нации и государства цель, яростно и продуманно борются за это десятилетиями. А после обретения страной независимости, подобные процессы и тенденции становятся для ее судьбы определяющими и глубоко трагическими, ибо на пути их торжества стоят многообразие и культурно-историческая неоднородность нации, включающая по особенному ощущающих себя после веков истории украинцев Центральной и Восточной Украины, этнических русских Донбасса, Крыма, Слобожанщины и Юга, специфика сложившиеся за века исторической зависимости идентичности тех или других регионов. И конечно же — тоталитарная, идеологичная и этничная по критериям, ограниченно-секторальная модель национальной идентичности и общественно-политического развития, мыслимая «единственно приемлемой», оказывается глубоко и трагически антагонистичной политическому, культурно неоднородному и полиэтничному характеру нации, но вместе с тем и по понятным причинам агрессивно, последовательно и неумолимо, опираясь на геополитические процессы, через цепь революционных событий и превращение «евровыбора» в национальную идею, насаждается в качестве общенациональной, что привело к катастрофе войны, гражданского раскола, утраты территорий и прочего. И так это — если ставить вопрос о корне, истоках и причинах процессов — лишь вследствие изначально замысленной и провозглашенной, фундаментальной роли идеологии и движения национализма в отношении к общественно-политическому существованию нации и модели ее самосознания и идентичности, последние тридцать лет утверждаемой мытьем и катаньем, через опыт гражданского раскола, масштабных потрясений, утраты территорий, откровенной фашизации и подавления свобод и основополагающих прав граждан, превращением страны в полигон геополитического противостояния и прочим, да еще и с усмотрением во всем означенном вполне приемлемой и даже неотвратимой цены. Свойственная фашистским идеологиям и формам сознания «персонификация» нации и ее идентичности, то есть экстраполяция сути, духа и идентичности нации на идеологию и фигуры определенных политических деятелей, их отождествление с беспрекословной и сплачивающей общество политической и идеологической лояльностью, была дана в украинском национализме изначально и гораздо ранее аналогичных «европейских» примеров. Знаменитая поэма И. Франко «Моисей», очень характерно и внятно проводящая образно-смысловые параллели между библейскими событиями и процессами «украинского национального возрождения», борьбы за идентичность и единство народа и национальное государство, в самых ключевых вехах раскрывает модель предполагаемого государства и национального общества, задуманную роль движения и идеологии национализма, слоев интеллигенции, политикума и военно-шляхетской аристократии, несущих идеологию и национальный дух, в отношении к существованию, самосознанию и идентичности нации. У народа нет ни подлинного самосознания и ощущения себя, ни воли к свободе и созданию национального государства, а потому — именно национализм, плотность политически активных интеллигентов, общественных и военных деятелей, призваны восполнить это не не только в его «уме и душе», говоря метафорически, но еще и в практике и событиях его исторической и политической судьбы. И всё это — задолго до вхождения в обиход понятия «фашизм», при очевидности самых сущностных параллелей. «Политический и идеологический фундаментализм» в качестве исторически эволюционировавшей, пришедшей на смену традиционным формы тоталитарного общественного сознания и существования — автор не может найти для этого какого-либо иного определения, а очевидные параллели между феноменом движения и идеологии украинского национализма и не только фашизмом, но еще и революционно-коммунистической идеологией и практикой, в данном случае всецело характерны и закономерны. Собственно, налицо тоталитарность парадигмы идентичности и самосознания, которая, восторжествовав в известных событиях на общенациональном пространстве, не могла не привести к формированию постмайдановской Украины как национального общества и государства, в идентичности, характере и реалиях существования, формах сознания откровенно тяготеющего и движущегося к тоталитаризму хрестоматийно фашистского толка — это касательно реалий 2018 года. Коммунизм и советский режим именно по указанным причинам всегда были «заклятым врагом» и «конкурентом» украинского национализма в борьбе оного за роль «пастыря нации», «жречества» национального духа и самосознания, властителя «души», «совести» и «ума» нации. Украинцы, предполагалось, могут быть «идентичны» и «свободны» только — внимание! — в поклонении символам, пантеону и установкам национализма, исповедании идеологии национализма и лояльности этой идеологии, а ее тотальная власть над нацией и отдельным человеком мыслилась как то, что тождественно «национальной свободе», причем так остается и доныне. В этом, собственно, и состояла вечностная суть претензий украинского национализма — служить «пастырем нации», «властителем ее души и ума», «жречеством» национального самосознания и духа, той формой сознания и политической силой, тотальное довление которой, и лояльность которой, служат основанием идентичности нации. Речь всегда шла о формировании нации как общности, «единой» и «идентичной», «свободной» в поклонении одному пантеону политических лидеров, исповедании «единых» форм сознания и исторической памяти, то есть — общности, по способу идентичности и характеру ее существования тоталитарной, напоминающей «тоталитарную секту», принципом существования которой является «идеологический фундаментализм». Забавным образом это находит преломление в ныне насаждаемом в украинском обществе отношении к советскому прошлому — общество прямо-таки натаскивают на радикальное отторжение, агрессивное и внутренне не критичное отношение к этому периоду национальной истории, подобно тому, наверное, как библейские пророки вымертвляли из евреев всякую память о периоде существования в «египетском рабстве». Общество должно стать «свободным» в поклонении «новым» авторитетам и божкам, догматам и «святым» — подобным кафкианским образом понимается свобода в реалиях «евролиберального» общества. «Освобождение» становится здесь сменой форм и объектов поклонения, форм тотально довлеющего сознания, речь идет о смене даже не как таковых форм тоталитарности общественного сознания и существования, а лишь обрамляющей таковую «атрибутики». Всё то, что было «тогда» — это не «нация» и не «украина», только в поклонении и подчинении «нам» и продиктованным нами «святым», в лояльности нашей идеологии и культе наших «героев» и «пророков», вы станете «свободными» и «идентичными»: приблизительно так, иронизируя, возможно было бы описать смысл совершаемых над обществом манипуляций. Нация должна ощутить себя «идентичной» и «освобожденной» в поклонении «правильным» авторитетам, божкам и «святым», в исповедании «правильной» идеологии, пусть точно так же тоталитарной — таково насаждаемое в «постреволюционный» период, националистическое и где-то «кафкианское» понимание свободы. Советский период украинской истории, при всей его самобытности и «плодоносности», фундаментальности для этой истории, при той роли, которую сама Украина играла в структурах СССР во всех, в том числе и наиболее негативных и трагических сторонах советского режима, предписано понимать как период «оккупации», то есть как то, в чем Украины как бы и «не было», с чем «идентичная» Украина не имеет права и не может каким-то образом соотносить себя. Это «было», но это были не «мы», «истинной» украинской нации в этом «не было», «истинная» и «свободная» украинская нация начинается с культа тех «святых», «идолов» и «догматов», которые диктует ей национализм, «свобода» становится здесь чем-то наподобие смены тоталитарного культа и тоталитарных форм сознания с «неправильных» на «правильные». В том, что было тогда, «истинная» и «свободная», «идентичная» украинская нация «была» только в национализме, а всё, что ощущая себя тем или иным образом «нацией» «украинцами», было лояльно режиму и как-то соотносило себя с советским режимом, его символами и установками, господствовавшими мировоззренческими институтами и т.д., «собственно нацией» не являлось — как и то, конечно же, что соотносит сейчас. Ведь ретроспективно и актуально в означенном видят на уровне официального дискурса и мировоззрения «манкуртов», рабов и «балласт» советско-коммунистического прошлого, «внутренних врагов» или «предателей», «национально неполноценных» (в плане инаковости и ущербности идентичности) и т. д. Таково по истине «невротическое» и тоталитарное отношение к прошлому, ибо речь идет лишь о смене одной тоталитарной формы общественного культа и сознания на другую, попытка сплотить общество и нацию, сделать их идентичными и якобы свободными на основе лояльности и сопричастности плотности иных тоталитарных мифов и идеологем, их исповедания. Что же до истоков и причин подобного, совершившегося под лозунгами движения к «европейскому либерализму» — об этом здесь говорится достаточно. От всего этого отдает не только как таковыми «рудиментами» религиозного сознания, которые впитала в себя националистическая идеология, но и самой ролью тоталитарной, тотально довлеющей над обществом и его существованием формы сознания и «псевдорелигии», которую эта идеология, в самых ее истоках была призвана играть в отношении к общественной и национальной системе. В самом деле, от попыток относиться к недавнему советскому прошлому в русле религиозной семиотики, подобно отношению к периоду «египетского рабства» (увы, не только сам характер насаждаемого отношения подсказывает интуиции подобные параллели — эти метафоры в отношении к советскому прошлому откровенно фигурируют в официальных релизах и дискурсе СМИ), заключены не просто рудименты религиозного сознания в идеологии национализма, а как ее таковые претензии на роль «религии», «пастыря нации», основания самосознания и идентичности нации. В подобном — олицетворение той ключевой установки, что только власть и тотальная гегемония этой идеологии в общенациональном пространстве могут сделать нацию «свободной» и «идентичной», а сама нация, еще раз подчеркнем, уподобляется здесь некой «тоталитарной идеологической секте», приобретает черты общности религиозной, идентифицирующей себя в исповедании определенных и «единых для всех» форм сознания и культа, но вот только роль религии и «исповедуемого» играет здесь политическая идеология, роль же церкви, авторитета и «жречества» — воплощающая идеологию политическая сила, что делает такую форму тоталитаризма куда более опасной, нежели тоталитаризм на основе религиозного сознания, «религиозный фундаментализм». Украинец может быть «истинным украинцем» лишь в той мере, в которой он на том или ином уровне сопричастен идеологии национализма, ибо национализм — это и есть «нация», олицетворение «духа» и самосознания нации, ее идентичности. В конечном итоге — национализм предстает здесь как высший и по-настоящему единственный авторитет в пространстве сознания и самосознания нации, высшее мерило чего-либо и тот институт, который «верифицирует» добро и зло, истину и ложь, право чего-либо на существование в пространстве нации или отсутствии такового, то есть как сила, которая будучи «истинным» и «высшим» законом, стоит над законом фактическим. Все так — «высшим» законом в пространстве сознания и существования нации, тем высшим авторитетом, в соответствии с которым что-либо «морально» или «аморально», легитимно или нет, являются идеология национализма и ее установки, по крайней мере — именно в этой модели формируют нацию и общество. Фактически — идеология национализма предстает истинной «религией», «церковью» и «верой» в пространстве нации, и ни что не может быть императивно и легитимно в этом пространстве, если оно не соответствует установкам и парадигмам национализма. Речь идет о «идеологическом фундаментализме», об идеологии национализма как осколке того исторического времени, когда эта тоталитарная форма общественного существования являлась нормативной и практически доминирующей, об основополагающей роли идеологии в существовании, идентичности и самосознании общности. Вопрос об «автокефальной» церкви так или иначе связан далеко не только с идеологической установкой на разрыв любых институциональных связей с пространством «империи-колонизатора», с «высвобождением от влияния империи», с «борьбой за национальную независимость» и т. д. (с последним он в принципе не связан). Вопрос об автокефалии прежде всего связан с местом и ролью идеологии национализма в существовании, идентичности и самосознании нации, в созидаемой общественно-политической системе — церковь и религия возможны в этой системе лишь как институт национализма, как структурный элемент системы и институт «соподчиненный». Еще проще — там, где истинной «религией», «верой» и «церковью» является националистическая и политическая идеология, сама церковь и религиозная вера могут быть лишь институтом этой идеологии и структурным элементом созидаемой на ее основе системы, они не мыслимы как институт, мировоззренчески и морально автономный, то есть автономный прежде всего в его влиянии на общество и сознание общества. Дело не в обвинениях, что церковь МП подвержена идеологии «реинкарнирующейся российской империи» — любой мировоззренческий и «моральный» институт в общественном пространстве, не лояльный идеологии национализма и ее установкам, был бы обречен на такую же судьбу, которая ныне постигает церковь МП. Потому что нация — это «паства» и «вотчина» национализма, и у такой «паствы» может быть только один «смотрящий» и «рулевой», как и у «вотчины» может быть лишь единственный «господин». Уверен, что буде, скажем, греко-католическая церковь на Украине, внезапно начала бы проповедовать в духе не «нация над всем», а «мир, прощение и любовь над всем» — вотум общественного недоверия, умело разогретый в правительственных СМИ, был бы вынесен и ей. Вообще удивительно, как СБУ еще до сих пор не дошла в отношении с религиозными конфессиями на Украине до той же инициативы, к которой ровно год назад пришла (и весьма плодотворно) в отношениях со СМИ — предлагая подписание главами конфессий пакта о «моральном противостоянии врагу» как условие права на конфессиональную деятельность. Глубочайшая ложь заключена в утверждении, то автокефалия украинской церкви каким-то образом связана с борьбой за национальную независимость или является условием этой независимости. В течение многих столетий, католическое рождество отмечалось по обе воюющие стороны в самых разнообразных конфликтах, в равной степени и рабами, и поработителями. Конечно, автокефальная церковь является условием успешности совершаемых над обществом политических и националистических манипуляций, формирования общества в русле установок националистической идеологии, но это не имеет отношения к национальной независимости и не должно быть с таковой отождествлено. Речь идет о борьбе за «идентичность», за насаждение «националистической» модели идентичности, за формирование нации в соответствие с одним и тоталитарным стандартом идентичности — но это не имеет никакого отношения к борьбе за национальную и политическую независимость. Политизация «вопроса о церкви» в Украине говорит о трех вещах: о превращении области «религиозного» и «сакрального» в одно из полей националистической идеологии, ее «фобий» и конфликтов, эсхатологического «противостояния с Москвой»; о возможности церкви в реалиях «националистически лояльной» Украины только как политического и политически зависимого института, выступающего структурным элементом национализма и созидаемой им тоталитарной, фундаменталистской общественно-политической реальности; о фактическом формировании в Украине фашистского политического режима, стремящегося к тотальному контролю на всеми сторонами существования и сознания общества, искореняющего возможность какого-либо оппонирования внутри общественно-политической системы. Увы — все утверждения о том, что независимость украинской национальной государственности от «империи зла», невозможна вне «автокефальной» церкви — не более чем блеф, призванный «протолкнуть» тенденции куда более глубинные и иные по своей сути. Бунт против главенства РПЦ в украинских приходах имеет исключительно националистические, политические и идеологические истоки, он выражает в себе процесс формирования украинской нации как общности тоталитарной, фундаменталистской, идентифицирующей себя на основе лояльности идеологии национализма и оказывающейся под ее тотальным довлением. Фактически — он выражает неотъемлемое от этого процесса превращение области «веры» и религиозного сознания в поле и структурный элемент националистического сознания и идеологии национализма как таковой, в институт, призванный «обкатывать» и насаждать в обществе принципиальные установки и парадигмы национализма. Дело здесь вовсе не в военном конфликте на Донбассе и не в «борьбе за независимость» — подобные утверждения есть блеф: на Западном Фронте католическое рождество отмечали по обе стороны фронта. Речь идет о совершенно другом — о превращении здания «веры» и церкви, области «религиозного» и «сакрального» в поле того параноидального «противостояния с Москвой» и «отдаления от Москвы», которое в отношении к националистическому сознанию является фундаментальным и «идентифицирующим», глубинным и призванным обосновывать национальное сознание и существование в замысленной национализмом модели нации. Речь идет о формировании тоталитарной общности, лояльной националистической идеологии и идентифицирующей себя в соответствии с этой идеологией, в которой церковь может быть только институтом политическим и зависимым, в которой область религиозной веры обещает быть превращенной в поле идеологического противостояния и конфликта, в структурный элемент и институт идеологии, в пространство ее манипуляций. Конфессиональная деятельность УПЦ МП на территории Украины быть может является «кость в горле» для тех манипуляций, которые совершают с обществом национализм и олицетворяющий его политический режим, она быть может вступает в противоречие с теми установками, которые национализм и «евроориентированный» режим насаждают в обществе в качестве «единственно возможных и приемлемых», мыслят в качестве «единственно допустимых» парадигм идентичности и самосознания общества — но это не значит, что она каким-то образом представляет угрозу национальной независимости и национальным интересам. Потому что интересы режима и идеологии, и даже определенных общественных сил и слоев, которые стоят за таковыми, ни в коей мере не тождественны интересам нации и общества в целом. Казалось бы — все «праведно» и справедливо: украинцы хотят «свою» церковь, но что значит «свою церковь»? Украинцам быть может подавай «своего», «карманного» бога, «свой» ад и рай, «свою» истину и свою мораль? Это как? Что значит «своя церковь»? Не значит ли это церковь, лояльная и зависимая националистически, политически и идеологически, удовлетворяющая аффектам и экзальтации разогретой политическим режимом социальной массы? Не означает ли это церкви, «карманной» в смысле всецелой идеологической и политической зависимости этого института, его неспособности влиять на общество в русле ценностей «над» и «вне» политических, находящихся вне сиюминутной политической конъюнктуры? Речь идет якобы об условии и этапе борьбы за национальную независимость, а на деле, она идет, кажется, о знаковом шаге в формировании общества тоталитарного, несвободного, закрытого от диалога и оппонирования, от толерантного сосуществования с «другим» и «разным». Речь идет якобы о «борьбе за независимость», а на деле — она идет о том воцарении в общенациональном пространстве тоталитарной идеологии, о том превращении этой идеологии в «истинную» и единственную веру, церковь и религию в пространстве нации, которое обещает сформировать нацию как общность тоталитарную. В 1997 году церковь Киевского Патриархата возникла как церковь «раскола» и «бунта», церковь самопровозглашенная и никем до нынешнего момента не признанная, что не помешало президенту Ющенко огласить «три кита» принесенной им вместе с «победой на выборах» политики: членство в ЕС, вступление в НАТО, «автокефальная церковь», то есть — вопрос об автокефальной церкви был изначально вопросом националистическим и политическим, изначально выражал нацеленность украинского политического режима и национализма поставить сферу религиозной жизни общества под контроль. Сама по себе идея автокефальной церкви была на протяжении десятилетий выпестована идеологией украинского национализма в качестве ключевой установки в «программе действий», системного момента во взгляде на нацию, в замысленной модели нации и общества. Патриарх Филарет решался на раскол и создавал церковь Киевского Патриархата не как деятель церкви и религиозный, а как деятель национализма и идеологический. Украинская автокефальная церковь — это по определению церковь «на службе» у нации, националистической идеологии, государства и конкретного политического режима, то есть нечто, подобное «англиканству», а вовсе не индикатор «цивилизационной идентичности» и над национальная система моральных ценностей, над национальный «арбитр», если иметь в виду римское католичество. Автокефальная церковь, собственно — это «свой бог в кармане», «карманная» вера, которая ставит моральные ценности и установки в зависимость от национальных, националистических и конечно же политических приоритетов. Остается задуматься, чем может и призвана стать церковь, которая создается именно для того, чтобы «моральное» и «религиозно-сакральное» было долгожданно поставлено в радикальную зависимость от политического и конъюнктурного, националистического и идеологического, аффектов и предпочтений разогретой политическим режимом массы. Остается догадываться чем может стать институт «независимой» церкви, для которого по фабуле его создания и предназначения, над всем будут стоять не «бог», не «любовь», не «прощение» и «примирение», не «совесть» и перечень иных христианских ценностей, а то, что единственно может быть в этой стране «над всем» — н-а-ц-и-я. Ложь считать, что события, связанные с войной на Донбассе и аннексией Крыма, являются причиной стремления украинского политического режима к полной автокефалии украинской церкви — эта «автокефалия» является одним из главных условий и требований национализма на протяжении многих десятилетий. Более того — придя к власти и обозначив курс, принесенный собой, президент Ющенко обозначил создание автокефальной, поместной церкви наряду со вступлением страны в НАТО и ЕС, речь идет о националистической установке и одном из столпов «националистического» взгляда на нацию и ее идентичность, не более. Речь на важнейшем религиозном действе, которая подобно событиям Реформации, пронизана мощнейшими импульсами ненависти и разжигания параноидальной вражды, оркестрованными криками из толпы «Смерть врагам!», которая превращает религиозную тематику действа в повод для разворачивания политической агитации и брутального по стилистике политического митинга, в козырь политических манипуляций — это не более чем фашистские святки, от подобного отдает чем-то «сатанинским», как от всего «автокефального шабаша», говорящего о том, что все «последние», онтологические и метафизические вопросы в украинском обществе, будут решаться отныне в зависимости от их национально-патриотической окраски и политической лояльности, в соответствии с националистической и политической приоритетностью. Собственно, само произошедшее действо говорит о том, что вопрос о церкви является вопросом исключительно националистическим и политическим, а сама церковь нужна господствующему политическому режиму как институт политический и зависимый, националистически и политически зависимый, идеологически «выверенный» и манипулируемый. В общем-то — это и не скрывается, просто в безумии и ослеплении политический режим Порошенко считает, что так и должно быть, навязывает подобную установку патриотической массе, сама же масса не задается вопросом «хорошо» ли это, действительно ли должно быть так и к каким последствиям подобное может привести в ближайшем будущем. Кроме того, легкий бег мурашек вызывает и попытка простой логикой развить утверждения президента Порошенко — что же, христианство тождественно «Европе», а все, что не является «Европой», не является «истинным христианством» (с намеком на «европейскую» Украину, выходящую из под гнета «ордынской» и «псевдохристианской» России)?.. Это при сохранении православного статуса Украины и ее принадлежности православному миру, столпом которого на протяжении тысячелетий была и продолжит быть Россия?.. Возможно президент Порошенко и стоящие за ним идеологические и общественно-политические силы, собираются внести раскол и в православный мир, еще и таким образом реализуя «программную», «эсхатологическую» и «мистическую», образующую «националистическую» модель идентичности и самосознания русофобию? Может быть они собираются создать какую-то «собственную» веру и Библию, «своего» Христа и «своих» великомучеников, так, чтобы у Украины было уже все окончательно, прости господи, «свое» (автор пишет эти слова с горькой иронией)? Или может быть пройдет еще эдак лет с пяток, и после победных шагов «томоса» в Украине на полном серьезе начнет обсуждаться вопрос о том, что если страна хочет стать полноценной Европой, она должна принять католичество по римскому обряду? Точно так же, как сейчас внедряется — и успешно! — сознание, что если страна хочет быть «Украиной», она должна перейти в отношении к России в состояние вечной окопной войны, которая закончится, надо полагать, только с приходом «мессии»? До такой степени перед фашистским, параноидальным сознанием украинского национализма, превращаемым в общенациональное, не осталось преград? В самом деле — может католичество является наиболее радикальным решением проблемы украинского выбора и украинской национальной идентичности, ведь пока страна будет оставаться православной, она продолжит, хочет или нет, оставаться частью пресловутого «русского мира», потому что российская цивилизация уже тысячу лет остается и продолжит быть собственно «телом» и «обителью» православия? Или может быть эта взбесившаяся от национализма и сбрендившая во власти слабоумных иллюзий страна, собирается и в мир православия перенести такое же «сакральное», «мистическое» противостояние с Россией, на уровне православие «истинное» и «не истинное», какое она привнесла в плоскость идеологическую и политическую (подобно идеологеме «мордва» -«истинные славяне»)? И если на полном серьезе обсуждается переход с «кириллицы» на «латиницу», так почему бы стране не принять католичество, чтобы стать в отношении к вечному, эсхатологическому «врагу и оппоненту» уже чем-то совершенно в плане идентичности другим, радикально и навсегда разрешить заключенные в основах идентичности и самосознания комплексы, противоречия, фобии и подобное? Однако — и тут не придет удача, ибо возникнет аналогичная проблема с соседней и ныне ставшей дружественной Польшей, ибо радикально-националистическое сознание в той точно так же рассматривает территории Правобережной Украины как историческую вотчину, а сам украинский и польский народ как нечто, по сути являющееся одним (иронию автор сохраняет и тут). И вот эту ополоумленную, совершенно фашистскую и тоталитарную общность, создают из сорокамиллионной страны под мантрами борьбы за «свободу» и «европейские ценности»? Увы — это именно так, в Украине торжествует и уже совершенно откровенно сбрасывая маски, обнаруживает себя фашизм. В самом деле, ведь Украина находится во власти национализма не в смысле ментальной установки общества или «ультрапатриотического подъема», который всегда наблюдается в обществах, участвующих в серьезном политическом или военном конфликте. Украина находится во власти национализма как идеологии и тоталитарной формы сознания, суммы тоталитарных мифов и иллюзий самосознания, в которых вселенско-эсхатологическое противостояние с внешним врагом, призванное объемлить не только существование самой страны, но чуть ли не весь мир, и конечно же — поле религиозной веры и церкви, является фундаментальным. Увы — что-то очень настойчиво подсказывает, что общность, в модели идентичности и самосознания которой фундаментально заложено сакрально-эсхатологическое противостояние с внешним врагом, которая идентифицирует себя в конфликте и иллюзиях «первичности» в отношении к тому, перед чем испытывает глубинные комплексы, собирается и здание церкви и религиозной веры превратить в поле этого «противостояния», реализации националистических комплексов и фобий. Причем речь идет о комплексах, фобиях и конфликтах, обусловленных не просто особенностями истории или трагизмом конкретного исторического момента, а о тех, которые залегают в фундаменте националистического и превращаемого в общенациональное сознания, в глубинах формируемой этим сознанием ментальности, а потому — обещают быть вечными и «неизлечимыми», призванными идентифицировать общность и придавать ей ощущение себя. Увы, вся фабула украинской автокефальной (поместной) церкви, вышедшей в качестве проекта задолго до прихода к власти В. Путина и событий «первого майдана», а как концепция сложившейся даже прежде развала СССР, развернувшаяся ныне битва за нее и окутывающая, сопровождающая ту риторика, однозначно говорят о всецело политическом, идеологическом и националистическом проекте с тем трагическим в перспективе, что это может означать. Ведь речь идет о религиозном институте, очевидно призванном быть всецело политически и идеологически зависимым, в этом аспекте «карманным», сплотить общество и страну в лояльности и верности идеологии, настроениям и установкам национализма, его уже «трансцендентно» сакрализованым мифам, в фашистском характере их настроений и сознания, интенсивно происходящих внутри них процессов. Возможно сказать — многое из этого свойственно и нынешней РПЦ, что будет частично, в плане политического коллаборационизма, идеологической и политической зависимости верно, причем в отношении к разным периодам истории, а не только к настоящему. Однако, русская церковь, по самой ее сути и масштабнейшей культурно-цивилизационной роли, глубокой историчности и традиционности, всё равно остается подлинно духовным и религиозным институтом, в основе и поверх любых политических и исторических перипетий, сохраняющим верность целям сообщества верующих, нерушимым ценностям христианской религии и т. д. — подобное может служить возражением. Тревожить должна совершенная и откровенная политизация всех сфер жизни украинского общества, в том числе — религиозной, морально-мировоззренческой и т.д.: всякий, кто хоть сколько-нибудь интересовался вопросами политологии знает, что подобное является классическим признаком становления тоталитарных и фашистских режимов. Ведь налицо откровенная политизация вопросов «веры», а ключевая религиозная церемония превращена в откровенно политическое, чуть ли не в предвыборное действо, ведь речь на чествовании Крещения, превращенная в брутальный политический и националистический митинг, использованная для озвучивания и насаждения политических идей и целей — это даже не «святотатство», но как и в России, индикатор фашизма и тоталитарности режима, исчезновения в общественных реалиях сферы и пространства, которые оставались бы вне политических и идеологических манипуляций. Все основное и определяющее в Украине — мораль, вера, восприятие и понимание действительности, приводится в зависимость от политических целей, установок и манипуляций, лишь в соответствии таковым считается имеющим право на существование. «Европейский выбор Украины» на поверку оказывается таким же фундаменталистским, эсхатологическим, структуризирующим фашистское и тоталитарное общество мифом, каким в современной России является совокупность «евразийских мифов», идея «спасительного света духовности», несомого русской цивилизацией, и т. д. «Европейский выбор Украины», «возвращение к истокам и цивилизации» — опаснейший тоталитарный миф, не имеющий близко никакого отношения к реальной ценностной ориентированности общества или попыткам осуществить фактическую практику строительства общества в соответствии с «европейскими ценностями», вся практика «евроориентированного» режима свидетельствует это и приверженность общества и режима совершенно иным ценностям, установкам и настроениям, далеким от «света европейской цивилизации». «Европейский выбор Украины» — фундаменталистская идеологема, подобная по характеру самой националистической идеологии, из которой она черпает истоки, как сам национализм, обещающая превратить страну в некое подобие тоталитарной секты, под лозунгом «пути в Европу» безвозвратно идущей куда-то в совершенно иное место, в ней, как фундаменталистском и рационализированном по форме, тоталитарном мифе, есть что-то и от «русского мира», и от «тысячелетнего рейха» одновременно. У Украины была возможность доказать приверженность действительному выбору европейских ценностей хотя бы «номинально», на уровне «намерений» и «первых шагов» — она этого не сделала и не сделает, последовательно доказывая обратное, соответственно — о самой идее «европейского выбора» нужно рассуждать вне какого-либо ее формального, «номинального» контекста. Увы, идея «европейского выбора» попросту выразила в себе кристаллизацию и структуризацию украинского фашизма — точно так же, к слову, как идея «русского мира» и «евразийства» в постсоветской России, речь идет о равнозначных по сути фундаменталистских, тоталитарных мифах, вызревших в лоне идентичных, фашистских по характеру идеологий и в России, и в Украине. Вчерашние тезисы президента Порошенко о том, что выбор христианства означал во времена Владимира Крестителя «европейский выбор» (речь идет, заметим, о «византийском» христианстве), то есть его готовность использовать сакральное для десятков миллионов людей историческое событие как замусоленный козырь политической пропаганды, увязать это событие с оправданием совершаемых его режимом политических манипуляций, свидетельствуют такой же откровенно фашистский, площадной популизм, какой свидетельствуют слова Путина о «едином народе» или вызвавшие шок слова израильского премьера Нетаньягу о том, что «арабский муфтий Иерусалима был истинным инициатором и автором окончательного решения еврейского вопроса». Слова Порошенко имели продолжение — «европейский выбор означает выбор свободы, но увы, и здесь прокол — Украина в ее общественно-политической практике не имела и не имеет никакого отношения к свободе вообще и европейской свободе в частности, а значит — украинское стремление мнить себя оплотом «борьбы за свободу» и страной, в этой борьбе «выходящей из ордынского рабства», подобном евреям, выходящим из «рабства Египетского», лишний раз подчеркивает на религиозно-эсхатологические, националистические, фундаменталистские и тоталитарные истоки идеи «европейского выбора», а вовсе не ее фактическую и практическую наполненность какими-то общественными ценностями. Убеждая себя и мир, что она борется за свободу, противоставляя себя в этом «погрязшей в ордынском рабстве» России, Украина в ее «постмайдановской» истории наиболее отдалилась от принципов и самих «признаков» общественно-политической свободы, не имеет к той никакого отношения, реализует под этими патетичными, но довольно нехитрыми манипуляциями параноидальное, имманентное националистическому сознанию и обосновывающее сформированную на его основе идентичность, состояние эсхатологического конфликта с Россией и «русским». И ставшие лицом нынешней, «евролиберальной» политики Украины и призванной продолжить ту президентской кампании Порошенко лозунги «прощай», «домой в Европу» и «прочь от Москвы», лишь воплощают глубинные, фундаментальные и очень давние установки националистического сознания и в очередной раз указывают на националистические истоки и суть парадигмы «евровыбора» в принципе. За этим — лишь стремление мнить себя чем-то в противостоянии с внешним врагом, позволяющем «идентифицировать» себя, мнить ценностное, культурно-цивилизационное и потому если угодно «онтологическое» превосходство над заклятым оппонентом, конфликт с которым позволяет ощутить себя, фактически — речь идет не более чем о мифе, который, невзирая на обрамляющие его лозунги «либерализма», на деле призван сформировать тоталитарную в ее сознании и способе идентичности общность. Сама по себе решимость откровенно манипулировать сакральными аспектами исторической памяти во имя насущных политических целей, яснее многого иного выступает признаком фашистского и тоталитарного политического режима. Однако, тревожить должно не одно только формирование фашистского по характеру политического режима. Тревожить должно неуклонно и успешно происходящее формирование тоталитарной и фашистской общности с параноидальным сознанием, в фундаменте идентичности и самосознания которой заложено «сакрально-эсхатологическое», «мистическое» противостояние с внешним врагом. Ведь это значит, что и существовать политически и исторически такая общность вполне возможно окажется способной только в состоянии подобного «противостояния», грозящего объять собой ключевые стороны ее структуры, политики и судьбы. И даже если всё описанное неотвратимо и моментально проводит множественные параллели, в том числе — с состоянием сознания, общественно-политических реалий, риторики и идеологических манипуляций в современной России, сам факт, что под лозунгами «евровыбора» и «борьбы за либерализм» происходит нечто аналогичное, если не еще худшее, обязан тревожить и заставлять думать. Речь не идет об «автокефалии» как необходимом моменте в борьбе украинцев за независимость, если конечно не иметь в виду извращенный взгляд национализма на национальную независимость и отождествление с таковой аффектов и политики «противостояния», призванных идентифицировать нацию именно в заданной идеологией национализма модели. Речь идет о целиком и полностью политических, идеологических и националистических манипуляциях, за инструмент которых взята раскольническая, националистическая по истокам религиозная секта или же конгрегация, призванных превратить ее в общенациональную церковь как институт, зависимый политически и идеологически. Речь идет о реализации в этих претензиях фундаментальных для националистического сознания аффектов параноидального противостояния, выполняющих роль «идентифицирующих», призванных обосновать идентичность и самосознание нации. О чем идет речь, если на иконках предполагаемой церкви уже сейчас, вместе с воинами УНР и УПА (организация, признанная экстремистской и запрещенная в РФ) выписываются майдановские «подростки в балаклавах», героически борющиеся за евровыбор, то есть религиозно сакрализоваными призваны стать не только традиционные, давно известные исторические и общественно-политические мифы и персонажи националистической идеологии, но еще и совсем свежие, воплощающие ее эволюцию и кровавые, так и не расследованные события мифы, которыми пытаются тоталитарно сплотить нацию, создать ее «обновленной» и идентичной. Ведь как известно, нацией страна и общество начали быть с мифами и кровавыми событиями последнего Майдана. «Прочь от Москвы», «Прощай» и «Развалить империю», ласкающее души идентичных и патриотичных жителей Львовщины, Ровенщины и Франковщины, активистов-патриотов и боевиков соответствующих организаций, неотвратимо перекликается националистической сутью и истоками с могучими волнами вражды и противостояния, которые уже сейчас, даже до официального получения «томоса», выливаются в различных заявлениях, в частности — в обсуждаемых ниже словах Филарета о грядущем с получением автокефалии переписании истории РПЦ. Всё это, обозначаемое в настоящем тексте как «противостояние» и «эсхатологический конфликт с внешним, экзистенциальным врагом», заложено в основах националистической модели идентичности и самосознания, какова она сегодня, конечно же пришло в политику, риторику, символику постмайдановской и якобы пошедшей в Европу Украины не случайно. Общеизвестно, что в послевоенный и зарубежный период к мифам тоталитарной, фашистского толка националистической идеологии и сотрудничавшему с немецким нацизмом и тоталитаризмом движению ОУН-УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенные в РФ), добавился еще один, благообразный и важный, призванный придать максимальную легитимность этим феноменам в мире «холодной» войны либерализма и демократии с советским тоталитаризмом. Воины и активисты, идеологи и руководители означенных организаций с начала 60-х годов, если не еще ранее, во многом под влиянием идей польского националистического движения, преподносятся «борцами с тоталитаризмом», в первую очередь советским, но и якобы нацистским, во оправдание длившегося с первых по последние дни войны коллаборационизма. В частности и отсюда в патриотическую и «майдановскую» риторику приходят идеи, символы и настроения, наподобие вечной и до полного развала войны с «империей зла» (постсоветской, путинской Россией). Однако, возникает ощущение, что жрецы духа, идентичности и свободы нации, на полном серьезе собираются превратить в поле подобной войны страну и нацию в целом, усматривают в этом чуть ли не национальную и неразрывно связанную с «европейской» идею, именно это подразумевают под «евровыбором», а вовсе не либерализм, мультикультурализм, сосуществование и диалог, терпимость и прочие, усложняющие общественно-политическую жизнь вещи. И этим — «вечной войной», «сакральным противостоянием и конфликтом», соответствующей и обряженной в пафос риторикой не просто «живятся» в их собственных умах и душах, но тот же путь предлагают огромной, современной, якобы европейски и либерально ориентированной стране. А при опасности быть оттесненными настроениями более умеренными или иными, угрожают в ответ любой ценой вернуться и бороться за сохранение статус кво, то есть вечно тлеющего военного и мировоззренческого, сплачивающего и дарующего идентичность, распаляющего в обществе вражду и ненависть, оголтелую ксенофобию конфликта. И самое страшное, что в основы «националистической» модели самосознания и идентичности, подобная «война», противостояние и эсхатологический конфликт пришли чуть ли не с самого начала и ни для европейски образованных интеллигентов историков 19 века или времен УНР, ни для крупнейших деятелей и военоначальников Гражданской войны, ни для последующих героев, идеологов и рыцарей нации не было иначе. Просто в программно солидарный с европейским фашизмом период ОУН-УПА (организации, признанные экстремистскими и запрещенные в РФ) это — изначальное и сущностное, лишь обрело максимальную радикальность, а на самых поздних этапах… Курс «от России в Европу», на программную десоветизацию и дерусификацию культурно-национального пространства, как и предписывает известная идеология, был взят чуть ли не с самых первых дней независимости, когда сама Россия еще внушала трепетные и могучие надежды на ее демократическое и либеральное будущее. Что же до событий и реалий 2018 года — в русле подобного противостояния и конфликта, которым придана цивилизационная и метафизическая патетика, проходит не только предвыборная кампания, но еще и битва за национальную церковь. «Карманная» церковь, политически и идеологически зависимая, превращенная в институт национализма и в структурный, основополагающий элемент созидаемой идеологией и движением национализма общественно-политической системы, призванная «сакрализовать» и окончательно утвердить их в качестве фундамента национального сознания и существования — об этом идет речь, а так же о том, что общность, в отношении к которой совершаются подобные манипуляции, обещает быть фундаменталистской и тоталитарной. Собственно — религиозно происходящее ныне в Украине, подобно политическим процессам интеграции в ЕС и НАТО, уже имеет исторические прецеденты и очевидно имеет единые истоки. Провозглашенная Ющенко политика ЕС-НАТО-АВТОКЕФАЛИЯ, является копией такой же националистической политики, которую проводила в 90-е годы, к примеру, Эстония, и которая в целом свойственна националистическим движениям на постсоветском пространстве. Речь идет лишь о идеологеме, об «идеологической иллюзии» во взгляде на национальную независимость и политику, в поле «обкатки» и «заложника» которой, была превращена судьба страны как таковой. Увы — и события нынешние собственно являются копией и продолжением событий, связанных с Эстонской православной церковью, конечно же — при специфике установок и целей украинского национализма, роли националистической идеологии в национальном существовании и самосознании. Забавно, что Церковь КП появилась приблизительно в разгар эстонских событий и по единообразному политическому проекту — раскольническая церковь, которая путем сугубо политических манипуляций получает статус «автокефальной» и служит вытеснению РПЦ из пределов общественно-политического пространства с переделом церковной собственности. Более того, сами попытки выхода УПЦ из под юрисдикции МП, начались в 91—93 годах, вместе с такими же попытками, предпринимаемыми в Прибалтике, как фронт одного процесса. То есть, речь идет конечно же о националистической структуре, о проекте, всецело националистическом и политическом, если угодно — «партийном», при этом — подобный проект предполагается превратить в «национальную церковь», обещающую охватить десятки миллионов верующих, претендовать на роль «столпа» православного мира и служить инструментом внутри церковного противостояния. Увы, что-то уверенно подсказывает, что именно такова цель — превратить получившую автокефалию церковь не просто в «противовес» РПЦ в православном мире (по мощи и значению церковной собственности, кол-ву верующих), а в таковом качестве превратить ее в инструмент того эсхатологического «противостояния с Москвой», которое в националистической модели идентичности и самосознания является фундаментальным. Попросту говоря — в инструмент сведения «гамбургских», застарелых националистических «счетов». Кроме этого и конечно же — превратить ее в поле сакрализации «националистического» и как такового идеологического формирования и воспитания общества, в мощнейший инструмент формирования общества в духе параноидального и эсхатологического, призванного идентифицировать общество «противостояния». Вполне возможно, что Константинопольский Патриархат, в его вечных конфликтах с РПЦ, желает создать автокефальную церковь в Украине именно как достаточно мощный инструмент внутрицерковной борьбы и противодействия РПЦ. Есть только она проблема — это значит, что само по себе поле украинской православной церкви и религиозного сознания в Украине, превратится в пространство вечно тлеющего религиозного конфликта, разжигания религиозной вражды и ненависти, в такую же передовую развернутого фронта религиозного противостояния, в которую превратилась и сама Украина — только на фронте геополитическом. Очевидно, что последствия этого могут быть трагическими и не предсказуемыми

ЕС-НАТО-АВТОКЕФАЛЬНАЯ церковь — это шаблонная политическая установка и идеологема, «нормативная» для большинства националистических движений на постсоветском пространстве, в том числе — прибалтийских, провозглашая это как политику «обновленной революцией Украины, президент Ющенко был не оригинален, всего лишь следовал в русле воспитавшей его сознание идеологии и в общей конве подобных идеологий. Другое дело, что сорокамиллионная, культурно и исторически неоднородная нация, куда более многообразная в ее сути и принципах ее существования и самосознания, нежели националистическая идеология, была превращена в поле обкатки установок этой идеологии — со всеми трагическими и предсказуемыми последствиями. События на «религиозном» фронте, собственно, находились и находятся в канве общих политических событий, определяемых националистическими тенденциями. Проблема в одном — в Эстонии еще в первой трети 20 века, исторически возникла автокефальная церковь, которую могли использовать в качестве инструмента политических и националистических манипуляций, точки опоры в «изгнании» РПЦ, в канве тех же исторических обстоятельств и причин, Эстонская православная церковь определенный период была переведена под юрисдикцию Константинопольского патриархата. В Украине де факто отсутствовала такая историческая церковь, но поскольку цели политические непререкаемы — она была создана. Фактически, Церковь КП была создана как политический и националистический проект, «партийный» проект, создана путем раскола, как изначально «еретическое» и обещающее быть никем не признанным церковное образование (вполне в духе подполья и украинской революции), причем создана под совершенно конкретные, религиозно-политические события начала и середины 90-х, как еще один фронт этих событий. Если все же предположить, что церковь — это автономный институт, структуризирующий совершенно автономную от политической, и куда боле фундаментальную, определящую сферу существования человека и общества, то и действия внутри этого института должны быть мотивированы исключительно внутренними, автономными целями, то есть целями самой церкви как сообщества объединенных одной религиозной парадигмой и одними ценностями верующих. Увы — УПЦ КП изначально создавалась в соответствии с целями политическими и националистическими, которые являются не столько целями сообщества верующих-христиан, сколько целями политиков, идеологов и находящихся под влиянием таковых общественных слоев. Да — немецкие государи использовали Реформацию в своих политических целях, но Лютер не был движим политическими целями — он был движим целями нравственными и религиозными, целями его «кредо», он нес новую форму религиозно-этического сознания, позицию его личной и христианской совести. Это отступление, но если вернуться к историческому контексту идеи «автокефалии» от 90-х к настоящему, то и ныне речь не идет о чем-то новом, а лишь о давно известных попытках и тенденциях, для укрепления позиций которых используются война и масштабный геополитический конфликт. Кажется, однако, что не вполне понимают и дооценивают то, во что способна превратиться УАЦ в соответствии с ее «замыслом» и сутью ее возникновения, с отведенной ей ролью в структуре национализма и созидаемой национализмом общественной системы, фактически — превращенная в религиозный фронт того пролегающего по Украине противостояния, которое является и глобальным геополитическим, и тем, которое заложено в фундаменте националистической модели идентичности и самосознания. Вопрос стоит просто — чем может быть институт церкви в пространстве общества и нации, единственной истинной «религией» и «высшим авторитетом» в котором, может быть лишь политическая и националистическая идеология, выступающая фундаментом идентичности и самосознания нации, ее как такового существования?

2

Эта статья в основных мыслях писалась в течение четырех дней, неожиданным подтверждением высказанных в ней опасений и догадок, стали высказанные накануне патриархом Филаретом слова, что «после получения автокефалии история русской православной церкви будет начинаться уже не с Крещения Руси»… Слова эти Филарета были произнесены в ходе официального выступления, и они безусловно выражают предполагаемую политику церкви, которую пытаются создать. Это значит очень многое. Это значит, что здание православной веры и церкви, будет превращено в поле реализации «параной», установок и парадигм националистической идеологии, в такое же поле «вийны з Москвою», в которое превращены национализмом сознание и существование страны в целом. Поколебать положение Русской Православной Церкви, привнести в поле веры раскол и идеологическое противостояние, замешанную на идеологическом и националистическом противостоянии религиозную вражду — вот, что их интересует, Русское Православие мыслится как такой же идеологический оппонент, которым изначально является в националистическом сознании Россия как государство и нация в целом. Область религиозного сознания и здание православной церкви будут превращены в поле обкатки националистических парадигм и «параной», в частности — в том срезе, который затрагивает вопросы исторического сознания и исторической памяти, для националистического сознания фундаментальном. Раскольнически возникшая церковь, утвердившая себя на волне «патриотической» экзальтации и манипуляций фашистского политического режима — увы, ничем иным определить украинский режим сегодня уже невозможно — при этом собирается переписывать историю православной церкви, они на полном серьезе, подчиняясь генеральным установкам и парадигмам национализма, намереваются превратить здание православной веры и церкви в поле обосновывающего националистическое сознание «противостояния с Россией и Москвой». Церковь раскола, изначально и откровенно позиционирует себя движимой настроениями раскола и религиозной вражды, предполагая религиозное противостояние внутри здания одной, исторической церкви, как инструмент своего самоутверждения — вот, что означают слова Филарета, они так же говорят о том, что церковь КП, обещающая стать «автокефальной», целиком и полностью — в ее «замысленном» предназначении и роли в общественной системе, в ее установках и ценностях, в ее идеологических установках и взгляде на историю православной церкви как таковой, является институтом национализма, институтом не столько религиозным, сколько политическим и идеологическим. Это значит, что те мифы, «паранойи» и иллюзии националистического сознания, в поле «обкатки» которых превращено и как таковое сознание общества, и его историческое и политическое сознание, теперь обретут новую «ниву» — область сознания религиозного, и тезис о «первоправославности» украинской церкви обещает стать эманацией нацистских установок украинского национализма о «славянском первопричастии», об «истинном славянстве украинцев» и «недославянстве русских». Церковь как фундаментальный общественный институт, при этом обещает стать полем обкатки и насаждения парадигм политической и националистической идеологии, глубоко нацистских по своей сути — вот о чем идет речь. Ведь идеология украинского национализма, как цельная и тоталитарная форма сознания, предназначенная служить фундаментом идентичности, самосознания и самого существования нации, своим существенным элементом имеет парадигмы исторического сознания и исторической памяти, точнее — исторические идеологемы и мифы, дополнительной и может быть наиболее глубинной, фундаментальной сферой обкатки и насаждения которых, отныне станут церковь и область религиозного сознания. Если сформулировать наиболее ясно и обобщенно, то определенная модель сознания, упорно насаждаемая в качестве общенациональной, «единственно приемлемой» для нации в качестве фундамента идентичности, при этом пронизана тем глубинным «противостоянием с внешним врагом и оппонентом», которое обречено охватить все стороны существования общности, формируемой в соответствии с этой моделью. Решение этой проблемы достаточно простое и состоит в проведении бескомпромиссного разграничения между нацией и национализмом, между нацией и суммой тех представлений о нации, ее сути, истории и т.д., которые национализм насаждает в пространстве нации в качестве «единственно приемлемых и возможных». Ответ прост — нация не должна мыслить себя тем, чем мнит и мыслит ее национализм, однако вся цепь событий последних 15 лет говорит о том, что эта грань упорно стирается, вместо того, чтобы проводиться и обозначаться, и тождество между одним и вторым становится моделью идентичности. Украинская нация вовсе не должна мыслить и мнить себя тем, чем ее считает украинский национализм, она имеет право смотреть на себя, на свое прошлое и настоящее иными глазами, для того, чтобы быть «свободной» и «идентичной», она вовсе не должна превращаться в такую же тоталитарную, псевдорелигиозную «секту», какой являются идеология и движение украинского национализма, однако суть последовательно развивающихся процессов прямо противоположна. Все это, в конечном итоге, обещает превратить Украину в тоталитарную, фундаменталистскую общественно-политическую реальность, в которой не оставлено никакого места ни для оппонирования, ни для альтернативного взгляда на ключевые вещи и дилеммы, ни для чего-то «иного» и «разного» в принципе, тоталитарность которой станет обоснованной наиболее глубинно — в недрах религиозного сознания и института церкви. Собственно — институт церкви, область «религиозного» и «сакрального», намереваются превратить в институт национализма, поле «обкатки» парадигм националистической идеологии и ее наиболее основательного насаждения в обществе. Речь идет о сращении «националистического» и «религиозно-сакрального» в «служебной», «соподчиненной» роли последнего, о сращении институтов политических идеологических и националистических, с областью религиозного сознания как в целом фундаментальной областью любого общественного существования, то есть — об опасности превращения нации и общества в реальность фундаменталистскую и ультратоталитарную. Сам факт, что церковь раскола, никогда и никем официально не признанная, никак не доказавшая себя именно с точки зрения церковной и религиозной, как институт духовного пастырства, при этом замыслена быть превращенной в огромную по числу верующих, поместную национальную церковь, говорит о том, что эта церковь является проектом и институтом сугубо политическим и идеологическим, так сказать, соответствующим духу и практике «украинской революции», но имеющем весьма отдаленное отношение к собственно церковным дилеммам и институциям. Чем может стать церковь, превращенная в институт идеологических и политических манипуляций, то есть насаждающая эти манипуляции в области абсолютно императивного и непререкаемого, глубинно связанного с существованием общества и отдельного человека, остается только догадываться. Как таковой институт «поместной», национальной церкви, не должен вводить в заблуждение — подобные церкви всегда создавались по причинам историческим или собственно церковным, а не националистическим или конъюнктурно-политическим, в соответствии с ролью тех или иных «местных» церквей в деле самого православия. Церковь — институт религиозный, она не создается как подспорье какому-то политическому режиму или с целью «борьбы за национальную независимость», с какой-либо иной, сугубо политической целью, уже в одном подобном подходе по большому счету заключено «святотатство». Церковь преследует свои цели, она движима интересами веры и церкви как таковой, целями сообщества верующих, а не целями национальными или политическими, «поместные» церкви в православии возникали в основном как институты обращения в православие тех и иных народов, миссионерской деятельности и укрепления православной веры и церкви в целом, создание поместной церкви конечно же должно иметь в основаниях сугубо церковные, религиозные цели и мотивы, а не политические или «идеологические». В принципе — здание церкви и религиозной веры не должно быть областью политических манипуляций и полем осуществления политических и идеологических целей, в случае же с «украинской автокефалией» речь идет о проекте, обусловленном сугубо и откровенно политическими, а не внутрицерковными целями, не интересами и целями веры и сообщества верующих, то есть о церкви, которая замыслена как институт политический, идеологический и политически зависимый. В самой мотивации создания УАЦ, лежат политические цели и интересы, обосновывающие таковые националистические идеологемы, причем это и не скрывается, но кто сказал, что так должно быть, и какое отношение это имеет к интересам церкви и веры? Украинцы, как это говорят обычно, обволакивая пафосом ту наивность, которая «хуже воровства», хотят «своей церкви», но это значит, что националистически заангажированная часть общества, хочет и в этом преломлении общественного существования попросту реализовать свои приоритеты и установки, «желает иметь церковь», всецело зависимую от политических манипуляций, от националистических установок и аффектов разогретой национализмом и политическим режимом массы. Это значит, что водружение «России» во всех ее измерениях на почетный постамент «экзистенциального и эсхатологического врага», конфликт с которым обосновывает идентичность и самосознание, должно обрести фундаментальность и завершенность, а вместе с этим, должны обрести завершенность процессы формирования самой украинской нации как общности тоталитарной и фундаменталистской. Речь идет о том, что церковь будет превращена в институт тоталитарного, фундаменталистского, сформированного на основе националистической идеологии сознания, что процесс формирования тоталитарной и фундаменталистской общности, истинной «церковью», «верой» и «религий» в пространстве которой является идеология национализма, выйдет таким образом на этап полноценной и завершенной реализации. Речь идет о том, что «националистическое» в поле национального и общественного сознания, обретет статус «сакрального», со всеми возможными последствиями этого, что мифы политические и идеологические обретут статус парадигм «сакрального», религиозного сознания, что на смену иконкам с изображением Надежды Савченко или «героев нации» в конфедератках и балаклавах, придут иконы поди уж знай с какими изображениями. Речь идет в принципе о процессе формирования тоталитарной и фундаменталистской общности, в которой националистическое, политическое и идеологическое — от парадигм и установок сознания до спродуцированных таковыми аффектов — будет обретать статус «сакрального». Речь идет о том, что церковь и область религиозного сознания, станут институтом национализма, институтом националистической, политической, тоталитарной по своей природе идеологии, полем ее манипуляций и воздействия на общество. Власть и олицетворенная ею идеология наконец-то поставят область «религиозного» и «сакрального» себе на службу, чем достигнут наибольшего обоснования в общественной и национальной системе, сам институт церкви обещает превратиться здесь в нечто, в той же мере политически, идеологически и националистически «карманное», в которой в отношении к тоталитарной общественной системе структурное и «несущее». Речь идет о сращении «националистического», «политического» и «религиозно-сакрального», то есть институтов узко-тоталитарной модели национальной идентичности с фундаментальными для всякого общественного существования институтами, фактически — об опасности возникновения общности фундаменталистской и тоталитарной, конечно же — под лозунгами «борьбы за либерализм». Речь идет о том, что церковь может превратиться в институт национализма, область религиозного сознания — в область всецело «идеологическую», политически и националистически зависимую, на которой совершается обкатка парадигм и установок националистической идеологии, по-истине — не хватит никаких категорий для тог, что бы передать весь смысл заключенных в этом опасностей. Кажется — господа «революционеры», эти экзотические экспонаты из музея истории минувших столетий, вознамерившиеся зажечь пожар вселенского противостояния «цивилизации» с «ордой», выступить «передовой» этого противостояния и скромно ощутить в нем свое предназначение, найти в нем место для собственных иллюзий, предполагают превратить в одну из сторон такового и тысячелетнее здание православной церкви. Как известно — церковь КП возникала не просто как церковь раскола, которая и до сих пор существует лишь как зиждущаяся исключительно на национализме и его покровительстве «сама себе церковь», с «самим себе патриархом», «самим себе адом и раем», «самими себе» религиозными ценностями и т.д., но в таковом качестве — как проект, призванный привнести не только обусловленный тактическими целями «бунт», а глубинную, «вечную» вражду и «системное противостояние» в здание православной церкви как таковой, эта церковь возникла как институт национализма, включенный в программу политики национализма и цепь обусловленных этой политикой манипуляций. Речь не идет о «бунте» внутри церковной системы, преследующем конкретные и тактические цели, увы — все позволяет предположить, что она идет об институте, предназначенном для глубинного раскола и «системного противостояния», политического и националистического, идеологического по истокам, для превращения сферы религиозной веры и здания православной церкви в поле того глобального идеологического противостояния, которое фундаментально для националистического сознания и сформированной им модели национальной идентичности. Речь идет о религиозном конфликте и противостоянии, которые замыслены как долгосрочная политика, имеющая националистические и идеологические истоки, фундаментальная в отношении к сознанию, идентичности и существованию нации, она идет об институте «поместной» церкви, который предполагается как политический институт и инструмент, как инструмент глубинного раскола и противостояния внутри здания православной церкви в целом. Причем раскола «религиозного» и «церковного», который при этом обусловлен целиком и полностью политическими, националистическими и идеологическими мотивами и причинами, тем фундаментальным значением в отношении к существованию нации и общества, которым призваны обладать идеология национализма и глубинное в ее сознании «противостояние». Раскол известен в церковной истории как путь обновления веры и религиозной жизни, как путь утверждения «революционных» изменений в здании веры и церкви, то есть как акт, сугубо церковный и религиозный по своим мотивам, связанный с историческими трансформациями религиозного сознания. В случае с расколом церкви КП, речь идет о расколе в религиозной сфере как акте сугубо политическом и мотивированном только политическими целями, как о своеобразном перенесении методов «украинской революции», то есть методов экстремизма, в область «веры», «церкви» и религиозной жизни общества — со всеми вытекающими последствиями и всем тем, что можно предположить относительно облика и сути подобного института. Увы — но церковь КП, как кажется, призвана превратить тысячелетнее здание православной веры и церкви в такое же поле «украинской революции», в которое, наверное, сообщество националистов-ревлюционеров, доживших до наших дней из эпохи «бесов», было бы не против превратить и весь мир. Остается лишь предполагать, чего возможно ожидать от «революционеров» и деятелей национализма в рясах, облеченных правами и полномочиями религиозного сана и той силой воздействия на сознание и мораль общества, которую дает этот сан. Все просто и до «брутальности» ясно — пространство «веры», церкви и религиозного сознания, замыслено превратить в одно из полей «украинской революции», в поле идеологического, глубинного в отношении к националистическому сознанию «противостояния с Россией и Москвой», которым так или иначе, по причине превращения националистического сознания в общенациональное, становится существование нации во всех ключевых сторонах такового. Область религиозного сознания предназначена для обкатки и насаждения тех же иллюзий национального самосознания, из которых соткан националистический взгляд на нацию, и в соответствии с которыми нации предписано мыслить себя в историческом времени и пространстве. Речь идет о том, что поле религиозного сознания в Украине обещает превратиться в поле насаждения националистических идеологем и установок, укоренения в существовании и сознании общества тех конфликтов, иллюзий и комплексов, которые фундаментальны в националистическом сознании и играют в нем роль «идентифицирующую». Увы — патриарх Филарет «проговорился» и его слова кажется не оставляют сомнений: УАЦ замыслена как институт фундаментального раскола и противостояния, программных в качестве политики, область же религиозной веры и здание церкви замыслены как поле того же идеологического противостояния, которое является ключевым для националистического сознания, в поле которого ныне в целом превращают страну и нацию, их существование и сознание, их историческое настоящее и обозримое будущее. Религиозное противостояние задумано как фундаментальная политика, подобно тому, как в целом борьба с «империей и тоталитаризмом», «цивилизации» с «ордой», а проще говоря — «индентифицирующее» противостояние с Россией и «русским», превращены в политику, призванную определять существование общества и нации, выступить чуть ли не их «предназначением», чуть ли не «национальной идеей» — увы, признаки и свидетельства подобных тенденций обнаруживают себя все чаще. Само возникновение «раскольнической», предназначенной для «автокефалии» церкви КП, как и тщательно, десятилетиями выпестованная идея такового, по сути и выражают перенесение фобий, конфликтов и установок националистического сознания и националистической идеологии, на область «сакрального» и «религиозного». Возникшая как институт национализма, фактически — как существенный момент «украинской революции», использовавшая для этого как раз те политические средства экстремизма и раскола, которые прописаны украинским революционерам как путь «до скончания веков», эта церковь обещает стать «несущим», структурным элементом формирующегося украинского фашизма, фундаментом позиций националистической идеологии в обществе, в формируемой общественно-политической системе церковь и «вера» обещают стать чем-то, в той же мере «профанным», в которой политически, идеологически и националистически «карманным», то есть всецело зависимым. Увы — к этому нечего добавить, даже при желании думать что-либо иное, сам фактический ряд событий и заявлений, не оставляет для этого никакой возможности. Тоталитарная идеологическая секта, мыслящая целую нацию в качестве чего-то «себе подобного», «собой» идентифицированного и обоснованного, на полном серьезе собирается превратить историческое, тысячелетнее здание православной церкви и веры, в институт политических и идеологических манипуляций, в поле идеологических «битв» и свойственных ее сознанию параноидальных конфликтов.

Церковь КП на данный момент — если говорить в категориях церковности — является раскольнической сектой, националистической по идеологии и истокам, которая именно из националистических, политических и идеологических соображений обратилась к расколу и решилась на раскол. Эту церковь, еще не получившую ни одного признания со стороны какого-то из субъектов православия, никак не доказавшую и не засвидетельствовавшую себя в деле «духовного пастырства», политический режим в Украине, из сугубо политических, националистических и идеологических целей, собирается превратить в церковь общенациональную и религиозно автономную, по сути — в церковь не национальную, а националистическую, то есть поставленную под контроль политического режима, его идеологии, манипуляций и целей, находящуюся в зависимости от национализма и превращенную в структурный элемент и институт национализма, в одно из «полей» националистической идеологии. Церковь КП, получившая «автокефалию», предназначается собственно для очевидного — «изгнания» в перспективе из религиозного пространства Украины церкви Московского патриархата с предполагаемым, конечно же, переделом церковной собственности. Церковь КП в этом смысле обещает стать инструментом внутриобщественного раскола на уровне «патриоты» и «враги» в лице политических и общественных оппонентов, в духе «украинцы» и «патриоты» молятся здесь, а «враги» и «пятая колонна» — там, так и инструментом раскола внутри самого тела православной церкви. Церковь, возникшая как институт и инструмент национализма, как националистическая по истокам религиозная секта, увы — обещает и в поле «веры», в область «религиозного» и «сакрального» привнести те же настроения, аффекты, манипуляции и установки, которыми в принципе пронизано «революционное национальное дело». Увы — акт, который внешне предстает актом религиозного характера, по сути является актом политическим, националистическим и идеологическим, в этом его содержании — программно «антирусским».

Национализму нужна «своя», «карманная» церковь, как общественный институт политически зависимая, находящаяся в отношении к нему в положении «служебном» и «соподчиненном», которая могла бы стать структурным, «несущим» элементом созидаемой национализмом общественно-политической системы. Национализму нужна та церковь, которая была бы институтом национализма, полем «обкатки» и насаждения этой идеологии, ее укоренения в обществе, утверждения в общественном сознании ее установок и парагдим. Национализму нужна церковь, способная к плодотворному сотрудничеству с ним в деле «формирования нации» и совершаемых над обществом и нацией манипуляциях, способная превратить пространство религиозного сознания в поле «обкатки» установок и парадигм национализма, продуцируемых им конфликтов, востребованного им «противостояния с внешним врагом». Национализму необходима церковь как институт насаждения тех иллюзий самосознания, в соответствии с которыми эта тоталитарная идеология «предписывает» нации мыслить себя. Национализму не нужна церковь, которая как общественный институт способна вступить в противоречие с теми «целями», которые он навязывает обществу и нации, с теми манипуляциями, которые совершаются над обществом, и в конечном итоге — с призванными «формировать» нацию установками. Фабула создания УАЦ, а так же принципиальность самой идеи ее создания, связаны с этими двумя ключевыми моментами: 1. «противостояние с Москвой» и «отдаление от Москвы» как эсхатологический конфликт, залегающий в основах националистического сознания и призванный обосновать самосознание и идентичность нации, когда нация и общество видятся лишь в состоянии этого «противостояния» и в его «окопах», пролегающих по важнейшим аспектам их существования и структуры 2. востребованность только той церкви, которая была бы институтом самого национализма и структурным элементом созидаемой национализмом системы, не могла бы «оспаривать» высший авторитет националистической идеологии как «пастыря нации», основания ее самосознания и идентичности, в конечном итоге — как единственно возможной в пространстве нации «религии» и «церкви». Все утверждения о том, что церковь МП в Украине являет собой «щупальца врага» и «стержень пятой колонны», попытки отождествить эту, исторически сложившуюся религиозную идентичность, с «не-патриотизмом», «не-нашестью» и «враждебностью», как раз и говорят о манипуляциях политического режима и использовании им политики внутриобщественного и внутригражданского раскола как инструмента утверждения своих целей и создания тоталитарной общественно-политической реальности, а кроме того — о превращении Украины в общество, в котором становятся в принципе невозможны оппонирование и диалог, толерантность к «другому» и право «другого» на существование и голос, сосуществование «разного» в рамках единой системы. Увы — само движение «евровыбора» с самого начала раскрывало себя в качестве тоталитарной общественно-политической парадигмы, не оставляющей в обществе места для критичности или оппозитивности к себе, утверждающей себя в фабуле «так и не иначе», «лояльность» или «чемодан-вокзал», лишающей оппозитивные и нелояльные ей слои и силы в обществе какого-либо права и какой-либо реальной возможности что-то решать в той стране, частью которой они являются. Говоря иначе — речь конечно же с самого начала шла о гражданском противостоянии, обусловленном с одной стороны — культурно-историческими особенностями страны, а с другой — тоталитарностью борющейся за общенациональную гегемонию общественно-политической и национальной парадигмы. Речь шла о том — как и во многих иных случаях гражданского конфликта и противостояния — что для значительной части общества и граждан попросту не оставалось места в той общественно-политической парадигме, которая агрессивно, упреждая возможность диалога, оппонирования и согласия, утверждала себя, в выстроенной на основе этой парадигмы системе. Вопрос ставился ребром — в этой стране может быть «только так», у несогласных с этим нет права решения или голоса, влияния на общественно-политическую систему и реальность, на будущее внутри своей страны, у них есть один выход — покорность, лояльность и принятие реалий как фактического и необоримого положения вещей, либо изгнание. Отсюда, из этой, определившей события и процессы устанокви, произошел знаменитый, ставший символом конфликта слоган — «чемодан-вокзал», то есть в этой стране будет только так, в ней не может быть создана реальность, так или иначе удовлетворяющая чаяниям и стремления всех сторон общества, возможны либо «лояльность» и «покорность», либо «изгнание». То есть, речь шла о формировании общественно-политической реальности и системы в русле тоталитарной парадигмы, не оставляющей места внутри них для значительной части сил и слоев в обществе, а значит — о «классике» гражданского противостояния. Как и всегда в подобных случаях, обрамляющий гражданское противостояние пафос борьбы «света и добра» со «злом и тьмой», лишь оправдывал и свидетельствовал формирование тоталитарных общественно-политических реалий на основе утверждения тоталитарных мифов и тоталитарной парадигмы общества и нации. Увы — «битва за автокефалию» стала сегодня во многом символом эти глубинных и изначальных для событий тенденций. Все, кажущиеся столь «справедливыми» и «патриотичными» манипуляции, превращающие идеологического и общественно-политического оппонента во «врага» или «прислужника врагов», вся истерическая, оправдывающая их и исключающая сомнение в себе риторика, оперирующая атрибутами «абсолютного света» и «непогрешимой истины», как раз и раскрывают фашизацию общества и политического режима, превращение общества в реальность подлинно тоталитарную.

В случае с украинским национализмом, речь идет о той тоталитарной форме сознания, включающей элементы политической идеологии, структуры исторического самосознания и исторической памяти, которая призвана служить фундаментом существования и идентичности нации, а значит — может создать лишь тоталитарную общность и тоталитарную модель и форму национального существования. В структуре общности, сформированной в подобной модели самосознания, идентичности и существования, становятся в принципе невозможными открытость и критичность сознания, внутренний диалог и оппонирование, правомочность альтернативного и поливариантного взгляда на актуалии и действительность в целом. Фактически — речь идет о формировании общности, совершенно «антиевропейского» и «антилиберального» типа, способ и структура, принципы существования которой, оппозитивны тому, что понимается как «европейский» тип общества. Речь идет о том, что в основании национального существования закладывается гегемомния тоталитарных мифов исторического сознания и самосознания, что в принципе делает сознание и пространство общества оппозитивными таким фундаментальным принципам европейского либерализма, как критичность и рациональность, открытость и динамизм, диалогичность и толерантность к оппонированию. Все пять «послереволюционных» лет подтверждают эту истину и говорят о том, что в Украине последовательно н основательно искореняется всякая возможность внутриобщественного диалога и оппонирования, альтернативного и поливариантного сознания, взгляда на прошлое и настоящее. Речь идет о том, что собственно «нацией» может быть признана лишь та часть общества и нации, идентичность и самосознание которой сформированы на основе парадигм, установок и прнцципов, заданных национализмом. Нация может мыслить себя, свое прошлое и настоящее только так, как диктует национализм, и только в соответствии с теми установками и парадигмами, которые задает эта идеология. В конечном итоге — это создает тоталитарную форму общественного и национального существования, делает невозможной какую-либо альтернативность форм сознания, самосознания, идентичности и исторической памяти в пространстве нации, объективно неоднородной, культурно и исторически многообразной, именно вследствие этого национализм всегда становился источником внутринационального раскола, и как никогда выступает фактором этого раскола сегодня. С самого начала украинский национализм возник как своего рода идеологическая секта, охватившая слои интеллигенции, после — общественной и политической элиты, в лоне которой вызревали тоталитарные формы национального сознания и самосознания, призванные быть навязанными нации как таковой в качестве единственно возможных и приемлемых для нее, после — эта «секта» и форма сознания обосновали собой возникновение политического движения, идеологически цельной политической силы, призванных быть «пастырем нации» и «жрецом» ее духа и самосознания, играть в существовании нации роль определяющую. Собственно — украинский национализм возник как форма исторического сознания и самосознания, мыслимая в качестве единственно возможной и приемлемой формы национального самосознания, исповедание которой должно служить основой национальной идентичности и залечь в основах самого существования украинской нации, нация становится здесь сообществом, исповедующим сумму диктуемых определенной идеологией представлений о том, «кто мы» и «чего мы хотим», идентичность и самосознание которой тождественны исповеданию тоталитарных форм сознания. Речь с самого начала шла о возникновении парадигмы исторического сознания и самосознания, своеобразной «идеи нации», рожденной в недрах определенной общественной прослойки, исповедание которой призвано было стать основой самосознания и идентичности национальной общности, как такового национального существования, то есть — о становлении тоталитарной формы национального сознания и существования. Речь шла о формировании исторического мифа, гегемония которого должна была стать основанием и «телом» национальной идентичности, основанием национального существования как такового, то есть о возникновении тоталитарной модели общественного и национального существования. Лишь потом национализм превратился в политическую идеологию, в реальное политическое движение, возникшее на ее основе, со своей историей, традицией, пантеоном «героев» и «святых», из поколение в поколение наследуемыми установками и общественно-политическими парадигмами. Вследствие означенного, прослойка «служителей» этой идеи нации и парадигмы национального самосознания, формирующая носителей и адептов этой «сакральной» в отношении к национальному существованию идеологии, всегда претендовала на роль «пастырей нации», на роль института, определяющего политическое и общественное существование нации. Впоследствие, подобная модель тоталитарного национального существования, утвердила себя в Европе в качестве «нормативной» и де факто господствующей, обозначенной понятием «фашизм», и обновленный украинский национализм конца 20-х — 30-х годов, как исторически боле ранняя форма подобного сознания и существования, должная вписываться в контекст исторического настоящего, ощущал и подчеркивал в отношении к европейскому фашизму свою «первичность» и «аутентичность». Забавно что деятели «обновленного» украинского национализма, ощущали себя не последователями шагающего по Европе фашизма, а в известной мере «прародителями» этой формы общественного сознания и существования. Речь шла о цельной и тоталитарной форме сознания, включающей в себя формы исторического сознания и исторической памяти, систему морально-ценностных установок, элементы политической идеологии и т.д., которая должна была выступить основанием идентичности, самосознания и существования национальной общности, в соответствии с которой должно было выстраиваться национальное государство, политическое существование нации. Собственно — речь шла о той тоталитарной модели общественного и национального существования, в которой идеология и исповедание тоталитарных форм сознания, в отношении к существованию и идентичности общности, к способу и структуре ее существования, играют роль определяющую, фактически — в подобной модели могла быть сформирована лишь тоталитарная общественно-политическая система, тоталитарная по способу существования и идентичности общность. Нация и национальное государство всегда мыслились как то, что должно быть «выстроено», сформировано в соответствии с парадигмами и установками национализма, в согласованности с таковыми должно пройти «верификацию». Отсюда проистекало агрессивное неприятие национализмом тех форм государственности, самосознания и национального существования украинцев, которые де факто складывались во включенности части украинской нации в структуры советского режима. Украинский национализм, в его претензиях на «пастырство нации» и роль «основания» ее идентичности и самосознания, основания форм ее политического существования прежде всего, всегда не терпел то, в чем видел «конкурента» и «оппонента» в борьбе за власть над «душой», «совестью» и «умом» нации, за определяющую роль в ее существовании. Государством, даже если речь шла о де факто возникших формах и структурах политического существования нации, внутри которых формируется самобытное самосознание и самоощущение нации, могло быть сочтено и признано лишь то, что выстроено национализмом, на его основании и в соответствии с его установками, в его определяющей, «пастырской» роли. Государством и «нацией» может быть сочтено лишь то, что сформировано национализмом и его установками, основанием самосознания, идентичности и существования чего выступает национализм. То есть речь шла о формировании общности, модель идентичности и существования которой исключает наличие каких- либо «альтернативных» или более широких форм идентичности и самосознания, сосуществование с таковыми, включенность их в единую общественно-политическую систему, в «единый дом» национального существования и государства. Украинский национализм всегда боролся за роль «пастыря нации», «жречества» ее духа и самосознания, руководящего начала национального существования и фундамента ее идентичности, в двух словах — за власть над сознанием и душой нации, то есть — за ключевую роль в модели тоталитарного национального существования. Значительно ранее возникновения и утверждения в Европе тех форм тоталитарного национального существования, в которых определенная политическая идеология и сила выступают «олицетворением» нации, ее «духа» и самосознания, ее воли «к существованию и независимости», а лояльность таковым тождественна «патриотизму», национальной идентичности и сопричастности, украинский национализм возник в качестве «идеи» и «модели» подобного существования. Собственно — национализм в той же мере уже давно представляет собой своеобразную «религию», предмет «исповедания» и «культа», «формулу веры», в которой с самого начала позиционировал себя в качестве «олицетворения» и «хранилища» национального самосознания, идеи и парадигмы самосознания, к которым сведены нация и ее дух, призванных обосновать национальное существование прежде всего в политических формах такового. В особенности после ВМВ эта олицетворяющая национальный дух идеология и «формула веры», приобрела чуть ли не «эсхатологическую» и «метафизическую» атрибутику, в смысле попытки национализма позиционировать себя в качестве «духа свободы» и «передовой» борьбы с «мировым империализмом и тоталитаризмом». Как будто в одном из рассказов Кафки, исповедание тоталитарной идеологии и сопричастность ее политическому и историческому «телу», стали отождествляться с «борьбой за свободу» и «исповеданием» свободы как ценности, вследствие чего и сегодня, даже самые рядовые адепты националистического сознания произносят возвышенно, что они «созидают Украину в себе». Однако, эти «параноидально-эсхатологические» и «метафизические» иллюзии тоталитарного сознания, оказываются истинной трагедией и катастрофой сегодня, ибо превращают в поле «сакральной борьбы» и «мистического противостояния» судьбу и существование сорокамиллионной нации, видят в «борьбе с империей» и «развале империи» (Росси, ест-но), чуть ли не «национальную идею» и «предназначение нации». Собственно — нация мыслится здесь тем же, чем исторически всегда являлся сам национализм: в той же мере тоталитарной идеологической сектой, в которой «подпольем» или «передовой» священной борьбы, однако — вместе утверждением подобного извращенного взгляда на нацию и ее настоящее, вместе с манипуляциями фашистского политического режима, с ситуацией внутреннего и внешнего конфликта, нация и общество постепенно начинают становиться тем, чем их мыслят.

В одном из общественных мест в центре Киева установили памятник героям АТО, визуализирующий эту идеологему и парадигму — мечь, вонзающийся в карту РФ, в «сердце империи», то есть установки националистически и «эталонно патриотически» мотивированной части общества, не оставляют сомнений. Кто-то скажет — быть может, это только давно знакомые установки праворадикалов? Однако приглядимся — не в это ли превращены внутренняя и внешняя политика страны, не этой ли генеральной парадигмой, превращенной чуть ли не в «национальную идею» и представление о «высшей цели» национального существования, они движимы? Разве не в этом состоит суть манипуляций, которые политический режим совершает со страной в целом, не эта ли установка звучит в устраиваемых режимом и олицетворяющих генеральные вехи политики и идей «карнавалах» — от «безвиза» до Крестного Хода? Не это ли состояние и настроение «вселенского», «эсхатологического» противостояния, превращается в реалии национального существования, в «национальную идею», в представление о «целях нации», то есть в то, что позволяет нации ощущать себя «собой», «борющейся за свободу», «идентичной» и «обретающий смысл своего существования»? Не страшно ли превращение этого параноидального, «эсхатологического» и «метафизического» противостояния в «национальную идею», а вместе с этим — в трагедию и грядущий ад национальной истории и судьбы? Не это ли «противостояние», и не поле ли превращения такового в реалии, судьбу и историческое настоящее нации, несла с собой в самых истоках парадигма «евровыбора», на деле являющаяся лишь исторической трансформацией и эманацией националистического сознания и «националистической» идеи общества и нации? Разве не это параноидальное сознание определяет существование нации и общества, их историческое настоящее, не оно ли в конечном итоге пронизывает самые основополагающие и «трепетно-сакральные» установки, как таковую идею «евровыбора», «отдаления от Орды-России», «возвращения к цивилизационным истокам» и т.д.? Не оно ли является сутью самой парадигмы «евровыбора»? Не это ли параноидальное сознание тоталитарной идеологической секты, своеобразного «подполья», ощущающего себя на передовой «эсхатологических» конфликтов и «вселенских» исторических процессов, превращается в сознание сорокамиллионной страны, фактически лишь трансформировалось в парадигму «движения страны к европейскому и либеральному будущему»? Речь идет в конечном итоге лишь о том, что некогда зародившаяся форма тоталитарного сознания, пронизанная глубинными «фобиями», «паранойями» и комплексами, маниями «вселенско-эсхатологического противостояния» и т.д., формирующая сотканную из подобного ментальность, наконец-то превратилась в фундамент общенационального сознания и экстраполирует имманентное ей на сознание и ментальность общества как такового.

Помимо прочего, в истории с «автокефалией» нам предстает политический режим, утверждающий тотальный контроль на ключевыми сторонами общественного существования, превращающий такую по-истине «трепетную» и болезненную область, как религия и церковь, в индикатор «нашести» и «патриотизма», которые, конечно же, очень предсказуемо оказываются тождественны лояльности политическому режиму и его манипуляциям. Фактически — нам предстает политический режим, собирающийся превратить сферу религиозного сознания в поле агрессивных манипуляций, а религиозную идентичность — в дополнительную, если не важнейшую черту того внутриобщественного и внутригражданского раскола, с которым этот режим пришел к власти, который он превратил в принцип его «революционной» и «реформистской» политики. Речь идет о том, что религиозная идентичность, точно так же, как идентичность и лояльность политическая, лояльность действиям режима и насаждаемой им общественно-политической парадигме, предназначена превратиться в линию внутриобщественного и гражданского раскола, уже сейчас используется как инструмент подстрекательства и натравливания одних групп граждан и общественно-политических сил на другие, как индикатор разделения общества на «врагов» и «патриотов», «наших» и «пятую колонну». Так не очевидно ли, чего можно ожидать в дальнейшем и от самого режима, и от того института церкви, который этот режим создает как свой структурный и несущий элемент, который создается подобными манипуляциями и в фабуле подобных обстоятельств? Все просто — национализму и вдохновленному им политическому режиму, нужна та церковь, которая способствовала бы их манипуляциям с обществом, а не препятствовала таковым, которая требовала бы видеть в политических и общественных оппонентах «смертельных» и «заклятых» врагов, заслуживающих уничтожения и ненависти, а не побуждала бы задуматься о правоте вражды, увидеть с той стороны «сограждан» и «собратьев», вспомнить о мире, прощении и любви как высшей ценности христианской веры и церкви.

Русскую Православную Церковь давно и заслуженно обвиняют в том, что она превратилась в политический институт, в «подельника» тоталитарного политического режима и очень существенный, фундаментальный даже момент тех манипуляций, которые режим совершает с обществом.

Украинская Православная церковь, которая вскоре получит «автокефалию», обещает превратиться не просто в откровенно политический институт — об этом говорит все, так это, собственно, и задумывалось в истоке формирования этой церкви и в установках обосновывающей ее необходимость идеологии украинского национализма. Об этом говорит даже самое простое — Крестный Ход, организованный, кажется, не в честь Крещения Руси, а во имя совершенно конкретной политической цели, откровенно превращенный в политический митинг, и речи, произносимые на этом Ходу, совершенно политического характера и политической тематики, не отличающиеся ничем от тех речей, которые читаются Порошенко и иными политиками на полигонах или передовой, в зале Верховной Рады или каком-то международном мероприятии. Собственно — невзирая на маску «всеобщей религиозности», в этой стране вообще, и в ее религиозных событиях, не осталось никакой иной тематики, кроме «политики и патриотизма», «священной борьббы с агрессором», «мистического» противостояния с внешним врагом, его «щупальцами изнутри и извне», «его церковью», его «праздниками и святынями», его «идеологией» и т. д. Эта тематика озвучивается везде и всегда, однообразной риторикой политического режима, в однообразных формулировках и клише, разжигая очевидные и единые в их сути настроения вражды и паранойи, она же и в таком же стиле звучала на Крестном Ходу в колыбели славянской (назовем это обтекаемо) цивилизации, в сакральном для всякого православного человека месте Крещения Руси. Общество словно гипнотизируют и вводят в состояние вражды и параноидального противостояния, разжигают это состояние до той степени, когда оно обещает утратить контроль и сделать общество всецело, безгранично доступным манипуляциям политического режима, лояльным в отношении к обозначаемым этим режимом целям. Общество настраивают видеть в любой форме политической не-лояльности и внутреннего оппонирования проявления «агрессии» и «вражеского», олицетворение «действий врага», делают это с одной и совершенно очевидной целью — навязать тоталитарную общественно-политическую парадигму, лишить возможности какую-либо иную гражданскую позицию быть услышанной и этим внести коррекции в выстраиваемую систему. Собственно — тоталитарность общественно-политической парадигмы «евровыбора» и выстраиваемой на ее основе системы, невозможность внутри них диалога, оппонирования и консенсуса, послужили причиной трагического внутриобщественного и внутригражданского раскола, который ныне достигает наверное апогея и обрамляется в риторику о «битве с внутренним врагом». Все это, конечно же, лишний раз говорит о том, что парадигма «евровыбора» далека от декларируемых ею лозунгов и имеет преимущественно националистические истоки, подразумевает разрешение дилемм националистического толка и характера, далеких от целей «европейского строительства общества. Риторика президента Порошенко об «агрессоре», «враге» и его «щупальцах», достигает уже даже не «путинского», а чуть ли не «классически советского» масштаба, ее легитимное использование в религиозном действе, перенесение на область религиозного озвучиваемых в ней настроений и установок, не может не пугать, ирония же состоит в том, что она исходит из уст человека, и доныне ведущего в «стране-агрессоре» многомиллионный и успешный бизнес. Уже одно то, что речь президента на Крестном Ходе была составлена из категорий «страна-агрессор» и «шупальца врага», большей частью была обращена к этой тематике, что важнейшее религиозное действо было использовано для разжигания вражды и ненависти точно так же, как митинг на бронетранспортере или речь о мятежных регионах Востока Украины, говорит о многом, в первую очередь — о том, что режим в его манипуляциях над обществом чувствует себя очень уверенно. Уже одна фабула Крестного Хода организованного церковью КП, однозначно говорит о том, что «вопрос об автокефальной церкви» есть вопрос сугубо политический, находящийся на острие совращаемых политическим режимом манипуляций, и что сама «автокефальная» церковь обещает быть институтом политическим, всецело зависимым от политического режима, от его целей и манипуляций. Все это конечно же говорит о том, что современный политический режим в Украине есть режим фашистский — такова его суть, так его необходимо называть.

Конечно же, невзирая на все лживые уверения, Украинская Автокефальная Церковь будет откровенно политическим институтом, как она и задумывалась изначально в изначальном же, обосновывающем с точки зрения идеологии национализма «идентичность», фундаментальном для националистического сознания «противостоянии с Россией». Украина нуждается в «автокефальной» церкви в той же мере, в которой параноидальное сознание национализма и фундаментальное для такового «противостояние с Россией», оказываются фактором, определяющим общенациональное сознание в целом, в которой сама национальная «идентичность» и «независимость» оказываются «замешанными» на подобном противостоянии, на параноидальных аффектах националистической ментальности. Но она будет не только этим.

Прежде всего — она обещает быть ключевым институтом украинского фашизма, ставящем фундаментальные морально-мировоззренческие категории в зависимость от их национальной целесообразности и националистической лояльности: все в этой стране отныне и по «завету великий идеологов» — вера, добро и зло, любовь и ненависть, святость и грех, будет только «национальным». Отныне — приоритеты национального, установки «национального чувства» и «патриотической экзальтации», обращенные в «святыни», будут диктовать толпе, что есть «добро» и «зло», когда и во имя чего «можно» убивать, а когда «нельзя». Крики «Смерть врагам!», которые раздаются на шествии под христианским крестом, отсылающие то ли к безумию времен испанской инквизиции, то ли к «сатанинским святкам», увы — убеждают в верности ощущений. Вопросы «морали и веры» в Украине совершенно откровенно, вопреки лживым утверждениям, политизируются и национализируются, приводятся в зависимость от «патриотической» и националистической лояльности, то есть от установок тоталитарной социальной массы и тоталитарного политического режима — именно так это нужно читать и понимать, увы. «Морально» отныне в этой стране только то, что «патриотично», «политически лояльно» и «национально благообразно», а вовсе не то — как это утверждалось в истоках христианской веры — что называет «моральным» совесть. Автокефальная церковь конечно же станет фундаментом тоталитарной модели общественного сознания, которая формируется под масками «евролиберализма» и «выбора цивилизации». Собственно — под этими «масками» не произошло ничего, кроме ожидаемого и предсказуемого: утверждения тоталитарной и фашисткой модели общественно-политического устройства, выпестованной в недрах известной всем идеологии в течение столетия, формирования национальной общности, тоталитарной по способу ее идентичности и форме ее сознания и самосознания.

«Украйинци» хочуть жыты у свойий держави зи своею вирою» — так обычно отвечается в этих случаях, и нет ничего, более лживого, цинично и откровенно лживого.

О нет, «украйинци» хотят совсем не этого.

Определенная часть общества — очень многоликого и разнообразного, хочет превратить общество в пространство, в котором есть место только для чего-то «одного» и нет места для «разного» — ни в плане убеждений, ни касательно «веры» и посещаемого церковного порога, ни в аспекте ощущения исторической сопричастности и определенных предпочтений, ни на уровне исторической памяти. В этом правда: Украину формируют как тоталитарную общественно-политическую систему, и по-другому конечно же не могло быть там, где в основу «национального строительства» положены установки ультратоталитарной и фашисткой идеологии, нередко напоминающей тоталитарную религиозную секту. Украину превращают в тоталитарную общественно-политическую реальность, умело манипулируя настроениями страха, вражды и паранойи, «хрестоматийно» разжигая эти настроения и закладывая их в основу ощущения национально-патриотической идентичности и сопричастности.

Очевидные моменты и влияние радикального национализма и исторически сложившегося украинского фашизма, были даны в событиях и процессах последнего Майдана изначально и внятно, просто вопрос для сторонников событий и оппонентов российской пропаганды состоял в то время в следующем — является ли это определяющим и ключевым в событиях, или же обладает исключительно наносным характером? Увы. Годы практики «евролиберального строительства» ясно указали на правду и иллюзии, и уже самая последняя попытка разжечь гражданский раскол не только на уровне исторической памяти, культурно-языковой идентичности, политической идеологии и т.д., а в поле религиозной веры, точнее — перенеся туда стандартные конфликты, противоречия и дихотомии, лишь окончательно и шокирующее подтвердили это. Рискнем утверждать, что грядущая автокефальная церковь обещает стать структурным, ключевым и фундаментальным институтом все прочнее утверждающего себя под лозунгами «пути в Европу» украинского фашизма, служащим дальнейшему тоталитарному сплочению общества вокруг идеологически выверенных целей и приоритетов и в русле подавления внутренних врагов, оппонентов им инакомыслящих. Да собственно — она с самого начала замысливалась и провозглашалась именно этим по сути.

Собственно, чем обещает стать Украинская Автокефальная Церковь, какие общественные силы в ней заинтересованы, и какие общественные настроения она призвана представлять и выражать, свидетельствуют как те политические методы, которыми этот институт приводят к общенациональной гегемонии, так и зачастую совсем простые вещи, к примеру — забавный факт несения во время Крестного Хода «иконки с балаклавой». Это — вправду символично и примечательно, заключает в себе определенные слои для рефлексии. Еще раз — огромная икона, в две трети человеческого роста, прекрасной работы западноукраинских мастеров, несется ветеранами АТО, на ней изображены «защитники Украины» — древнерусский воин, казак, гайдамак, петлюровец, воин УПА (организация, признанная экстремистской и запрещенная в РФ) и конечно же — подросток с Майдана в балаклаве. Теперь — за дело. Прежде всего, речь идет об очень популярной в постмайдановский период идеологеме, целиком и полностью националистической, призванной проследить место УПА и активистов украинского национализма в священном деле «борьбы за украинскую независимость», именно так визуализируемой. Собственно — плакаты такого визуального и идеологического содержания, во множестве висят по Киеву, и если не изменяет память, даже оформляют какую-то из обновленных станций киевского метро. Речь идет о визуализированной идеологеме, о парадигме националистической идеологии, воплощенной в визуальном и семиотически цельном образе, призванном «в одном взгляде» вложить в сознание реципиента важнейшие, трепетно разделяемые в экзальтации патриотического чувства, представления о национальной истории. Эта картинка — важнейшая идеологема «в одном взгляде», в одном цельном изображении, одна из визуализированных формул национально-патриотического «кредо», продуцируемых националистической идеологией после событий 2013—21014 годов. Буде речь шла бы о плакате или уличной агитке — вопросов не возникало бы. Но речь идет о том, что тоже самое визуально и идеологически-смыслово изображение, превращено в сюжет… иконы… А что бы это значило? Икона — пространство сакрального изображения. На иконе изображают только то, что скарально, причем сакрально с позиций действующего и авторитетного религиозного института (та или иная церковь), и только так, как предписывает канон, то есть освященная религиозным авторитетом традиция. На иконе изображается только сакральное, в соответствие с определенной, канонической, освященной религиозным авторитетом семиотикой. Сама икона поэтому становится вещью сакральной, не просто олицетворяющей сакральное, но сакральной самой по себе и «источающей» святость. Икона — сакральный объект поклонения, это сакральное, спущенное в область быта и повседневности, призванное пронизывать и одухотворять повседневность, а потому — семиотикой и канонической выверенностью должное быть защищенным от профанации. На иконе не изображают «хороших» и «всем известных» людей — даже если они и впрямь очень хороши, любимых былинных, киношных или литературных персонажей — если они даже стоят бесчисленных изображений. На иконе изображают только то, что свято, и только так, как свято. На иконе не изображают какие-то «сакральные», обобщенные образы площадного или политического сознания — на ней изображают только то, святость чего канонична, прояснена и утверждена действующим религиозным авторитетом, каноническим религиозным институтом. Скажем — даже если бы отношения между православной церковью и советским режимом в 20-е и 30-е годы были радикально иными, то попытки выслужиться перед властью и писать иконы с изображениями красноармейцев в буденовках, революционных матросов, мальчиков на тачанках или на баррикадах, были бы конечно же не возможны, потому что были бы профанацией «религиозного» и «сакрального». Потому что речь идет о совершенно разных сферах сознания, даже не взирая на то, что революционная героика и символика очень быстро мифологизировались и превратились в «псевдосакральное», точнее — в «сакральное» в отношении к утверждающей себя форме сознания и системе ценностей. Что же должно означать появление идеологической, плакатной агитки в виде иконы, да еще с «мальчиком в балаклаве»? Довольно простое. Прежде всего — профанацию религиозного и сакрального. Те лица, которые изображены на иконе, чтобы получить право быть изображенными, должны были бы перед этим быть канонизированы какой-либо православной церковью. Идеологические и плакатные образы не являются предметом иконописного изображения, и не должны являться, какие бы симпатии толпы верующих они не вызывали. Это значит, прежде всего, что отныне «националистическое» и «площадное», быть может откровенно «политическое», будет сакрализовываться. Это значит, что идеология украинского национализма, ее мифы и пантеон, в принципе и являясь «истинной национальной верой», будут при этом обретать легитимацию и сакральность в «высших», «предельных», так сказать, сферах, в области «горней» и «метафизической», причем напомним, что на иконе в частности был изображен персонаж военизированного формирования, так или иначе, с «виной» или «без», но участвовавшего в массовой резне. Во времена Варфоломеевской ночи навряд ли могло бы появиться освященное церковью изображение оного события, и уж тем более — навряд ли оно могло бы появиться сегодня. Отныне — это будет свято. Это и так «свято» для националистически настроенной толпы, но отныне это будет «свято» на уровне «метафизическом» и онтологическом, на уровне авторитета церкви. Это узаконит мифологию украинского национализма первой половины 20 века, и это узаконит мифологию самого Майдана — напомним, что за пять лет так и не состоялось судебного разбирательства относительно виновных в убийствах на Майдане. Бесовство? Мракобесие? Ересь? То же самое, что зайти в храм со взведенным гранатометом? Без сомнения. Собственно, это равносильно тому, скажем, что бы изобразить на какой-нибудь «покровской» иконе «вежливого человека» из Крыма или вождя мирового пролетариата с буденовцем и матросом. Это как если бы скажем Петров-Водкин написал не картины «Петроградская Мадонна» и «Скачущий мальчик», а создал бы иконы с образом «мальчиша-кибальчиша» или колхозницы-коммунистки с младенцем. В этом есть что-то даже не просто от профанации «сакрального» и «религиозного», а что-то из области «фэнтэзи», превращения «религиозного» в такой «карманный», доступный среднему постиндустриальному уму «фэнтэзи». Видевшему немало икон различных школ и периодов, мне трудно вспомнить хотя бы одну, на которой был бы изображен верный защитник престола — опричник, или воюющий крымского хана конник, или что-то в этом роде. Мне не припоминается икона, на которой был бы изображен Илья Муромец. Если на православных иконах изображаются древнерусские ратники, то только в контексте канонизированного церковью, сакрального события, в соответствии с сакральной стилистикой. От всего этого отдает одним — совершенной профанацией религиозного и сакрального, превращением поля религиозной веры и церковности в нечто, пригодное для политического, идеологического и националистического использования, увы. Кроме того и в целом, это говорит о том, что «религиозное» в рамках украинской автокефальной церкви, обещает быть поставленным в прямую и сущностную зависимость от идеологического и националистического, от политического и распаленных им «патриотических» настроений толпы. «Сакральным» и «моральным» обещает стать только то, что «националистично» и «патриотично», к примеру — почему бы, скажем, не физическое уничтожение политических оппонентов и противников, и не милосердие к «врагу» в виде оппонента и несогласного, а «беспощадность». Украина желает «карманной», националистической церкви, церкви — игрушки для националистических, политических и патриотических страстей, аффектов, настроений и целей. Украина, кажется, желает превратить область веры и тысячелетнее здание православной церкви в такое же поле идентифицирующего, параноидального «противостояния с Москвой», в которое национализм превратил и саму страну, и ее сознание, и политику, и общественную жизнь в целом. Увы — очевидно, оплотом каких сил и настроений обещает стать подобная церковь… Все вместе это обещает сращение институтов религиозных с националистической идеологией и структурами реализующего таковую режима, то есть довольно быстрое превращение Украины в ультратоталитарную и фундаменталистскую общественно-политическую реальность.

Речь идет даже не о как таковой профанации религиозного сознания, не о политизации «религиозного», то есть о его превращении в одно из полей господствующей идеологии и манипуляций политического режима, в пространство, на котором торжествуют и облекают себя в религиозную образность и символику националистические мифы. Речь идет о сакрализации националистического и идеологического, об обещающей состояться «подмене» сакрально-религиозного националистическим, о наиболее фундаментальном укоренении националистического в поле общественного сознания и существования в опоре на инструментарий и возможности «сакрального». Фактически — обещает в достаточно короткий срок состояться очень специфическая фундаменталистская общность, в которой националистическое и идеологическое, будучи единственной и обосновывающей ее существование и идентичность «верой», при этом обретут статус «сакрального», в сращении со структурами «религиозного» и «сакрального» обретут наибольшую и незыблемую укорененность в общественном существовании. Там, где на иконе возможно изображение «бойцов подполья» и «мальчиков в балаклавах», нация и ее «благо» наконец-то обещают превратиться в высшую ценность, довлеющую «над всем», в том числе — и над ценностями собственно христианскими. Националистическое, то есть де факто тоталитарное и праворадикальное, фашистское и нигилистическое, поднимающее «благо государства и нации» над ценностями экзистенциальными, над высшей ценностью единичного, к которой обращает совесть, обещает стать «сакральным» и «моральным», превратиться в высшее мерило «добра» и «зла». В целом, речь идет о том, что обещает состояться сакрализация «националистического» и «идеологического», тоталитарных форм национального существования с соответствующими установками и символикой, именно это обещает стать истинной «религией», предметом «исповедания» и «культа». Все на самом деле просто и очевидно — национализм нуждается в церкви как поле и инструменте его манипуляций, созидаемая национализмом общественно-политическая реальность, требует церкви в качестве своего структурного и несущего элемента, востребована та церковь, которая послужит созиданию этой фундаменталистской и тоталитарной реальности, а не та, которая в приницпе расходится с процессами и целями формирования таковой.

Конечно же, дело не только в «животрепещущих» вопросах веры и национальной независимости, о нет, далеко не только в этом.

В центре Каменец-Подольского лет семь назад восстановили великолепный православный собор, некогда разрушенный — то ли большевиками, то ли во время ВОВ, я не интересовался подробно. Собор принадлежит УПЦ Московского патриархата. В один их вечеров, когда я сидел возле собора, благостно глядевший на собор глава семейства, как выяснилось — приезжий из Дунаевцев, спросил меня по-украински — уважаемый, скажите, а кому принадлежит этот собор, патриархату Московскому или Киевскому? Получив от меня ответ, он затянул речь о том, как красив собор, мол, такого нет даже в Хмельницком, и главное — тут же полились тезисы, «чтобы наши политики теперь не дали слабину» и т. д. Уже на уровне самого повседневного, как и было сказано, вопрос о церкви превратился в индикатор «патриотичности» или «враждебности», «нашести» или «чуждости», при этом — желание утвердить раскольническую церковь в качестве общенациональной, «своей», близкой «патриотическому и национальному духу», неразрывно связано с необходимостью изъятия масштабнейшей собственности у «вражеского» в пользу «патриотичного» и «своего». Вопрос о украинской «автокефальной» церкви всегда был вопросом только или преимущественно политическим, и конечно же, долгожданное разрешение этого вопроса на волне патриотической экзальтации и разворачивающейся предвыборной кампании, лишь обрамляет неотвратимое превращение этой церкви в институт политический и идеологический, обосновывающий фашистский режим и тоталитарную, фашистскую по сути общественно-политическую реальность. Человек смотрел на собор «по-хозяйски» — вот что ощущалось совершенно непосредственно. Увы, вопрос «о церкви» — это еще и банальнейший вопрос о собственности, ведь «патриотизм» — «патриотизмом, «дух» и «вера» — сами собой, но собственность есть ценность осязаемая и исключительно важная. Речь идет о колоссальном по масштабу пределе церковной собственности, национально-патриотический клир наконец-то перестанет ютиться в с трудом отвоеванных часовенках и молельных домах он получит приличествующий его предназначению амвон. Получение Украиной «автокефалии», происходящее как манипуляция фашистского политического режима, помимо прочего станет чем-то подобным англиканской реформации, становлению англиканской поместной церкви, так же происходившему только или преимущественно на волне политических процессов и интересов. Ведь речь идет о том, что включая и отъем значительной исторической собственности, от Лавры Почаевской и Киевской до Лавры Святогорской, включая насильственный перегон паствы с одних церковных порогов на другие, от одних хоругвей — под вышитые иначе, Московский Патриархат будет изгоняться из украинских «пространств» даже там, где он присутствует по историческому праву и исконно, из тех территорий Юго-Востока, куда он приходил вместе с превращением этих мест Россией из степи в заселенную городами, промышленностью и торговлей цивилизацию. Церковь отныне будет воспитывать патриотическую, националистическую и политическую лояльность — совсем как современная церковь в России и совсем как это было во времена Л. Толстого, которого ужасали проповеди священников о необходимости убийства католиков, еретиков и нехристей. Увы — именно такая церковь, националистически заангажированная и политически зависимая, востребована в Украине сегодня в соответствии с сутью происходящих общественно-политических процессов. Увы — именно эти «возвышенные морально» реалии, несут за собой крики свобода, которые, подобно каркающему ворону, чуть не подпрыгивая, извергал на толпу дуче в патриотической сходке, почему-то названной Крестный Ход.

Если задуматься — с «патриотизмом» и «нашестью» отождествляется посещение лишь «таких» церковных приходов, а все то, что посещает приходы и пороги «иные», как и то, что голосует за «иные» политические силы, ценит «иное» и привержено «иным» приоритетам и формам исторической памяти, вытеснено в область «враждебного», но ведь «другие» церковные пороги посещает значительнейшая часть граждан и верующих, быть может даже большая (и скорее всего). То есть, вопрос о церкви, подобно и другим обозначенным вопросам и дилеммам, превращается не просто в индикатор «нашести» и «лояльности», а в инструмент внутригражданского и внутриобщественного раскола, натравливания одних групп граждан и общественных слоев на другие. Политический режим и лояльная ему часть общества и нации, словно бы «окапываются» внутри собственной страны, внутри единого пространства от того, что «инаково», вместо каких-либо попыток созидать «единый дом» на основе диалога и согласия, при этом — подобный раскол очевидно используется как инструмент подавления и искоренения «иного», лишения его политических позиций и права на голос, создания тоталитарной общественно-политической реальности. То есть, за «вопросом о церкви», лишь одним в череде подобных вопросов, стоит требование беспрекословной лояльности общества и нации восторжествовавшему политическому режиму, пришедшей вместе с ним к гегемонии общественно-политической парадигме, восторжествовавшим вместе с режимом силам и слоям в обществе. Речь идет о том, что под трезвон о «патриотизме», «благе отечества», «евровыборе» и «возвращении в цивилизацию», созидается тоталитарная общественно-политическая реальность, в которой возможна лишь гегемония «одного», не оставлено никакого места для «другого» и «разного», для сосуществования и диалога с «другим». Возможно только «так» и «не иначе», «наше» и «украинское» — с этой стороны, под этими символами и «опознавательными знаками», идентично с «этим», а все то, что «инаково» — даже если речь идет о значительной части страны и сограждан — это «внутренний враг», «пособник врагов внешних», «патриотизм» и «нашесть» подразумевают беспрекословную лояльность режиму, восторжествовавшим вместе с ним силам, несомой им парадигме, однозначную идентичность с тем, что навязывает и диктует режим. Украина — страна фактического гражданского раскола и противостояния, сознательно спродуцированных политическим режимом и стоящими за таковым силами, укорененных в утверждающей себя общественно-политической парадигме, в ее характере, в ее тоталитарности. У этой страны нет причин винить «внешнюю агрессию» и «происки врагов» в настигших ее катастрофах судьбы и исторического настоящего.

Что же возможно было бы сказать в качестве вывода? Уже не вызывает сомнений, что в Украине пятого года «евролиберальной революции», де факто сформировался и утверждает себя политический режим фашистского толка, формируется тоталитарная, «фундаменталистская» общественно- политическая реальность. Вопрос об «автокефалии», при всей его застарелости, превратился в настоящее поле политического сражения просто потому, что оказался символичным в отношении к пику и радикализации определенных политических процессов. При этом — институт «автокефальной» церкви, вследствие всей специфики происходящих на Украине процессов и той роли, которую играет в них идеология украинского национализма, обещает превратиться в институт национализма и политического режима фашистского толка, в структурный и «несущий» элемент формируемой общественно-политической реальности. Вопрос в целом стоит просто — сумеет ли Украина остаться многообразной политически, этнически, национально, культурно и исторически страной, в которой есть место для оппонирования и динамичных общественно-политических процессов, или под лозунгами «борьбы за либерализм», она превратится в тоталитарную и фундаменталистскую общественно-политическую реальность. Вопрос об «автокефалии» в известном смысле стал «знаковым» в отношении к этой основной исторической и политической дилемме, прежде всего еще и вследствие ключевой, «несущей» роли, которая замыслена для автокефальной церкви в структурах национализма и созидаемой национализмом общественно-политической реальности, вследствие радикальной заинтересованности украинского национализма в церкви как всецело зависимом от него, зависимом идеологически и политически институте. При этом — сам режим Порошенко, в той же мере воплощающий установки националистических идеологов и заигрывающий с национализмом, в которой и весьма негативно предстающий в оценках национализма, режим несомненно фашистский и тоталитарный, использует «битву за автокефалию» для совершенно своих, специфических целей, стремясь пережить грядущие выборы, бросая националистам «кость» в в виде излюбленной дилеммы и «вожделенного» проекта, одновременно разжигая в обществе радикальные настроения фашистского и нацистского толка. Собственно — вся пятилетняя история «второй» украинской революции безжалостно свидетельствует о том, что под маской «революции» и лозунгами о «европейских ценностях», в Украине никогда не решалось никаких вопросов, кроме исконно националистических, и не происходило никаких преобразований и реформ кроме тех, которые означали утверждение общенациональной гегемонии украинского национализма и выпестованной в его лоне модели национального самосознания и национальной идентичности. В Украине торжествует антиевропейский и антилиберальный взгляд на нацию, на общественно-политические реалии нации. Вопрос об «автокефалии» является исключительно националистической, идеологической установкой, имеющей отношение не к проблеме «национальной независимости», а к представлениям и позициям националистической идеологии касательно таковой, к извращенному взгляду этой идеологии на нацию, ее идентичность и независимость, ее реалии и существование.

Вопрос об «автокефалии» обычно увязывается с борьбой за «национальную независимость» и позиционируется как неотъемлемое условие таковой, на деле являясь лишь эманацией извращенного взгляда национализма на нацию, ее идентичность и независимость, преломлением того параноидального «противостояния с Россией», которое утверждается в качестве фундамента самосознания, идентичности и самого существования нации, вправду — иногда кажется тем состоянием, в котором нация призвана существовать. В России и «русском» видится враг, в отношении к которому возможно находиться только в противостоянии, в них усматривается «мистическая», «эсхатологическая» угроза идентичности нации и ее существованию как таковому, «противостояние» превращается здесь в фундамент идентичности и самосознания национальной общности, как таковое состояние ее существования. Подобно этому, и национальная независимость мыслится — увы, увы — вовсе не как автономность внешне политического, экономического и т. д. существования, а как смена форм геополитической зависимости, как сопричастность лагерю геополитических связей и геополитической интеграции, которая позволяет в «противостоянии с Россией» занимать наиболее прочные позиции. Принцип же таков, что состояние «вражды» и «параноидального противостояния», замешанное на глубинных фобиях и не имеющее разумного удовлетворения «отдаление от Москвы», видится как то состояние, в котором нация призвана существовать и строить ее историческое настоящее и будущее. В навязываемой модели самосознания и национальной идентичности — и это очевидно — Россия может быть только «врагом», в отношении к которому возможно только же вечное, экзистенциальное, ничем рациональным не преодолимое противостояние, призванное идентифицировать нацию и позволить ей ощущать себя, созидать свою «сплоченность» и «идентичность». Более всего трагично то, что превращаемое в состояние сознания и существования нации, это «противостояние» грозит обернуться подлинной трагедией национальной истории. Вопрос об «автокефалии» является лишь эманацией этих извращенных представлений и установок.

Вообще — вполне очевидно, как возможно характеризовать политический режим, который под лозунгами «евролиберализма», использует важнейшее религиозное действо для подстрекательства, разжигания не просто гражданской, а религиозной вражды, позиционирует сообщество верующих в качестве «изменников», «пятой колонны», «внутренних врагов» и «щупалец врага внешнего». Ведь науськанный режимом «патриотический» обыватель, теперь точно знает, что «наши» к «тем» церковным порогам и на «тот» Крестный Ход не ходят, а ходят туда только «враги» и «сочувствующие врагам». Режим не просто обращается к откровенному подстрекательству и разжиганию религиозной вражды — он использует для этого официальные трибуны и обстоятельства официальных процедур, чем придает подобным манипуляциям характер императивный. Учитывая, что речь идет о действе христианском, в подобном возможно усмотреть то ли что-то «сатанинское», то ли что-то от времен инквизиции и реформационных войн, а подобный уровень политизации религиозного вопроса, принципиальной постановки сферы религиозной жизни в зависимость от политического режима и лояльности таковому, под контроль режима, как ни что иное раскрывает сам режим как тоталитарный и фашистский. Украина превращается в мир бинарно-параноидального сознания, в котором состоянием существования общества становится характерное для подобного сознания «противостояние врагу» — вполне понятно, о формировании какой общественно-политической реальности идет речь.

Украина превращается в страну, в которой возможно только «одно» и нет места для «разного», именно это украинцы, в каком-то наивном, «хуже воровства» заблуждении, понимают под словами «свобода» и «национальная независимость», хотя национальная независимость подразумевает в 21 веке гарантию политических прав и свобод всех граждан, а свобода — культуру сосуществования «разного» в рамка единой общественно-политической системы.



1—4 августа 2018

3

Идеология украинского национализма, как известно, формировалась в истоках в первую очередь как историческая мифологема, призванная послужить основой идентичности и самосознания украинской нации, точнее — подобным постулировались и подразумевались ее исповедание, лояльность и сопричастность ей. Речь всегда шла не просто об идеологическом движении, ратующем за создание независимого национального государства, а в первую очередь — о целостной системе принципов и критериев идентичности нации, осознания и ощущения ею себя, среди которых, поверх «единоязычия» и развития на основе национального языка тех или иных классических культурных форм (литература, театр и прочее), в первую очередь постулировалась именно идеологическая сопричастность и лояльность, исповедание определенной, сформированной в кругу интеллигенции исторической мифологемы сути и истоков, дилемм существования и судьбы, горизонтов будущего и развития украинской нации. Когда в середине 19 века группа украинских интеллигентов содрогалась от предстающих ее глазам последствий процессов ассимиляции («люди повсеместно утратили чистоту языка и память о том кто они», Костомаров) ответом и фундаментом национального возрождения послужило формирование обсуждаемой, тоталитарной как форма сознания и ультранационалистической по характеру морально-ценностных установок и приоритетов исторической мифологемы, парадигмы исторической и национальной памяти, исповедание и культ которых должны были служить основой национальной идентичности и сопричастности. Конечно же — вкупе с впоследствии кристаллизовавшейся и развивавшейся суммой политических и общественных идей, почитанием вереницы различного рода деятелей (от столпов культуры и искусства до историков, политиков, военоначальников и идеологов, террористов и т. д. Лояльность идеологии украинского национализма как целостному пространству исторического самосознания, пантеона героев и полубогов, оставшейся в исторической памяти плотности событий, общественно-политических представлений и т.д., превратилась в критерий и фундамент национальной идентичности и сопричастности, если угодно — в модель идентичности, тоталитарную по характеру и постулирующую в качестве «истинно украинского» лишь того, что культурно, политически и мировоззренчески выверено означенной идеологией и ее актуальным в различные времена политическим «телом» и воплощением. Отсюда в культурном, ментальном и мировоззренческом смысле проистекают культы персоналий, превращение поэтов и писателей, политических деятелей в полубожков и идолов национального духа. Отсюда же проистекают вечные претензии украинского национализма на роль пастыря и духовного жречества нации, стержня ее морального и исторического сознания, идентичности и памяти, верховного мировоззренческого и морально-ценностного авторитета и т. д. Отсюда во всей красе явившая себя после майдановских событий модель национального государства как фактически тоталитарного, выстроенного на основе строгой идеологическо-мировоззренческой, этической и культурной (в плане критериев идентичности) выверенности. Отсюда же, а так же из указанного выше, радикальный конфликт с идеологией советского коммунизма и советского украинского государства, де факто оспаривающего роль националистической идеологи в качества пастыря, «духовного жречества» нации и общества. Фактически — национальное государство и общество, еще ранее возникновения феномена и понятия европейского фашизма, замысливали тоталитарными и фашистскими по сути, выстроенными в русле идеологического фундаментализма и лояльности строго определенным идеологическим слоям и политическим силам, на основе этого сплоченными и идентичными. Так это остается и доныне, и потому не удивительно, что во всех смыслах тоталитарная, в истоках и основах узко-этничная и идеологичная, основанная на лояльности идеологии и тоталитарной форме сознания и исторической памяти модель идентичности, упорно насаждаемая в вихрях известных событий, послужила не строительству либеральной по сути политической нации, а глубокому гражданскому и национальному расколу украинского общества, однако — об этом отдельно.

Осознание и оценка действительно происходивших процессов ассимиляции находившегося под властью двух империй украинского населения, или же общие для эпохи процессы «парада наций» и «национального ренессанса», в любом случае послужили формированию тоталитарной по сути, истокам и характеру модели национальной идентичности, предвосхитившей ставшую через пол века нормативной в европейском пространстве концепцию фашистских идеологий, обществ и политических режимов. И когда в 1928 году произойдет формирование Обновленного украинского национализма, программно солидаризированного с европейским фашизмом в определяющих идеологическо-мировоззренческих рамках и векторах (символика, ритуальность, расово-этнические взгляды, дучизм и тоталитарность, беспрекословная политическая и идеологическая лояльность, безусловная гегемония всеобще-коллективных и национальных ценностей по принципу «над всем» и т.д.) ключевые фигуры движения по справедливости будут подчеркивать первичность и оригинальность украинского национализма как подобной же формы общественно-политического и национального сознания. Фашизм как феномен истории и общественно-политической жизни Европы 10-40-х годов 20-го века — это в первую очередь форма тоталитарных национальных обществ и государств, идентичных на основе политической и идеологической лояльности, выстроенных в русле дучизма, экзальтированной и тоталитарной сплоченности социальной массы определенными аффектами и настроениями (патриотическая истерия, поиск внутренних врагов и подавление оппонирования через горнило гражданского раскола, беспрекословная морально-ценностная приоритетность национальных, государственных и коллективных интересов), а так же строго выверенными представлениями и вокруг единой и авторитарной политической воли (дучизм). Становление этой формы общественно-политического сознания и существования скорее всего выражало лишь историческую эволюцию тоталитаризма как наиболее распространенной и устойчивой формы общественного существования, становление политического и идеологического фундаментализма в качестве его исторически актуальной и нормативной формы, пришедшей на смену тоталитаризму и фундаментализму религиозного и теократического толка. Однако — формирование во второй трети 19-го века украинского национализма как идеологии и политического движения, возможно считать весточкой разворачивающихся, исторически глобальных процессов, во многом первичным явлением, обозначившим становление обсуждаемой формы национального и общественно-политического сознания и существования, в которой существование и идентичность нации основаны на ее беспрекословной идеологической лояльности, единой идеологическо-мировоззренческой сопричастности… думаю, понятно о чем идет речь.

С этим же, к слову — со становлением политического и идеологического фундаментализма как исторически обновленной формы тоталитарного общественного существования, в которой идеология, культ ее установок и персоналий, совершенно очевидно (взять хотя бы коммунизм и немецкий нацизм) подменяют собой религию в ее ключевой, определяющей в отношении к культуре, сознанию и модели существования общества роли, связано подчас голое и шокирующее уподобление украинского национализма религии и его уже отмеченные претензии на верховный мировоззренческий и морально-ценностный авторитет. Впрочем — снимки с плакатами «Национализм — наша религия» на митингах праворадикальных сил, совершенно не являются продуктом фотомонтажа.

А какое же всё это отношение имеет к обсуждаемым здесь изначально дилеммам — дучизм президента Порошенко, становление под лозунгами либерализма и парадигмой «евровыбора» симптоматично фашистских и тоталитарных реалий общественно-политической жизни, битве за автокефалию как их воплощению и т.д.? Да самое непосредственное — шаг за шагом.

Отдельно стоит отметить следующее — историческая мифологема, сформированная во второй трети 19-го века кругом украинских интеллигентов и предполагавшаяся на роль фундамента самосознания и идентичности нации (что не может не указывать на тоталитарный характер националистической идеологии как формы сознания, ее установок и формируемой на основе лояльности ей модели идентичности), в самых ее истоках заключала в себе сущностную и программную антитетичность в отношении к российскому (русскому) политическому и культурно-цивилизационному пространству, которая впоследствии превратилась в откровенно параноидальное и определяющее для националистического сознания «противостояние с Москвой», ныне, в ходе предвыборной и пропагандистской кампании президента Порошенко, от его дискурса до лозунгов на плакатах (впрочем, как, во всем неуклонно раскрывавшемся характере майдановских событий) явило себя во всей красе. Русофобия и эсхатологический, параноидальный конфликт с внешним врагом на уничтожение, в качестве которого выступает Россия в самом широком смысле этого слова, помимо многих иных, радикально ксенофобских настроений и установок, является в националистическом, неуклонно превращаемом в нормативное и общенациональное сознании фундаментальным, и это соответствует самым историческим истокам идеологии украинского национализма. В разные периоды на почетную роль смертельных врагов нации и олицетворения радикально ксенофобских настроений возводились венгры, поляки, евреи (прочно отождествляемые с московским коммунизмом и влиянием), но статус России и русского оставался вне посягательств — эсхатологическим и главным. И это пишет автор, как известно имеющий радикально оппозиционное и негативное отношение к любым проявлениям ксенофобии и тоталитарным, авторитарным и антилиберальным формам обществ, идеологий политических режимов вообще, и состоявшемуся под руководством В. Путина религиозно-фундаменталистскому фашизму в частности. Просто правда — превыше всего и ценна такой, какова есть. Однако…

В самых истоках Россия как культурно-цивилизационное пространство и политическая структура была осознана, воспринята и помечена в качестве главной опасности ассимиляции украинского населения и утраты им национальной самобытности. Вклад в подобное, а так же в отождествление идентичности и самосознания нации, патриотической и национальной лояльности с «европейской» парадигмой гео-политической и культурной интеграции, внесли в основном западно украинские, «подавстрийские» персоналии — у Шевченко, например, нет «пропольского» и «проевропейского» настроя конечно же, как идеолог борьбы за национальную свободу он гораздо более аутентичен, в том числе и в плане ощущения сути и самобытности нации, выбора культурно-цивилизационного пространства интеграции или как такового цивилизационного и политического «позиционирования» украинцев (перекладывая на современный язык). Развитие в украинском национализме «европейских» веяний и тоталитарной, всецело националистической и фашисткой по сути и истокам, продолжающей изначальные исторические мифологемы и иллюзии, а вовсе не либеральной парадигмы «европейского выбора», «возвращения в европейский и обладающий превосходством цивилизационный дом», была связана с политическим и географическим пространством, на котором идеология национализма обрела расцвет и структуризацию, с соответствующими культурно-историческими и ментальными предпочтениями. А кроме того, наряду с современными геополитическими процессами, воплотила фундаментальную, сущностную для националистического сознания русофобию и эсхатологическую параноидальность в отношениях с «большим братом». И знаменитое фото 1914 года, где в начале войны активисты националистического движения стоят посреди Киева с плакатом «Австрия, а не Россия», символически подтверждает означенное и свидетельствует о давности борений русофобии и гео-политической интеграции, смены форм исторической и политической зависимости лишь на более культурно родственные и приемлемые, которые на самом деле, вместо процессов либерального строительства, с тех пор и доныне таятся за парадигмой «евровыбора». И вот — идентичность и самосознание украинцев в самых истоках связываются с двумя ключевыми историческими мифологемами — глубоко нацистской идеей «истинного славянства» украинцев, наследников славян Киевской Руси, в отличие от в основном якобы финно-угорского населения Московской Руси и впоследствии России, и как таковой идей «единственно правомочного» наследования украинцами (в отличие от русских) цивилизации Киевской Руси в целом. Таким образом, в истоках и основах исторической парадигмы или же мифологемы, призванной стать стержнем самосознания и идентичности нации, были заложены идеи радикальной этнической «инаковости» русских в отношении к украинцам, спора за национальное, историческое и цивилизационное первопричастие, антитетичность и противостояние в отношении к «русскому» в самом глубоком и ключевом смысле. И это конечно же остается и доныне, лишь обретает максимальную очевидность, радикальность и фундаментальность, а кроме того — трансформировалось в парадигму «европейского выбора» (сиречь активной и программной гео-политической русофобии, а не либерального строительства) и воплощается зачастую в совершенно неожиданной плоскости. А именно — в пресловутой «битве за автокефалию».

Слова патриарха Филарета о том, что с получением автокефалии история РПЦ уже не будет начинаться с Крещения Руси, лишь подтвердили предшествующую им догадку автора, впрочем — вполне очевидные вещи констатирующую, что и саму создаваемую церковь, и пространство православной христианской веры и церкви в принципе, откровенно собираются превратить в поле общего для националистического сознания, эсхатологического и идентифицирующего «противостояния с Москвой и „русским“», которое, по причине его фундаментальности, неумолимо переносится и в политическую и конкретно историческую плоскость.

А как все обсуждаемое связано с дилеммой автокефальной церкви в принципе, концептуально? Очевидным образом.

В стране, где единственной, национально идентифицирующей и верховной в плане мировоззренческого и морально-ценностного авторитета религией, может быть лишь националистическая идеология, приемлема и программно востребована «карманная», в политическом и идеологическом, национальном отношении всецело зависимая, манипулируемая и лояльная церковь. И эта церковь, собственно, в отличие от остальных, исторически сложившихся, связанных с распространением византийского и после православного христианства автокефальных церквей, изначально задумана как сугубо и целиком политический и идеологический институт. А еще бескомпромисснее и яснее — как своеобразный «филиал» националистической идеологии, предназначенный зачастую откровенно воплощать и сакрализовывать, превращать в религиозные ее парадигмы, символы, образы и установки и т. д. Церковь, в ее фундаментальной и ключевой роли в отношении к культуре и существованию общества, со всей ее спецификой как институции и т.д., откровенно намереваются превратить в структуру идеологическую и политическую, в подобной плоскости всецело зависимую, детерминированную и лояльную. Автокефальную украинскую церковь, в соответствии с самой ее концепцией и задумкой, намереваются программно политизировать и идеологизировать — со всем, что это может означать. И так это именно вследствие ключевой, определяющей роли националистической идеологии в отношении к сознанию, идентичности, существованию и самосознанию, наконец культуре украинской нации, которую автор попытался в главных вехах обозначить. И так это, вместе с откровенным перемещением политики гражданского раскола из плоскости культурно-национальной, языковой и идеологической в сферу религиозной веры, то есть «последних дилемм и вопросов», происходит под лозунгами европейского и либерального строительства, для которого хрестоматийной и азбучной, изначальной является установка на веротерпимость и невмешательство в дела конфессий, свободы совести и вероисповедания. Однако — в поле паранойи, эсхатологической и идентифицирующей «вийны з Москвою» и политики гражданского раскола, наконец-то превращается в либеральной и проевропейской Украине еще и область религиозной веры, что лишний раз указывает на фашистский, тоталитарный и националистический характер политических и культурных процессов, происходящих в этой стране под лозунгами «евровыбора». И вот тут мы выходим к главному — а как и почему стали возможными, собственно, подобные кафкианские парадоксы? Как и почему стало возможным, что при номинальной декларации стремления к либерализму, то есть мультиикульутрализму, сосуществованию и диалогу, свободам вероисповедания и культурно-языковой идентичности и прочему, состоялась ураганная фашизация украинского общественно-политического режима и утвердили себя симптоматично и эталонно тоталитарные реалии?

А ответ прост. «Европейский выбор» — это собственно эманация и историческая трансформация основополагающих парадигм, установок и фобий украинской националистической идеологии как исторически сложившейся формы сознания, означающая не возникновение либеральной культуры в этой стране и не выбор либерально-демократической модели общественного строительства, а лишь выбор лагеря гео-политического противостояния. А кроме того — попытка утвердить ограниченный взгляд на нацию, ее историю, культуру и суть, систему секторальных и региональных, идеологически сформированных культурно-исторических предпочтений и связей, вымертвить культурное многообразие страны через тоталитарное насаждение единых, не данных к критике и поливариантности критериев национальной и политической идентичности. Фактически — и автор не устанет утверждать это — под лозунгами либерального и цивилизационного выбора Европы происходит становление тоталитарных, фашистских по концепции общественно-политических реалий, насаждение тоталитарной и глубоко враждебной многообразию страны и нации модели идентичности, архаичной и основанной на принципах идеологической лояльности и культурно-языковой ограниченности. Что безусловно и не могло быть иначе, если взять во внимание суть и характер, исторические истоки идеологии, выступающей в качестве стержня и основы подобной модели идентичности. И конечно — не могло не привести к длящейся многие годы катастрофе гражданского и национального раскола, ибо сам характер подобной модели идентичности радикально исключал возможность сосуществования в рамках единой национальной и общественно-политической системы «разного» и «оппонирующего».

Тезисы президента Порошенко, прозвучавшие на Крестном Ходу «истинно украинской» и «патриотичной» церкви КП, сопровождаемые криками с политических митингов и националистических святок «Смерть врагам», улюлюканьями лояльной толпы и прочим, не просто свидетельствуют о фашизации политического режима на Украине и соответствующих реалиях, о превращении этого в программную тенденцию и канву процессов, о неотделимой от этого радикальной политизации и идеологизации даже такой сферы жизни общества, как церковь и религиозная вера. Тезисы Порошенко откровенно манипулятивны, идеологичны и при рационально трезвом взгляде смехотворны, причем несмотря на всю их популярность и обоснованность грозной и экзальтированной сплоченностью лояльной массы. И хоть справиться с ними рациональными средствами по такой причине не столь легко, все же возможно попытаться это сделать.

У киевского князя Владимира не было иного выбора, нежели христианство — влияние мусульманского халифата было далеким от подконтрольного ему пространства и конечно глубоко чуждым культурно и ментально славянским народностям, проистекающим из верховий Эльбы и родственным народностям германским — если это имели в виду под «христианским выбором Европы» президент Порошенко и пишущие ему прокламации клоуны-идеологи. Да и не смотря на иудаизацию в то же время Хазарского каганата, навряд ли у подобного были шансы в отношении к Киевской Руси — автор пишет эти слова с иронией. И потому — для «полугерманских» по истокам племен, четыреста лет перед этим принявшихся цивилизовать и заселять территории к востоку от Вислы и обоих Двин, в их выходе на совершенно иной уровень исторического и культурно-цивилизационного развития, путь лежал только через Крещение, главный же вопрос состоял какое.

К концу 10 века, когда состоялось принятие Владимиром и Русью христианства, обе христианские церкви, Западная и Восточная, с разными центрами, главами и системами духовной и политической власти, сохраняют единство лишь номинально, а по сути — уже давно разведены в теологии, обрядности и культовости, сферах политического и культурно-цивилизационного влияния, очевидно и через объявшие столетия процессы идут к расколу, который произойдет через считанные десятилетия. В тот же период и ранее, Западная христианская церковь с центром в Риме и властью пап, обретает фундаментальную роль именно как культурно-цивилизационный и политический феномен. Европейский континент в войнах Карла Великого и последующих событиях и процессах, интенсивно христианизируется именно в русле верховной духовной власти римских пап, причем сама римская церковь превращается институт, главенствующий по силе влияния над мощнейшими государственными структурами и фигурами, и это превратится в одну из ключевых особенностей политики и цивилизации средневековой христианской Европы. Византия в этот период борется за подобное же влияние, ибо утрачивает его под набегами «славянских варваров», в противостоянии с халифатом и многочисленных внутренних конфликтах, взять хотя бы длившиеся чуть ли не век иконоборческие войны с чередой свержений императоров, насильственных захватов власти и прочим. Таков исторический контекст события под названием Крещение Руси. Две еще окончательно не разошедшиеся, но структурно, политически и теологически, обрядово и культурно обособленные церкви, борются за сферы политического и «цивилизационного», как сказали бы сегодня, влияния. Более того — их историческое превращение в ключевой фактор такого влияния и обособления культурно-цивилизационных миров Западной Европы, христианской Европы Средневековья (включая центральную и Восточную), и дышащей «восточными далями» и «византийщиной» славянской цивилизации Киевской Руси, неотвратимо привело к расколу. Всё верно — именно фундаментальная роль обоих церквей в отношении к разным и на их основе конституализирующимся, приходящим к ощущению их инаковости и самобытности культурно-цивилизационным мирам, привела к превращению их особенностей и давно наметившихся тенденций в раскол. И сам раскол имел поэтому не столько теологический и собственно церковный, сколько именно политический и культурно-цивилизационный контекст и фундамент. А потому, совершая Крещение Руси по византийскому обряду, означающее подчинение константинопольскому патриарху и процессы интеграции в совершенно иное культурное и политическое пространство, князь Владимир, укрепляя влияние и мощь Византии и восточной церкви, безусловно служил этим грядущему и неотвратимому расколу и главное — выбирал в политическом и цивилизационном отношении вовсе не «Европу», а чуть ли не прямо противоположное, продуцировавшее конфликт и противостояние с государствами западных славян, в конечном итоге сделавшее этот конфликт радикальным и ставшее трагедией славянского православного населения, «осколка» материка Киевской Руси под властью католических государств и обществ. Более того — само подобное решение русского князя, в первую очередь продиктованное конкретно политическими мотивами, по всей вероятности свидетельствовало конфликт интересов Руси и княжеской власти с соседствующими с запада, принимающими Крещение по римскому обряду славянскими народами и государствами, желание Владимира обособить Русь в подчинении иной церковной власти и сотрудничестве с Византией, а не политическими структурами Европы, укрепить таким образом ее политический статус и авторитет, ее независимость. С какой стороны не подойди — византийское по обряду Крещение, делавшее Русь подчиненной духовной власти константинопольского патриарха и союзной Византии, было выбором «не Европы», во всех смыслах противопоставляющим тогдашней Европе политически и культурно выбором. Особенно — политически, если учесть сплоченность к этому времени политических структур Западной и Центральной Европы под духовной властью римских пап. И в особенности — если учесть колоссальность политического и культурно-цивилизационного (в современных терминах) влияния, которое приобретают к этому времени Римская Церковь и Священная Римская империя, их конфликт за сферы подобного влияния с Византией, ослабление самой утратившей множество территорий и Иерусалим Византии, вместе с крещением Руси неожиданно вернувшей себе часть былого статуса. В 6 веке Византия — могучая христианская империя, сочетающая в ее культуре и ментальности античное наследие с глубокими восточными веяниями и тенденциями, истинный оплот и хранитель культурно-цивилизационного наследия и т.д., римская же церковь напротив — бедна, мизерна в ее влиянии и численности верующих, поскольку масштабная христианизация варварских народностей и государств Европы начнется много позже. Однако на момент Крещения Руси ситуация совершенно инакова — римская церковь и ее глава обретают мощнейшее влияние, под их духовной и во многом политической властью сосредоточены огромные территории, народы и государственные структуры, пускай и медленно, но она начинает цивилизовать их, приобщая источникам античного и раннехристианского культурного наследия, Византия же слабнет и разрушается политически, и утрачивая статус и влияние вообще и в христианском мире в частности, вместе с тем борется за это с римской церковью, Священной Империей и иными крупными политическими игроками Европы. И потому — выбор «византийского» крещения был именно противоположным от Европы, что с расколом церквей и дальнейшим историческим развитием лишь радикально раскрыло себя. Ведь очевиден факт, что именно «византийское» Крещение и сформированная на его основе религиозная и культурная идентичность, изначально разобщили перед этим довольно целостный, пронизанный множественными связями славянский мир, разграничили и обособили миры христианизирующейся под властью пап Европы и славянской Руси, а впоследствии это стало лишь более радикальным и внятным. Да и сам столетиями назревавший, случившийся считанные десятилетия после Крещения раскол был обусловлен и изначально продиктован фундаментальной культурно-цивилизационной ролью западной и восточной христианских церквей, в частности — в обособлении и становлении целостных, самобытных миров Средневековой Европы и говоря наиболее обобщенно — «христианского Востока», которым, после крещения и краха Византии, становится православная Московская Русь. Факторы, сделавшие раскол церквей неотвратимым, двояки — отмеченная культурно-цивилизационная роль церквей, фундаментальный масштаб их политического и культурного влияния, а так же те коренные особенности теологии, сознания, обрядовости и самого общего, культурного и ментального плана, которые они в этом обретают. И потому еще раз — Крещение Руси было в культурном и политическом отношении выбором в противоположную от Европы сторону. И попытки президента Порошенко в откровенных идеологических манипуляциях увидеть «выбор Европы» в чествуемом крестным Ходом событии, вообще перенести смысловой контекст современных понятий «Европа» и «выбор Европы» в антураж событий на границе Раннего и Зрелого Средневековья, лишь в очередной раз убеждают — любой фашистский режим зиждется только на когнитивной деградации статистического общественного сознания и восприятия. Желай князь Владимир политически интегрироваться в Европу, то есть солидаризироваться с ее состоявшимися на тот момент государственными структурами, он безусловно, подобно властителям иных славянских народов, совершил бы Крещение Руси по западному, римскому обряду, отдав Русь в бразды той же духовной власти и церкви, которая подчиняла в то время братские киевским славянам народы и страны. Совершенный князем Владимиром выбор был в первую очередь глубоко политическим по мотивам, был призван укрепить силу и авторитет его власти и государства Киевской Руси в целом по отношению к соседствующим с запада странам, одновременно укреплял влияние Византии и Восточной церкви, а не Священной римской империи и гегемонии римских пап, и во всех возможных политических смыслах означал противопоставление Европе и обособление в отношении к ней. И европейский авторитет его и последующих киевских князей, был связан вовсе не с «выбором Европы» и «европейской интеграции», который якобы, как цинично и манипулятивно, искажая факты и доводы, утверждается ныне, и не только идеологами украинского режима (взять хотя бы слова Кураева о Крещении Руси как тогдашнем «вступлении в Еврососюз», не более и не менее), а с состоявшимся через Крещение и союз с Византией укреплением политической независимости и значимости, самобытности государства Киевской Руси. Однако, как уже отмечено, совершая подобный выбор, князь Владимир конечно же был движим не только политическими мотивами укрепления собственной власти и влияния киевского государства в союзе с Византией и обособлении в отношении к соседям. Скорее всего — им двигало именно некое глубинное ощущение, как сказали бы сегодня, культурно-цивилизационной самобытности и инаковости состоявшегося за четыре века перед этим, «по пути от варягов в греки» мира славянской Руси, созвучности тому именно византийского христианства с его внятной, за многие века прежде обозначившейся, глубоко «восточной» спецификой. Вероятно, что этот судьбоносный для русской цивилизации политический деятель с европейскими корнями и связями его народа, всё же понимал или просто глубоко ощущал, что его народ, за века укорененности на бывших просторах сарматов и скифов, стал чем-то иным и особым, а потому — сопричастность, подобно словакам и полякам, западной христианской церкви и подчинение римским папам, тому не слишком-то близки. О роли впоследствии православного, «византийского» христианства в становлении самобытного мира русской цивилизации, в разные века и по разному, но сохранявшего при этом мощные связи с европейскими государствами и диалог с европейской культурой в целом (в принципе не могло быть иначе, учитывая характер политики, истории и связей на евразийском пространстве в Средневековье и далее) — сказано достаточно. Отдельно подчеркнем лишь две вещи — эта определяющая культурно-цивилизационная роль, а так же в принципе тенденции выделения мира славянской русской цивилизации в нечто обособленное и самобытное, внятно обозначились в как таковом факте «византийского» Крещения Руси Владимиром. И если в отношении к Московской Руси православие и крещение сыграли роль цивилизационно созидающую и образующую, то в судьбе «осколочного» украинско-белорусского населения Киевской Руси напротив — обернулись трагедией, порабощенностью и в целом дискриминированным, угнетенным положением в структурах католических государств и обществ, как подобной же трагедией обернулось православие для южных славян и греков, попавших под власть мусульманских государств. Всё верно — именно трагедией вечной деинтегрированности православных украинцев, к примеру, и почти исчезнувшей украинской шляхты в структуры Речи Посполитой, вереницей кровавых бунтов, неудачной попыткой создать католическо-православную федерацию или достигнуть компромисса через униатскую церковь. Так что со всех точек зрения византийское Крещение Руси Владимиром было не «выбором Европы», а противопоставлением ей Киевского государства, обособлением в отношении к ней, впоследствие ставшим ясным и радикальным.

А как быть с сутью якобы самого «выбора Европы», о котором фашистский по сути политик и идеолог, откровенный пропагандист-манипулятор Порошенко, говорит в его речах и прокламациях в целиком современном контексте, как о якобы выборе свободы и либерализма, цивилизации и воспетого им со сцен, подобно паяцу, культурно-цивилизационного превосходства (нынешних украинцев — потомков и наследников киевских славян, над русскими)?

О, здесь еще симптоматичнее и забавнее!

Византийская империя времен Крещения Руси, в отличие от Священной римской империи и остальных крупных «католических» (в последствии) государств Европы, находится в политически гораздо более ослабленном состоянии, а вот культурно… С одной стороны — речь идет об очевидно ином культурно, нежели Европа (в том смысле, которым слово Европа обладало во времена античности, который оно вновь приобрело с эпохи среднего Ренессанса и сохранило до нынешних дней), гораздо более «восточном». С другой — о сохранившем наследие античной Европы, греческой и римской, и в культурно-цивилизационном отношении гораздо более развитом, нежели Центральная и Западная Европа, варварская и с трудом «окатоличивающаяся», населенная в основном восточными по истокам этносами, практически не сберегшими наследия уничтоженной ими Римской империи. Европа тех времен конечно же не имеет ни малейшего отношения к современной идее Европы как «оплота цивилизации, развития и либерализма», собственно — в сравнении с Европой античной, возрожденческой или же более близкой к современности, является чем-то прямо противоположным. И «выбор Европы» в политическом и культурном отношении — напомним, князь Владимир совершал противоположный по сути выбор, означал бы выбор отсталости и с трудом преодолевающего себя варварства, отдаленности от фундаментального культурного наследия. В том числе — в политическом и общественном аспекте, ибо вопреки Византии с ее утонченной, вдохновленной античностью ученостью, философской и законоведческой традицией (византийская императорская власть, как известно, сохраняла мощное законодательное наследие античности и Римской империи, теоретическое и практическое, благодаря чему оно и было впоследствии ретранслировано в пространство Западной, Позднесредневековой и Ренессансной Европы), существование народов Европы зиждилось на глубоко архаичных, отсталых формах государственной власти и политико-правовых традициях. Крестя Русь по византийскому обряду, утверждая этим русло культурной и политической интеграции в пространство Византийской империи, Князь Владимир совершал выбор «не Европы», выбор чего-то противоположного и в аспекте культурно-цивилизационном и политическом гораздо более развитого, в конце концов послужившего становлению мира славянской русской цивилизации в его самобытности. И на фоне очевидной и бесспорной верности этого вывода, идеологические манипуляции президента Порошенко предстают еще более ясными, циничными и а-рациональными (как и всякие манипуляции с общественным сознанием фашистско-тоталитарного толка), в любых подобных случаях рассчитанными именно на ослабленную когнитивность социальной массы, изувеченной тоталитарностью, агрессивным воздействием пропаганды и давлением политической власти. Крещение Руси по византийскому обряду было выбором «не Европы», сам же выбор Европы означал бы в то время погружение в «варварскую» архаику, неразвитость и отсталость, а не приобщение цивилизованности и культурному наследию (о наследии и традициях какого-то, пусть даже в самом условном смысле «либерализма», как любит твердить и проводит параллели президент Порошенко, во вменяемом дискурсе речи быть в принципе не может). Так что крути так или эдак — ничего кроме идеологических, глубоко а-рациональных, противоречащих фактам и действительности прокламаций и манипуляций, за всенародно и официально озвучиваемыми в преддверии «томоса» президентом Порошенко и идеологами-националистами тезисами нет. Однако — политический режим и идеология должны делать их дело. И вот — получение автокефальной церкви, давнего и не оригинального националистического проекта, постулируется в качестве довершения борьбы за свободу и «европейский выбор», а сам «европейский выбор», начавшийся оказывается еще во времена Крещения, симптоматично и символично преподносится режимом и его националистическими идеологами как возвращение украинцев, «истинных славян и наследников Киевской Руси» в их «цивилизационный дом». И всё это конечно же сопровождается излюбленными рассуждениями о этно-национальной и культурно-цивилизационной инаковости, вечной и заклятой враждебности современных русских. И с не менее любимыми полтора века установками — истинные славяне против «ославяненных» потомков финно-угров и ордынского ига, сплавлливается парадигма разной культурно-цивилизационной сопричастности, инаковости и превосходства еще и на этом, так сказать, наиболее фундаментальном и «последнем» уровне. Украинцы и русские есть иное и радикально противоположное совершенно во всем, от простого до глобального — такова подоплека подобных идеологем, тезисов и прокламаций. Однако, за всем означенным неумолимо проступает лишь то, о чем речь пойдет в дальнейшем тексте — заложенные в основах националистического сознания исторические мифологемы и фобии, призванные служить идентичности утверждения о радикальной, национальной и культурно-цивилизационной противопоставленности украинцев и русских (еще полтора века назад продиктованные «страхом перед ассимиляцией»), родственные им претензии на «истинное славянство» и «единственно правомочное наследование Киевской Руси», эсхатологическое и идеологическое по истокам «противостояние с Москвой и „русским“». Другими словами — то, что на протяжении полутора веков связывается с сутью и основами продуцируемой идеологией украинского национализма моделью национальной идентичности. В его речи президент Порошенко, следуя общим механизмам и клише идеологического и националистического мышления, проводит якобы четкую и логическую линию от «выбора Европы» в Крещении Руси до современного, происходящего под его ряьным пасторством выбора Европы как «выбора свободы» (это в откровенно фашизированной, подконтрольной СБУ и граждански расколотой стране) и возвращения в «истинный цивилизационный дом» (иной радикальный лагерь гео-политической интеграции). Стоящему под сценой, националистически мыслящему, патриотически сплоченному и настроенному обывателю всё должно стать ясным — уже тогда Украина (Русь сиречь) «выбрала Европу», а ныне подобный, сущностный в отношении к украинской нации выбор, просто приходит к историческому торжеству и воплощению. «Европейское» отождествляется с «украински идентичным», «славянски и украински истинным» и «исторически преемственным и правомочным», а любого рода интеграционные и культурно-исторические связи с Россией позиционируются со стороны прямо противоположной. И невозможно не увидеть тут стандартных манипуляций националистической идеологии, противоречащих сонму известных исторических фактов и очевидностей — политический упадок и дробление Киевской Руси с попеременным возвышением и укреплением ее различных центров (Галицко-Волынское или Московское княжество), трагедия той части ее населения, которая оказывалась под властью католических европейских государств (ВКЛ И РП), многообразие сложившихся вследствие этого культурно-исторических связей уже современных украинцев. И по той же причине невозможно не разглядеть в парадигме «европейского выбора» ограниченно-секторальную и идеологическую по истокам, тоталитарную модель национальной идентичности, трагически антагонистичную культурно-исторической неоднородности нации и ее обусловленному этим многообразию. Точнее, быть может — характерное воплощение этой модели и эволюцию установок идеологии, которая ее образует. Об истинной сути парадигмы «европейского выбора» говорит тот очевидный и горький факт, что под лозунгами сущностной исторической сопричастности «либеральному» по ценностям и основным установкам культурно-цивилизационному пространству, в Украине была построена эталонно-тоталитарная и симптоматично фашистская общественно-политическая реальность. Парадигма «европейского выбора», «противостояния с Россией» и «возвращения в цивилизационный дом», тождественная сегодня украинской национальной идее, при всей ее формальной «либеральности» имеет националистические и идеологические истоки, представляет собой эволюцию идеологии национализма в контексте актуалий, связана с культурно-историческими и ментальными особенностями определенных регионов — такова очевидность. Вследствие означенного, а так же фактической тоталитарности и а-диалогичности этой парадигмы, проявивших себя в событиях и общественно-политических реалиях, методах ее воплощения, она может быть осознана и расценена как стержень современного украинского фашизма. К традиционному в идеологии украинского национализма, радикальному разведению украинцев и русских по этническому признаку (в антураже идеи об однозначном «наследовании» Украиной цивилизации Киевской Руси), в соответствии с особенностями современности добавилось окутанное в настроения национального превосходства «цивилизационное» противоставление одних и других. И конечно — нельзя не увидеть в этом нацистской, тоталитарной и радикально ксенофобской формы сознания, изначальных в ней и образовавшей ее идеологии установок, мифологем и фобий. И конечно же — за этим стоит тоталитарная и ограниченная, соответствующая ментальности и историческому опыту лишь отдельных регионов модель национальной идентичности, объединяющая взгляд на суть и истоки нации, ее прошлое, будущее и память, культурно-исторические и интеграционные связи. Парадигма «европейского выбора», в варианте «аля юкрэйн» означающая выбор не либерализма и соответствующих ценностей и реалий общественно-политической жизни, а лагеря противостояния и гео-политической интеграции, целостно переплавила и воплотила в себе несколько ключевых факторов — фундаментальные в сознании и идеологии украинского национализма фобии и мифологемы, установки и настроения эсхатологического «противостояния с Россией», затрагивающей дилеммы идентичности, самосознания и исторической памяти антитетичности к «русскому»; культурно-исторические и ментальные особенности и приоритеты тех регионов и слоев украинского населения, внутри которых идеология национализма получила развитие, превратившись для них самих в нечто определяющее. Об этом не говорит, а словно бы кричит весь, эталонно фашистский и тоталитарный характер «майдановского» режима Порошенко и созданных им на «пути в Европу» общественно-политических реалий, проходящая под лозунгами «прощай» и «прочь от Москвы», настроениями программной и радикальной русофобии предвыборная и «автокефальная» кампания. Отныне, с событиями вокруг заговоров, покушений и прочих сбушных инсталляций, поисками внутренних врагов и нелояльных, натравливания гражданских анклавов по национальному, культурно-языковому и даже религиозному признаку, пропагандистской истерией и прочим становится очевидным, что парадигма «европейского выбора» воплощает лишь химеры и установки националистической идеологии, ее тоталитарный и ограниченный взгляд на суть и идентичность, прошлое и горизонты развития украинской нации. О, правильно мыслящие и патриотически настроенные украинцы, призваны сегодня их пастырями и идеологами не просто считать себя в отношении к русским «истинными славянами и наследниками Киевской Руси»! С событиями вокруг автокефальной церкви, а так же исходя из характера спускаемой безо всякой жалости из СМИ пропаганды и манипуляций с исторической памятью, им предписывают считать себя, во-первых — хранителями «истинной» Русской Православной Церкви (понятно, в каком смысле), а во-вторых — схвати руками что-нибудь крепкое, о читатель! — не более и не менее как «истинными прародителями Единой Европы, куда их теперь не пускают». И самое опасное, что после событий Майдана, в поле обкатки и воплощения всего здесь означенного (фундаментальных для националистической идеологии фобий, противостояния и антитетичности в отношении к «русскому», исторических мифологем, идей сугубо и исконно «европейской» цивилизационной сопричастности и т.д.) превращаются общественно-политические реалии и даже настолько трепетная область, как религия и церковь. Ведь даже сейчас, еще до получения «томоса» об автокефалии, будущая украинская церковь, которая объединит, предполагается, второе в мире число православных верующих, откровенно провозглашается призванной противостоять РПЦ и поколебать роль той как в истории православной веры, так и в современности (с этой целью по всей вероятности и желает ее использовать константинопольский патриарх Варфоломей) … Другими словами — даже церковно-религиозное сознание похоже собираются превратить в поле обкатки тех же самых, ключевых для националистической идеологии исторических мифологем, эсхатологических конфликтов и прочее. И так, собственно, только потому, что подобное заложено в основах и сути идеологии, которая мыслится стержнем самосознания и идентичности нации. И не даром по этой же причине и после известных событий, строительство «революционно обновленной» и «правильно идентичной» нации вылилось в яростную битву идеологий и исторических парадигм, затрагивающих глубокое и недавнее прошлое, а точнее — попыткой насадить тоталитарные, идеологически выверенные формы исторического, национального и в целом общественного сознания. Ведь украинцы, с давних пор провозглашается и предполагается, имеют право мыслить их суть, идентичность и историю лишь тем строго выверенным образом, который диктуют известная идеология и ее ключевые установки. И трагедия современной, полиэтничной и политической, культурно и исторически неоднородной, много языковой и обладающей сложнейшей системой культурно-исторических и интеграционных связей нации состоит именно в том, покажется, что ее пытаются подвести под тоталитарную и ограниченную, враждебную ее фактической сути, одновременно идеологичную по истокам и «этничную» по критериям модель идентичности и самосознания, проистекающую из той концепцию общественно-политического развития. И вот — отдающие нацизмом и шабашем стадного, родового сознания исторические мифологемы, нигилистичность и клише более позднего фашистского сознания, тоталитарная и аккумулирующая означенное в себе идеология и сформированная на ее основе идентичность, глубинно присущие той и другой фобии, конфликты, установки и т.д., культурно-исторические и ментальные предпочтения определенных регионов и общественно-политических сил, переплавляются в нечто единое, что предстает парадигмой «европейского выбора» и «возвращения в цивилизационный дом», то есть интеграции в структуры ЕС и НАТО, преподносится в качестве национальной идеи. А по сути, речь идет о националистической, удовлетворяющей секторальные установки и предпочтения, по характеру и методам воплощения фашистской, тоталитарной идеологеме, с которой так же, согласно актуалиям, пытаются связать национально-патриотическую идентичность и лояльность, гегемония которой препятствует обнаружению тех подлинных критериев идентичности и русел исторического и общественно-политического развития, которые сделали бы возможным существование украинцев как современной, единой и многообразной, политической нации. Ведь идеология украинского национализма собственно и сформировала модель самосознания и идентичности украинской нации, в самой основе и сути пронизанную противостоянием, антитетичностью и утверждением радикальной и на всех уровнях инаковости в отношении к «русскому», от борьбы за чистое и истинное славянство, право на историческое наследование цивилизации Киевской Руси, до современного помешательства на идее «исконно европейских» цивилизационных корней украинцев и их по этой причине национального и культурного превосходства над русскими, потомками орды и финно-угорских племен, всей «немытой Россией» — последнее либеральный и европейски ориентированный президент, в оркестровке из волн радикальной, если не сказать чуть ли не нацистской ксенофобии и вражды, отсылающей к далеко не лучшим временам в истории Европы, неутомимо извергает на патриотические умы в его разъездных ангажементах. И «европейский выбор», вместо выбора и воплощения либеральных ценностей общественно-политического строительства, на поверку оказывается парадигмой гео-политического противостояния, под сенью которой происходит ураганное формирование эталонно фашистских и тоталитарных реалий, аккумулировавшей в себе наиболее определяющие и негативные черты националистической идеологии — программная и фундаментальная русофобия, эсхатологическое противостояние с «русским», ограниченный и тоталитарный взгляд на суть, истоки и горизонты развития нации (модель идентичности), культурно-исторические и ментальные приоритеты тех регионов и слоев населения, для сознания и идентичности которых она оказалась решающей. И парадоксально (в отношении к лозунгам) фашистский и тоталитарный характер этой парадигмы, как ни что иное свидетельствуют именно создаваемые на ее основе реалии и брутальный, глубоко а-рациональный характер манипуляций, которыми она насаждается, от попытки увидеть «выбор Европы» в византийском Крещении Руси до попыток утверждать «европейские корни» и спаять с традиционными мифологемами «истинного славянства» и национально-этнического превосходства украинцев над русскими еще и новоявленное представление об их цивилизационном, не более и не менее превосходстве. Идентичность как идеологическая лояльность и сопричастность, исповедание суммы исторических мифологем и общественно-политических установок — именно так где-то с середины 19 века идеология украинского национализма выстраивает модель национальной идентичности, из чего собственно и проистекают ее вечные претензии на «пастырство нации» и «жречество национального духа», радикальные конфликты с любого рода иными формами идеологии, национального самоощущения, исторического и культурно-национального сознания и т. д. Очевидно, что речь идет о тоталитарной, получившей широчайшее распространений в перипетиях 20-го века модели общественно-национального сознания существования, которую автор определяет как «политический и идеологический фундаментализм», более известной в качестве «фашизма», но предшествовавшей классическим формам и примерам фашизма. Украинцы не могут считать себя, к примеру, одним из народов, в череде сложных и подчас трагических исторических перипетий сформировавшимся на основе славянской цивилизации Киевской Руси — такой взгляд якобы однозначно неприемлем, враждебен и неверен. Единственно правильной и призванной обосновывать идентичность является национально-историческая мифологема «истинного и чистого славянства» и «исторической преемственности Киевской Руси». Спаять и идентифицировать нацию на основе исповедания ею строго выверенных и определенных форм исторической памяти, исторических и общественно-политических мифологем — таковы были суть и стержень продуцировавшейся модели идентичности, самосознания и существования нации, к чему впоследствии лишь добавлялись пантеон героев, различные и актуальные идеологические нюансы, связанные с конкретными историческими событиями мифы и т. д. Оттого-то в первые годы украинской независимости, в качестве главного символа ее обретения, в общественно-политическое и мировоззренческое пространство хлынул поток классических мифологем националистической идеологией, с которыми она связывала подлинную и единственно приемлемую форму идентичности и самосознания нации. И должно отметить что нацизм в этих мифологемах носил изначальный характер, а вовсе не был привнесен в более поздние периоды сотрудничества движения и идеологии национализма с классическим европейским фашизмом. От фашизма в украинском национализме очень много — «дучизм», гегемония и высшая приоритетность дилемм судьбы и идентичности нации (пришедшая в эту идеологию значительно раньше установок европейского фашизма), сонм конкретных исторических и общественно-политических представлений, доныне тщательно оберегаемая ритуальность, методы практики и радикальная ксенофобия и нетерпимость в отношении к политически, культурно и национально иному, этот ряд может быть по истине бесконечным. Однако — главным является пожалуй именно тоталитарный характер и самой этой идеологии, постулирующей себя в качестве стержня и основы единственно приемлемой формы общенационального сознания, радикально нетерпимой поэтому к любым иным концепциям общественно-политического, исторического и национального сознания, и в целом созданной ею модели национальной идентичности. Тоталитарность этой модели идентичности, стержнем которой ныне является парадигма «европейского выбора», ее идеологичность и секторальность, глубокую и трагическую враждебность многообразию и культурно-исторической неоднородности современной украинской нации, засвидетельствовали все связанные с историей украинских майданов, приведшие страну к гражданскому и общественному расколу события. А более их, быть может — тоталитарные методы ее общенационального насаждения и утверждения, включающие продуцирование отмеченного раскола, подавление оппонирования и инакомыслящих, вымертвление самобытности и идентичности общественно-политических оппонентов, превращение тех из сограждан во внутренних врагов и пособников врагов внешних, искоренение свободы слова и превращение медийного пространства в поле оголтелой пропаганды, ставшее политикой разобщение граждан по языковому, культурно-национальному и религиозному признаку, откровенное провозглашение национально неполноценными и вырождающимися даже тех этнических украинцев, которые в особенностях их ментальности, культурно-исторических связей и национального самоощущения, не соответствуют ее критериям и рамкам. Другими словами — весь пир событий, процессов и реалий за последние, пост революционные годы, которые характеризуют украинский майдановский режим как симптоматично и хрестоматийно фашистский. И осмелимся утверждать — изначальные националистические истоки парадигмы «евровыбора» и воплощающих ее событий, неустанно и программно углубляющееся влияние на постмайдановские реалии радикально националистических сил и общественно-политических слоев, удельный вес которых в процессах и без того был решающим, служат этому причиной и почвой. И по всей вероятности — именно это, какие бы перемены не произошли, будет неуклонно подвигать и продолжать вести общественно-политические процессы и реалии на Украине именно в сторону фашизации, «закручивания гаек», радикализма и тоталитарных тенденций. Другими словами — в прямо противоположную от либерализма сторону, и причины этого, еще раз, заключены в националистической сути парадигмы «европейского выбора», превращенной в национальную идею и лишь переплавляющей ключевые установки, фобии и приоритеты националистической идеологии на этапе ее исторической трансформации. А кроме того — в тоталитарном, скеторальном и этничном характере модели идентичности, которую эта идеология сформировала и программно насаждает в качестве общенациональной и единственно приемлемой. В конечном итоге — именно это привело к глубинному гражданскому и общественному расколу, ставшему в том числе и утратой территорий, сделало невозможным становление политической нации и сосуществование в ее рамках культурно, этнически и идеологически разного. Все случившиеся в послереволюционный период и под лозунгами движения к европейскому либерализму события, по кафкиански определяются прямо противоположным — тоталитарностью, тенденциями и интенсивными процессами фашизации, приведения общества к единым, тоталитарным и не данным на перемены или критическое обсуждение критериям национальной, политической и «патриотической» идентичности. Другими словами — насаждением тоталитарной в ее критериях и принципах, идеологичной по истокам и сути модели национальной идентичности, антагонистичной культурно-исторической неоднородности и полиэтничности современной украинской нации. А происходит такое насаждение точно так же тоталитарными, эталонно фашистскими методами — подавление диалога и оппонирования, превращение оппонирующего с его идентичностью и культурно-национальной, языковой и идеологической инаковостью во внутреннего врага или вообще «неполноценного» и «вырожденца» и т. д. И парадигма «евровыбора», сообразно ее истокам и сути, укорененности в идеологии национализма, исторической эволюции, установках и приоритетах той, при формальной вознесенности на ее лозунги «либерализма», неотвратимо вобрала в себя черты фашизма и тоталитарности. Ведь с самого начала событий последнего «майдана» и во всем последовавшем далее, акценты были расставлены с предельной «бинарностью», радикальностью и непримиримостью. Истинный украинец говорит только по-украински, поклоняется мифам и пантеону героев и богов национализма, хочет «в Европу и НАТО» и «прочь от Москвы», требует и ждет автокефалии, поддерживает националистических политиков и т. д. Таковы, о дорогой читатель, согласно официальному дискурсу, «настоящие» и «правильно» идентичные украинцы, «патриоты» и «дети Родины». А остальные, то есть иначе ощущающие себя, культурно-исторические связи и приоритеты, другим образом видящие общество, нацию и страну, их прошлое и настоящее, говорящие на другом языке и молящиеся на других церковных порогах — «враги», «манкурты», «отщепенцы», «вырожденцы» и «предатели», и таков опять же, именно официальный политический дискурс либеральной Украины 2018 года. И повторимся напоследок — националистические истоки парадигмы «евровыбора», ключевое влияние в связанных с ней событиях радикальных националистических сил, тоталитарность и фашистский характер навязываемой вместе с ней и продиктовавшей ее модели национальной идентичности, не могли не привести к этому. Увы — «европейский выбор аля юкрэйн» вовсе не есть торжество либерального толка ценностей и общественно-политических преобразований, как желалось и ожидалось, и даже не реальное движение к этому. Речь идет о тоталитарной и фашисткой по сути, имеющей националистические истоки, национальной и общественно-политической парадигме, воплощающей не менее тоталитарную модель национальной идентичности, во многом продиктовавшую и сформировавшую ее, насаждаемой через практику гражданского раскола, подавления диалога и оппонирования, хрестоматийный набор симптомов фашизации. Автор хотел бы оставить это утверждение в качестве итога и вывода.

ПОСТСКРИПТУМ

Прошедшее с написания эссе до его публикации время лишь засвидетельствовало верность основных, высказанных в нем мыслей. Глоток надежды, связанный с избранием беспрецедентным большинством электората президента Владимира Зеленского — фигуры во всех смыслах гораздо более умеренных настроений и взглядов, закончился с последними событиями. С одной стороны, подумалось очевидное — общество в его массе, невзирая на исключительность приложенных режимом Порошенко усилий, истеризм откровенно фашистской пропаганды и прочее, фашизировать и тоталитарно сплотить всё же по настоящему не удалось. И хоть наставшая с приходом к власти Зеленского внешняя либерализация и «оттепель», чуть большая вменяемость общественно-политической, медийной и идеологической атмосферы, конечно же с самого начала осознавалась лишь временной, по большей части иллюзорной и очень хрупкой, по неисправимой привычке желалось надеяться на лучшее. И вот — всё возвращается на круги своя. Либеральная в ее установках и внешнем облике фигура Зеленского, под влиянием тех же самых общественно-политических и идеологических сил, которые изначально оседлали и быть может извратили процессы и события украинского Майдана, послужили попытке формирования пол лозунгами и парадигмами, мифами и настроениями означенных событий, ныне на глазах меняется — в понятную, симптоматичную и негативную сторону. Президент Зеленский позволил себе под влиянием спецслужб и указанных сил те репрессивные меры в отношении к общественным и политическим оппонентам, на которые не осмелился даже его предшественник, откровенный фашист в методах практики и установках. И всё это, как на рентгене, еще раз высветлило канву глубинных процессов, определявших события последних семи лет — попытка ограниченных, радикальных в их сознании, идеологии и модели идентичности слоев общества, прийти к гегемонии на национальном уровне, неуклонно и последовательно происходящая под их влиянием и в соответствии с их ключевыми особенностями фашизация национальной и общественно-политической жизни, классическая по симптоматике, масштабность их влияния на систему политической власти при фактическом меньшинстве, неотвратимость витков внутреннего гражданского раскола, националистические истоки и парадоксально фашистский характер парадигмы «европейского выбора», ее укорененность в исторических витках борений и дилемм идентичности, развития идеологии национализма как таковой формирование за ее лозунгами прямо противоположных, тоталитарных реалий. Теряя популярность и рейтинг, разочаровав общество по самым ключевым моментам, президент Зеленский, как большинство его предшественников на посту, пытается укрепить позиции через заигрывание с этими, принципиально фашистскими по характеру настроений, сознания и идентичности силами им слоями, попадает под их манипуляцию, грозя потерпеть предсказуемый крах и вновь отдать во власть подобных манипуляций страну и нацию в целом. И никто не знает, не увенчаются ли в конце концов успехом действия и попытки этих сил, программно и откровенно нацеленных не на диалог, поиск согласия, альтернативного и общенационального рамок развития и т.д., а на еще более рьяное продолжение той же самой, фашистской и ультранационалистической по сути и характеру политики, на продуцирование тоталитарных и эталонно фашистских общественных реалий, гражданский конфликт и раскол в насаждении тоталитарных и сугубо секторальных в идеологическом и культурно-географическом плане установок. Автору сложно видеть ситуацию и формулировать иначе. И вот, все возвращается на круги своя — умеренность, либерализация и вменяемость уже откровенно становятся иллюзией, вместо диалога и поиска форматов общенационального согласия вновь обретает силу извечный принцип диктата узко-секторальных воззрений и приоритетов, попытки подавить оппонентов во имя собственной, общенациональной и безоговорочной гегемонии, и конечно же, опять возвышает потихоньку милитаристская и националистическая риторика, воплощенная в конкретные и законодательные меры и обещающая прорваться могучим потоком, если только умелым и поднаторевшим за годы порошенковского режима медийным проституткам будут даны четкий приказ и полная свобода. И тот факт, что под лозунгами борьбы за либерализм и европейское будущее, происходит либо интенсивное и агрессивное насаждение тоталитарных, фашистских по характеру общественно-политических реалий, либо неуклонное и предсказуемое возвращение к ним вопреки «благим намерениями» и руками самых казалось бы «либеральных» фигур, говорит однозначно о следующем — такова истинная и глубинная суть процессов, происходящих за символами и в событиях «евромайдана», помимо геополитики и борьбы групп финансово-экономического влияния, имеющих националистическую природу и укорененных в давних в этой стране борениях и дилеммах культурно-национальной идентичности, в попытках утвердить в качестве основы сознания и идентичности, самосознания и существования сорока миллионной, многообразной и полиэтничной, культурно и исторически неоднородной нации, фашистскую по истокам и сути, тоталитарную идеологию. И потому — обреченных нести с собой построение именно фашистских, тоталитарных, радикальных по настрою, внутреннему конфликту и националистической риторике, а не либерально-демократических реалий. И еще о том, конечно же, что даже под лозунгами евролиберализма и в русле формальных, но достаточно интенсивных процессов евроинтеграции, в Украине так и не сложилось общественно-политических сил и лидеров, для которых, даже при умеренной по тем или иным причинам настроенности большинства, либерализм являлся бы их культурой, нравственной ценностью и горизонтом, А какая судьба может ожидать «умеренное» пока большинство под влиянием манипуляций радикалов, неуклонного стремления к тоталитарной, ультранационалистической политике гражданского и идеологического раскола, насаждения и гегемонии на общенациональном уровне идеологически, культурно и в плане идентичности «секторального» — остается лишь догадываться. Особенно в условиях безнадежности и безальтернативности, становящегося неразрешимым военного конфликта, неколебимого влияния силовиков и националистических радикалов, продолжающихся на территории этой страны геополитических разборок и краха последних либеральных иллюзий и надежд. Ведь и на седьмой год светоносной либеральной революции, в конце второго года правления «умеренных» сил и олицетворившей их приоритеты фигуры, все остается по прежнему — манипуляции радикалов и их влияние на политическую власть и общенациональные реалии, подавление свободы голоса и инакомыслия, репрессии в отношении к оппозиции и прочее. Факт в любом случае таков, что радикально-националистическое, фашистское по сути сознания, идентичности, идеологических и политических установок меньшинство, не сделавшее каких-либо критических выводов ни после беспрецедентной победы Зеленского (вместо вопроса «а может быть нация и общество в целом хотят иного и нуждаются в других векторах развития?», истинной нацией было объявлено оно само, приход Зеленского же назвали ошибкой, которая в течение года будет революционными и привычными средствами исправлена) ныне по прежнему считает себя двигателем истории и прогресса, призванной определять реалии и политику силой, которая имеет право манипулятивно насаждать режиму и стране в целом собственные приоритеты и прийти к власти любой, в том числе «революционной», насильственной ценой. Однако — не вовсе ли времена с подобными силами и идеологиями было именно так?

А что до ПЦУ, так и оставшейся непризнанной и раскольнической, то в этом случае прошедшее стало рентгеном и очевидно показало, что украинская автокефалия изначально являлась сугубо политическим, идеологическим и националистическим проектом. Переход в нее епархий, в первые месяцы после ее создания и вплоть до выборов, воспринимавшиеся и преподносившиеся как объективный, «свободный» и неотвратимый процесс, еще один, победный и торжествующий шаг революции и становления обновленной нации (спаянной мифами, фашисткой идеологией и истерией, кровью, насилием, практикой подавления оппонентов тоталитарной общности) наконец — свидетельство патриотической и политической, идеологической и национальной лояльности, полностью остановился впоследствии, вылился лишь в череду отвратительных скандалов. Число перешедших в ПЦУ епархий доныне остается практически тем же, которое на волне пропаганды и истерии, политического и административного давления возникло сразу — менее пяти процентов от общего, причем основными, формирующими его регионами, являются именно наиболее радикальные националистически. Революционное обновление религиозной жизни нации, победоносно шествующее, немедленно и почти полностью рухнуло вместе с политическими силами и фигурой, для которых являлось лишь брутальным и идеологически выверенным инструментом манипуляций и достижения целей. Что конечно же не исключает политически мотивированного возобновления процесса вместе с возвращением оных к браздам правления.

СТРАНА ВЫБИРАЕТ КОМИКА, СТРАНА ВЫБИРАЕТ ЖИЗНЬ…?

Все плохое, что можно сказать об уверенной победе Зеленского в первом туре — причем поражает не только его двойной отрыв от Порошенко, но и большинство голосов, отданное ему в 18 или 19 регионах Украины — достаточно очевидно и относится в основном к сознательному, рефелективному срезу в восприятии и оценке событий.

До Рональда Рейгана — как не хотелось бы мнить обратное — Зеленскому столько же, приблизительно, сколько от Земли до Марса.

Зеленский — совершенно манипулируемая фигура, внешняя управляемость и зависимость которой тем более умножается вследствие радикального отсутствия опыта хоть какого-либо государственного управления и функционирования: на моей памяти, более «чужим» и «случайным» для политических структур, «чуждым» до комизма и курьеза, был только не имеющий высшего образования израильский тележурналист Яир Лапид, скакнувший в кресло министра финансов Израиля прямо с журналистской табуретки в студии Второго канала израильского ТВ, и конечно же — успех Зеленского лишь подтверждает некие объективные закономерности в современности, касающиеся влияния успеха в СМИ на политический потенциал той или иной фигуры и возможностей конвертировать оный в успех политический. Увы — эта ситуация не изменится, даже если покрестить Зеленского дважды, по обряду православному и греко-католическому.

За Зеленским стоит алчный, беспринципный, продажный и коррумпированный олигарх, начавший разжигать, как подсказывает память 2014 года, самые звериные страсти толпы значительно раньше Порошенк, и конечно — способный распаливать их не менее страшно и вдохновенно руками избранного им политика. Ждать от Игоря Коломойского стремления к «цивилизованию» общественно-политических реалий Украины — это все равно, что ожидать от провинциальных рэкет-авторитетов 90-х годов исполнения серенады под окнами полюбившейся женщины. К тому же — вглядимся в лица медиашлюх Коломойского, ныне воспевающих Зеленского, вдумаемся в эти фигуры и то в общественно-политической системе, что они выражают, вспомним то, что лилось из их ртов еще какие-то полгода назад — и станет понятно, что можно ожидать от происходящего в дальнейшем.

Вопреки фигуре ополоумевшего диктатора-олигарха, для которого не существует принципа «живи и дай жить другому», Зеленский — устраивающий всех ключевых игроков зиц-председатель, под сенью улыбки которого можно договариваться и «делать дело», а значит — хоть как-то строить эту несчастную страну: иного ей, хоть сто революций устройте, не дано.

Все это так и верно. Но всё это — на уровне разума и критической рефлексии, и плохого в случившемся более всего.

Если же в успехе Зеленского есть что-то «хорошее», то оно относится более к бессознательным предпочтениям украинского общества, и говорит о еще каких-то чудом сохранившихся в нем после пяти лет войны, фашистской пропаганды, разочарований и подобной слабоумию «головлевской» лжи, но сильных ростках здорового.

Бессознательное в успехе и выборе Зеленского — это наиболее здоровое в украинском обществе, и наиболее же интересное для рефлексии и анализа.

Что же это? Что же побудило большинство избирателей в 19 областях Украины, вопреки пафосу, пропагандистским манипуляциям, новостям из зоны АТО и т.д., проголосовать за Зеленского? Что стоит за этим, кроме потенциала медийного успеха, столь очевидного в «постиндустриальную» эпоху?

Зеленский — кто бы что не думал и не говорил — и до сих пор остается в восприятии украинского общества вовсе не только блистательным юмористом, с образом которого связано все искреннее и трагическое, что было в событиях Майдана и самых первых, последовавших за ними месяцах, или, точнее — фигура которого воплощает искренние иллюзии в оценке и ощущении этих событий. Зеленский прежде всего остается фигурой мира и диалога, в его лице украинский избиратель-зритель видит актера, еще пару лет назад снимавшего со своими российскими коллегами радующие душу и глаз комедии (насколько это вообще возможно во вкусах времени), обласканного в ныне программно ненавидимой «Москве», и хочется это кому-либо или нет, но в Зеленском выбирают это — мир, диалог, столетиями создававшиеся и приносившие плоды связи, которые на уровне официальной политики и пропаганды пытались последние пять лет выжечь, вымертвить напрочь. Украинская идентичность в этой фигуре сочетается с диалогичными отношениями с Россией, ее культурным миром и т.д, и выбор Зеленского — бессознательное свидетельство прочности и желанности таких связей, выбор именно этого, состоявшийся от Закарпатья до границ с белгородской областью, и даже в «городе перманентных революций», вотчине ныне действующего фашистского подонка.

Выбор Зеленского говорит о том, что страна в ее электоральном и региональном большинстве ощущает эти связи, их значимость и необходимость, ощущает возможность диалога, или если не диалога — то по-крайней мере уравновешенного и продуктивного сосуществования, возможность такого сосуществования. Выбор Зеленского говорит о том, что и ныне большинство украинцев ощущают Россию как «буйного» и любящего подвыпить до одурения, «хорошо долбанутого» (если говорить на языке времени) соседа, с которым вместе с тем живут рядом «с начала времен», и с которым можно сосуществовать и ладить, и бывает — даже неплохо «распить пивко» летом на лавочке (главное — не доходить до водки и вопроса о коврике в подъезде). Зеленский — это символ желания договориться и сосуществовать, но уже с других позиций и в иной конечно же риторике, начать с начала и по-другому. Выбор Зеленского — это в известном смысле пресловутое желание «брататься» на Западном фронте, торжествующее вопреки пяти годам войны в окопах, травли газом, гибели на заточенных рогатках, брататься вопреки патриотическим визгам пропагандистов и циничных манипуляторов о «фатерлянде», «взывающей к отмщению памяти предков и крови погибших собратьев», вопреки «никогда» и «окончательному прощай», выпученным глазам над улетающим в пространство, сакраментальным «ребята гибнут!!!» (так делайте что-то, сволочи, чтоб не гибли), в нем — все здоровье жизни, а не ведущей в ад паранойи. Жизни, которая попахивает упоением торга на рынке, прелестью кабачка после тяжелой работы, теплой жены в спальне и вообще — налаженного быта, для которой белокурые укроарийские ангелы с идеей в глазах и шевченкообразным клеймом во лбу — демоны из ночной тьмы, а не ее лица.

Все это сочетается в фигуре Зеленского с умеренным и ироничным патриотизмом — и это усиливает его привлекательность, словно возвращая веру во все то хорошее и искренне, что якобы было в событиях Майдана.

Зеленский близок статистическому обывательскому большинству, ибо он поднялся на глазах этого большинства, а его артистизм и острый юмор приятно льстят большинству, словно бы делая неоднозначным отождествление «обывательства», «середенячества» и глупости. И это немаловажно.

Зеленский — это такой компромисс между равным нежеланием большинством желто-голубого нацизма и того, что было до Майдана, символ по-крестьянски здорового, интуитивного ощущения того, что все идет куда-то «не туда», и за блестящими наконечниками хоругвей, патетическими речами и выпученными глазами, за призывами «умереть за святое», кроется что-то «не-то», далекое и от «святого», и от самых простых интересов жизни.

Но главное и самое здоровое, обнадеживающее — в ином.

Зеленский — юморист, комик, источник искрометного, острого, не опускающегося до откровенной пошлости юмора, иногда брызжущего убийственным сарказмом.

В Зеленском страна выбирает юмор… но вместе с юмором — нечто очень серьезное и важное — ЗДОРОВЬЕ И ЖИЗНЬ.

Ведь перед лицом откровенного фашистского и тоталитарного «окошмаривания» общественного сознания, которое происходило в последние два года в качестве арт-подготовки к совершающейся ныне президентской кампании, с заговорами, сшитыми делами, покушениями, наглядными инсталляциями для масс, которым позавидовали бы и красно-коричневые родоначальники жанра, перед дребезжащим пафосом мантр «предатели» -«пятая колона» -«враг у ворот», культом личности, который стал практически откровенной и официальной политикой властей, перед всем этим фашистско-пропагандистским гомоном, не оставляющим сознание обывателя 24 часа в сутки, остается единственное средство защиты, средство сохранения трезвости и здоровья — юмор… способность «ржать», безжалостно ржать над «пафосным» и «святым», стегать наотмашь крестьянским юмором химеры, перед которыми пытаются заставить «дрожать» и «трепетать», превращать их в пыль. Ведь ржать в лицо геббельсовско-гитлеровской пропаганде, которая льется из экранов и одетых в лиловое сцен, ржать в лицо химерам вражды и ненависти, которые сходят с этих сцен под слезки о «жертвах» и «гибнущих ребятах», ржать над проносящимся поверх всего этого кафикианского карнавала «Слава Украине» — это единственное, что остается, и это — единственное здоровое, что осталось в обществе. Юмор и ирония — единственно здоровое, что осталось в этом обществе, с чем связаны надежды на жизнь, и Зеленский — это искрометный юмор. Страна желает «ржать» над священными коровами патриотизма, национализма и перманентно длящейся украинской революции — от Киева до Одессы, от Ужгорода до Харькова, и это обнадеживает, и эти обнадеживающие стремления олицетворяет в себе начинавший с КВН профессорский сынок. Ведь самые страшные глупости, перефразируя любимого киногероя, всегда делаются именно с серьезным и пафосным лицом. Страна чувствует, что за пафосными химерами, которые извергает на нее под бряцанье крестов и слезливый патриотизм официальная пропаганда, прячется ад — измеряемый очень осязаемыми муками и бедами, кровью и смертями, бессилием нищеты, враждой вместо согласия, в который уверенно шлют эту страну под «борьбой за все хорошее и святое». Страна чувствует, что лоснящееся лицо хитрого и вороватого олигарха, визжащего про «врага внутри и вовне», лицо очкатого «мальчика-маньяка» Омеляна, ищущего повод крикнуть под вскинутую руку «хайль» и влезть в военную форму, бесконечность подобных им, словно слепленных из них и по одному оттиску рыл, ряшек, рях и прочего — это маска уже готового торжествовать ада. И страна выбирает юмор, здоровье и жизнь.

В успехе Зеленского говорит «крестьянское», такое «просто обывательское», но вместе с тем мудрое и гораздо более близкое к жизни, нежели всегда попахивающий адом, кровью и братскими могилами «идеализм» — что пить пиво лучше, чем бить морду, что с соседом лучше договариваться, нежели перестреливаться (хотя нед….нная интеллигентная сучка с верхнего этажа и ее партидеолог-импотент муж, всегда истово служивший всем, говорят что соседа надо убить), что лежать на печи после прополки огорода лучше, чем «шагать строем и с песнями», что солнышку надо радоваться, пока оно есть, а красивой жене (если есть) — пока не обрюзгла и не постарела… И хорошо, что так…



Все это то бессознательно-хорошее, что можно нафантазировать или попытаться помыслить в успехе Зеленского… и хочется верить, что это действительно так…

От Зеленского — поди знай, что ожидать… Но сам факт, что вопреки геббельсовским манипуляциям, напоминающим «застой» административным усилиям, отсылающим ко временам Кучмы фальсификациям и прочему, страна все же способна демократически избрать совершенно чуждого политике человека, демократически, а не путем площадных бесчинств и смертей, поменять ситуацию и режим, говорит о многом и обнадеживает.

Остается надеяться, что у Владимира Зеленского хватит личности и воли, чтобы когда настанет момент — а настанет он очень скоро — опереться на избирателя и пойти против прихотей хозяев, обуздать шавколепство приводивших его к власти СМИ, действительно повести страну к чему-то здоровому, в этом «здоровье» находящемуся поверх интересов олигархических и идеологических групп…

Что же — будем надеяться, что все настоящее и здоровое в выборе Зеленского, действительно восторжествует вместе с его победой и вопреки тому очевидно и привычно «подковерному», что стоит за этой фигурой…

Огорчает лишь одно — победа эта не окончательна, и на кону стоит слишком многое, и до результатов второго тура может утечь еще очень много воды…

Страна выбирает юмор… страна выбирает…?

СТАРЫЙ ДРАКОН ДОХНЕТ — ДА ЗДРАВСТВУЕТ НОВЫЙ ДРАКОН?..

Вчера посмотрел, совершенно случайно, кусочки из сериала «Слуга народа»…

Во всех смыслах интересно…

Во-первых — электорат конечно голосует не за Зеленского, а за его киноперсонаж, экстраполируя оный на реальную медийную и общественную персону, прочно отождествляя одно с другим…

Был ли этот проект задуман как основа планировавшейся президентской кампании, как точка опоры в перенесении медиа-карьеры Зеленского и наработанного в ней капитала популярности в политическую плоскость, или же потенциал политического успеха от этого проекта был по достоинству и вовремя оценен — возможно только гадать…

Очень тревожны смысловые, общественные и политические коннотации этого кинообраза, в которых есть и затаенные сталинистические мечтания простонародья и «простоэлекторатья», и мечты и планы Коломойского, и что-то похоже на практику передела собственности, развернутого Тимошенко немедленно по итогам событий 2004 года, и очень многое из фактически состоявшейся тоталитарной практики режима Порошенко, и от тех лозунгов «второмайдановских» событий, под которыми этот режим пришел к власти.

Все это говорит о том, что от Зеленского можно будет ожидать самого худшего — и как от фигуры манипулируемой, и как от фигуры возможно самостоятельной…

Все это не важно.

Хуже чем есть — быть не может.

«Эталонный» фашизм, созданный за пять лет движения к европейским ценностям — чего хуже то?

Зеленскому конечно же предстоит стать новым драконом, но в той паузе, пока этого еще не произошло, которая должна случиться между неотвратимыми метаморфозами, таятся глоток воздуха и то единственное, что в принципе возможно в этой несчастной и конченной стране в качестве свободы.

Особое наслаждение, связанное с возможным избранием Зеленского, заключено в том, что речь идет о русскоязычном общественно-политическом деятеле, для которого доминирующий язык общения, деятельности, жизни — русский.

Остается лишь предполагать — и получать удовольствие, представляя — как будут скрипеть зубы у многих, нельзя отрицать, многих миллионов обезумленных национализмом граждан, в угоду страстям которых русский язык пытались попросту вымертвить из общественного, культурного и политического пространства страны, и которые, при этом, будут вынуждены принять русскоязычного президента.

Однако — в этом будет состоять, конечно же, и момент назидательный и наиполезнейший, и получив урок искоренения ксенофобии и ознакомления с идеей толерантности, мультикультурализма и коэкзистентности, потомки подпольских, подрумынских, подвенгерских и т. д. холуев получат действительную возможность приобщения ценностям послевоенной европейской цивилизации…

Здесь заключен еще один принципиальный момент — русскоязычного Зеленского избрало в первом туре электоральное большинство в 18 регионах страны, от Ужгорода и Черновцов до Харькова.

Это значит — что как ни пытались превратить паранойи украинского национализма, из которых языковой вопрос подобен красной тряпке, в национальные идеи и повестку дня нации, в горизонты ее целей, подобное не вышло, общество волнуют куда более серьезные и существенные вопросы.

Это значит и гораздо большее и важное — и выборы Порошенко в 2014, и вотум недоверия ему неожиданным успехом Зеленского в 2019 говорят о том, что в украинском обществе, невзирая на войну, пропагандистскую и патриотическую истерию, де факто состоявшийся если не при поддержке большинства, то по крайней мере, при его пассивности и молчании, фашистский режим, все же пока торжествуют настроения и тенденции умеренности, диалога, стремления к умиротворению и разрешению ситуации, очень здоровые тенденции, нельзя с искрой надежды не признать.

Эти тенденции не устраивают ополоумевших интеллигентствующих подонков от «национального духа», зарабатывающих на служении режиму и разжигании под вопли «ребята гибнут!!» губительно-кровавых настроений, определенные и значительные слои общества — да… но все же — настроение большинства на данный момент инаково…

Обратим так же внимание, что эти УМЕРЕННЫЕ и оппозиционные действующему режиму настроения ЭЛЕКТОРАЛЬНОГО БОЛЬШИНСТВА, всегда утверждают и изъявляют себя путем законных и демократических процедур, а настроения НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ И РАДИКАЛЬНО-ФАШИСТВУЮЩИЕ, всегда приходили к власти и общенациональной гегемонии путем насилия, площадных бесчинств, антизаконных и антиконституционных действий.

Быть может, настанут мгновения трезвости, когда эти слои общества, идеологические секты и партии, политические деятели и силы, решившись взглянуть в лицо истинным настроениям и желаниям большинства своих сограждан и собратьев по нации, все же поймут, что они не соль нации, не квинтэссенция ее духа, а ее погань и вонь, ее горе и злая, подобная безумному проклятию судьба, ее враги, на которых просто нужно спускать безо всякого предупреждения собак.



Впрочем — они не поймут, ведь в их давних традициях принято считать нацию стадом свиней, над которым они поставлены рыцарями и пастырями, лучше знающими, что ей нужно, куда идти, как жить и мыслить, и потому — могущими, по праву избранности и служения великой миссии, не считаться с такими безделицами, как ее свобода и выбор, законность и порядок. Они уже сейчас называют в «кавычках украинцами» то большинство сограждан, которые проголосовали за Зеленского — установки слушать, слышать и вступать в диалог там не было никогда, а истина всегда предполагалась пламенной белокурой бестией, говорящей языком призывов и диктата.

«Услышьте Донбасс!» — звучало в 2014, и мы, тогда ослепленные трагизмом событий и патетической высотой лозунгов, тогда издевались над этим.

«Страна — услышь саму себя!» — вот, что звучит сегодня, и с возможностью этого связаны БУДУЩЕЕ, НАДЕЖДЫ И ЖИЗНЬ.

Президент Порошенко выбрал кампанию в радикально-фашистских настроениях и лозунгах, ставя, по классической схеме фашистских и тоталитарных манипуляций с общественной массой, вопрос ребром — «патриоты» или «враги», «свой» или «чужой», «лояльные» или «пятая колонна», «свет» или «тьма», то есть загоняя сознание и настроения массы в рамки предельных «бинарных оппозиций», сопровождая это конечно же пафосом, масками «борьбы за святое», разжиганием истерики и непримиримости, внутреннего противостояния, а так же «гэбистскими» преследованиями и множеством реальных уголовных дел. Говоря еще яснее — в тот «алгоритм», нехитрый и действенный, в котором, при ином раскладе, возможны либо подавляемый и вымертвляемый бунт, либо всеобъемлющая политическая лояльность и покорность, тоталитарное и монолитное единство, так взлелеянное толстомясым подонком и трепетно, подобно заклинанию, произносимое им в качестве пожелания с лиловых сцен, и именно поэтому — конечно же последнее. Собственно — самому невооруженному глазу разъездная команда Порошенко напоминала агитационный идеологический курень ОУН Б или М осени 1941 — один из тех, что во множестве колесили тогда по «возвращенной к свободе и европе» стране, призывая украинцев «проснуться» и ощутить все преимущества положения.

Его кампания провалилась.

«Расклад», то есть состояние ума и души общества, были просчитаны им и возглавлявшими его кампанию политтехнологами неверно.



Ответом на мины пафоса и серьезности, освященные непрерывно растущим числом жертв репрессий и Голодомора, стала всеповальная национальная ржачка, сопровождаемая внятно перегнутой в локте рукой и выбором любимого комика.

Это — при всей абсурдности — внушает надежду.

Пусть будет новый дракон, черт с ним, разберемся…

Главное — чтобы сдох и истлел старый, о семи «белокурых ангелах» вместо голов…

О ВРЕМЕНА!..

Один из известных американских политиков 70-х как то изрёк — я не согласен с вами, но готов биться за ваше право высказать свое мнение. Эти слова, во многом конечно идеалистичные, ибо принципы — принципами, а политическая и общественная жизнь всегда есть лишь баланс или конфликт интересов, тем не менее наверное навсегда стали символом диалога и оппонирования, согласия и сосуществования разного как основного принципа общественной свободы и либерализма в качестве общественно-политической модели. И хоть те же страны, которые вознесли идеи и принципы либерализма на лозунги, превратили их чуть ли не в цивилизационную парадигму, весьма брутально и часто пренебрегают ими, тем не менее — они именно таковы и сохраняются в качестве горизонта и официально декларируемых целей. Ещё с более ранних пор, надо полагать — на основе опыта тоталитаризма первой половины минувшего века, самым простым, основным тестом общества на свободу является способность хотя бы слушать оппонентов, как бы это не было неприятно, пусть даже не уживаться с ними под крышей одного дома. А вот вымертвление диалога и подавление оппонирования, репрессии в отношении к оппозиции и попытка привести общественно-политическую жизнь к неким единым, не данным к критике и переменам рамкам — увы, как не хотелось бы иного, считаются классическим признаков фашизации… Свобода требует не просто умения, а желания слушать оппонента — как бы это не было неприятно. И так — вы не поверите — бывает обнаруживать не только собственную неправоту, но ещё и настоящие горизонты и русла развития и совместного существования. Это — если речь идёт о свободе, действительно исповедуемой как общественно-политическая ценность. Свободный в его нравственных установках человек желает или обязывает себя слушать оппонента, хотя бы слушать. Остальное, чем бы лживо и высокопарно не оправдывалось — гражданский раскол, фашистские по сути иллюзии, которые постулируют в качестве национальной идеи, что угодно иное, но только не свобода.

К чему я?

Седьмой год кровавой и брутальной клоунады по названием «европейский выбор» и «строительство европейской страны» не оставляет иного, кроме как признать, что под указанными светлыми лозунгами нет, никогда не было и в принципе наверное не может быть ничего, кроме до оскомины банальных и давно известных борений идентичности в разодранной историческими и культурными противоречиями стране, а собственно, если к самой сути — попытка фашистской, тоталитарной по сути и истокам идеологии и модели идентичности, прийти к общенациональной гегемонии. Об этом в течение минувших лет говорило множество вещей — от больших до малых. Риторика и политика гражданского раскола, практика политических репрессий и провокаций, подавление свободы слова и оппонирования, «сбушные» инсталляции, насаждение тоталитарных революционных мифов, обрамленных в надлежащий пафос (последний раз более 70 лет крови и кошмаров ушло на то, чтобы чтобы общество осмелилось в голос ржать над святым, говорить правду и так хоть немного отрезветь) — список может быть бесконечным. И это — если не учитывать совершенно «совковой», тоталитарной попытки превратить определенную идеологию с ее мифами и пантеоном, лояльность ей в основу и критерий национальной идентичности, возродить по пути в Европу (с мультикультурализмом оной) средневековую ксенофобию по этно-языковому признаку, патриотических боевиков-активистов на улицах, вооруженных против инакомыслящих ножами или зелёнкой, прочие и всем хорошо известные радости. А чего стоило одно лишь провозглашение «настоящими украинцами» той четверти электората, которая, яростно и отчаянно сражаясь за эти несомненные завоевания революции, отдала голоса упорно насаждавшему их, фашистскому, но вдосталь при этом поворовавшему царьку, провозглашаемому в голос чуть ли не Моисеем. И откровенно фашистский характер подобной риторики, как и лозунгов «прочь от Москвы», «враги среди нас» (это о русскоязычных согражданах, иначе думающих и крестящихся), «вера, армия, язык» и прочих, ласкающих патриотические души совершенно определенной географически части населения, никого не смущал. Да и не мог, конечно — ибо фашистские, тоталитарные по сути, истокам и характеру общественно-политические силы, эти лозунги поднявшие, прекрасно осведомлены о том, кто они, осознанно пользуются определенными методами манипуляций, идеологическими источниками, прокламациями и т. д.

Однако, все же проступил в определенный момент фактор обнадёживающий.

Избрание тремя четвертями голосов электората президента Зеленского показало, что радикальный национализм и фашизм, невзирая на запал войны, агрессивную и хрестоматийную по характеру риторику, является идеологией, формой сознания, настроением и установкой пусть даже значительной части общества и политикума, но все же — меньшинства. Под шумок трагических событий семилетней давности, фашизм попытались укоренить и утвердить, и конечно же не могло быть иначе в случае, когда за основу патриотической и национальной идентичности берется хрестоматийно и программно тоталитарная форма сознания и фашистская по сути, истокам и историческому контексту идеология. Чего собственного было ещё ждать, если к власти рвалась идеология, с которой европейский фашизм казалось бы только и был списан? Однако — результаты выборов 19-го года внушили надежду. Общество в целом, от пережитых ли страной несчастий или ещё по каким-то причинам, но оказалось здоровее, обывательски трезвее быть может идеологов и политиков. Президент Зеленский был избран подавляющим большинством во первых — в качестве фигуры умеренной, ставящей целью мир и обещавшей вести к нему, а во вторых — именно как социально, а не идеологически и националистически ориентированный политик, олицетворяющий все самое достойное, что было на лозунгах событий семилетней давности, к сожалению — только на лозунгах, а не в сути. Факт, что от Ужгорода до Чернигова и от Луцка до Мариуполя, страна выбрала русскоязычного, диалогично настроенного в отношении к России, обладающего широтой связей и ненавидящего пафос политика с еврейскими корнями. И это конечно обнадеживало. Общество попытались фашизировать, но этого не вышло. Результаты выборов говорили вроде бы именно так. А дальше…

Два года сохранялось ощущение, что страна вступила в полосу отрезвления и оздоровления общественно-политической атмосферы, снижения накала риторики, ориентированной на гражданский раскол, подавление инакомыслия и оппонирования, затрагивающее последние вопросы внутренне противостояние и т. д. А проще говоря — вступила в полосу «зеленой оттепели» и хотя бы внешней, формальной либерализации атмосферы и реалий. Не настоящей либерализации, возносившейся на лозунги в известных событиях, а условной, означающей некоторую степень послабления откровенно болезненной, тоталитарной и милитаристской общественной атмосферы, в равной мере затрагивающей дилеммы внутренние и внешние. И так это, до кафкианского абсурда и смеха было в стране, которая якобы, согласно лозунгам и официальной мифологеме, боролась за либерализм и европейское будущее, на полном серьезе в подобное верила. Впрочем, ощущение это, как и сами лозунги и события семилетней давности, было обманчивым, окутанным горькой и трезвой иронией, в особенности становилось таковым, когда вспоминались недавнее и истинная суть политических и медийных шавок, внезапно, то ли от страха и до ожидания лучших времен, то ли по команде и целесообразным интересам «включивших тормоза» и «убавивших градус», надевших маски. За один этот факт избрание Зеленского стоило благословить, однако не покидало предчувствие, что рано или поздно иллюзия, а не реальность либерализации окажется очевидной. И вот…

На глазах происходящие с фигурой, политикой и поведением президента Зеленского изменения, которые напоминают знаменитую восточную притчу, словно на рентгене высветляют верность описанного выше.

Даже оголтелый и откровенный фашист Петр Порошенко — включивший весь хрестоматийный набор средств общественно-политических разборок и манипуляций, не осмелился на шаги, которые под внешним влиянием и довлением позволил себе президент Зеленский в последние две недели. Подписанный им указ о закрытии ряда оппозиционных СМИ, обвинение ключевого оппозиционного политика в финансировании терроризма и т.д., конечно родились как идея и инициатива не в его весьма куцом уме, а были положены ему на стол совершенно определенными силами и кругами, ибо лишь возобновляли хорошо известную политику и безо всяких сомнений являются актами открытого общественно-политического преследования — конкретных лиц и широких слоев населения. Дело ведь не в малосимпатичности персоны В. Медведчука. В конечном итоге — этот человек ничуть не хуже и не преступнее тех желто-голубых подонков, которые яростно пытались отстоять войну и связанные с ней надежды для собственного режима, слали на нее солдат, одновременно обворовывая их в миллиардных масштабах. Эти люди уже должны были бы, после прозрачных и публичных судебных процедур сидеть, однако они, на фоне развернувшейся кампании репрессий, напротив — весьма бодро встряхиваются и внятно возвращают себе влияние, и подобное конечно же не случайно, а говорит о том, что якобы «либеральный» режим Зеленского напрямую стал зависеть от них и солидаризируется с ними в грядущей битве, именуемой выборы. Со всем, что это означает и чем чревато. Оставить в стороне нужно так же привычные лозунги борьбы за святое, которыми с пафосом оправдывали все минувшие со времени известных событий гнусности — от ритуальных аля Берлин 35-го убийств идеологически неугодных до поисков ведьм, пятой колонны и внутренних врагов, науськивания на неправильно молящихся, не туда смотрящих и не на том языке смеющих выполнять публичные обязанности. Там, где речь идет о движении к европейскому либерализму, не устраивают политических репрессий, не стращают оппонентов и не затыкают им рты. Точка. Вам могут не нравится оппоненты, но слушать их и сохранять их право на голос вы обязаны. Остальное — цинизм и лицемерие фашистских, тоталитарных по характеру настроений и установок, стремящихся к всецелой общественно-политической гегемонии. Дело именно в этом. Речь идет о том, что у значительной части украинских граждан — до четверти населения и имеющих права голоса, целенаправленно и откровенно, используя классические методы 30-х годов, отобрали право оппонировать и заявлять собственную позицию, одновременно совершив нападку и на выражающие их политические силы. Дело не в том, нравятся ли эти граждане и их позиция кому-нибудь или нет. Они, как и радикалы фашистского и националистического толка с другой стороны, находятся в меньшинстве и не могут прямо и координально влиять на общественно-политические реалии, но они безусловно имеют право оппонировать и говорить. Страна — дом для всех ее граждан, а не только для строго определенным образом думающих и говорящих, по этой же причине считающихся «настоящими». По крайней мере — страна, якобы исповедующая ценность и принципы свободы. И вот — такой возможности их лишили, как и в предыдущие разы совершив это… конечно же, кто бы и сомневался — под лозунгами борьбы за либерализм и светлое европейское будущее. Под такими лозунгами в очередной раз и беспрецедентно растоптав то, что на них написано. Ведь даже превращенный ныне в кровавую страшилку президент Янукович так и не осмелился закрыть закрыть националистические, оппозиционные СМИ — в том числе и в самый разгар событий. Януковичу, криминальному и авторитарному политику, нужно было блюсти лицо и хоть какие-то рамки, от чего конечно же избавлены силы света и добра, радеющие о деле всеобщей свободы… и выкорчевывающие остатки реальной свободы во имя этой великой, вознесенной на лозунги цели. В который раз даже те общественно-политические силы, которые хочешь и имеешь хоть какие-то основания считать «пролиберальными», демонстрируют приверженность очевидным по сути средствам и методам решения дилемм в отношениях с оппонентами, стремление к диктату ограниченных, секторальных установок и готовность ничтоже сумняшися отвергнуть диалог и принцип достижения согласия.

О чем же происходящее должно сказать?

На уровне оценки политических актуалий всё достаточно ясно.

Разочаровавший общество и действительно оказавшийся зиц-персоной президент Зеленский, стоящие за ним круги интерсантов, старых и новых, пытаются исправить положение тем же ошибочным и тупиковым способом, что и предшественник г-на Зеленского на посту — заигрывая с целями и настроениями радикально-националистических кругов и слоев населения, отождествляемых с костью нации и хранителями ее духа и самосознания. Крах паяца с капитальцем и фашистскими замашками каких-то два года назад, должен был бы убедить, что это верная ошибка, ибо большинство населения всё же придерживается умеренных настроений и взглядов, но увы — так вновь не происходит. Ведь силы, о которых идет речь, как это было в 14 и 15 годах, немедленно чуют и используют ситуацию, берут быка за рога и вновь, вопреки уже состоявшейся благодаря им и обещающей длиться многие годы катастрофе, пытаются перетянуть одеяло на их сторону и протолкнуть собственные священные цели — насаждение ксенофобской, средневековой и тоталитарной по характеру модели национальной идентичности, базирующейся на узко этническом и языковом принципе, а так же на лояльности фашистской в сути и истоках идеологии — любому ясно, о про что здесь говорится. А в тон и ногу с ними и готовы к немедленным услугам — силовики, использующие для репрессий оппонентов хрестоматийные методы. И вот — политик, который либерализмом поведения пытался походить на малых европейских лидеров и в последнюю очередь мог быть заподозренным в дучизме или претензиях на подобное, ратовавший за быстрейший мир, поликультурность и прочие обнадеживающие вещи, под влиянием различных внешних манипуляций превосходит подонка-предшественника принятыми им решениями. И все это выглядит только началом очередного, до оскомины надоевшего спектакля.

А о чем происходящее должно сказать на самом принципиальном и глубинном уровне?

Украина продолжает быть полем гео-политической игры, опорой для которой внутри нее служат сложившиеся исторически и трагически глубокие противоречия культурного и ментального плана, раз.

В Украине нет политических и общественных сил, для которых либерализм был бы действительной ценностью и горизонтом, состоявшейся в их сознании и ментальности культурой, а лозунги с этим словом скрывают лишь борения идентичности, групп финансово-экономических интерсантов и подобное, два.

В Украине нет сил, у которых был бы реальный вес и инструментарий отстаивать ценности либерализма, даже если бы те вдруг, по непонятной причине оказались бы для них действительными и императивными. Либерализм в Украине — это клоунада на очень коротком внешнеполитическом, финансовом и медийном поводке, а потому, он обречен быть лишь чем-то вроде одноактного спектакля-постановки, по крайней мере — на фактическом уровне событий и политической жизни, три.

В Украине есть лишь группы и слои населения с теми или иными, исторически сложившимися формами тоталитарного сознания и взгляда на общественно-политическую жизнь, умеренность которых обусловлена не слабыми ростками либеральной культуры, а скорее всего чисто практическими мотивами, исключительно жесткими по причине войны и поголовного обнищания за годы революционных перемен, а уж о красном, триколорном или коричнево-желто-голубом идет речь — не столь важно, четыре.

Либерализм и «европейский выбор» есть в Украине лишь эманация националистической идеологии, тоталитарной и фашистской по истокам и сути, общенациональная гегемония которой, неутомимо отстаиваемая мытьем и катаньем, грозит катастрофой, так что покупаться на эти лозунги более нельзя, напротив — вопреки им и пафосу, с которым они насаждаются, должно видеть истинную суть за ними стоящего, пять.

Попытки насадить эту фашистскую и тоталитарную модель национальной идентичности, соответствующую идеологии, ментальности и культуре, историческим особенностям строго определенных регионов и слоев населения, будут продолжаться по-видимому до тех пор, пока полномасштабная катастрофа действительно не случится. Ведь не просто так, конечно же, брутальное закручивание языковых и культурных гаек совпало с репрессивными акциями в отношении к оппозиционным политикам и СМИ, затыканием ртов «манкуртам» и «не настоящим украинцам». Совершенно определенные силы, круги и слои населения, являясь меньшинством, по прежнему продолжают претендовать на тоталитарный диктат и общенациональную гегемонию, в лучших традициях европейского фашизма почитая себя истинными представителями нации и выразителями ее сути и духа, шесть.

Украину ждет новая волна отчаянной, истеричной и провокационной, не стесняющейся в средствах борьбы за власть, в которой хоть сколько-то похожие на либеральные силы будут в их практике фашизироваться и возвращаться к средствам недавних оппонентов и предшественников, соединяться с ними и уподобляться им, сами же предшественники, «правильно говорящие и молящиеся», готовые и желающие воевать, идентичные на основе ряда хрестоматийных фашистских идеологем и параной, будут радикализироваться и собирать остатки сил. А значит — страну ждет новый виток фашистско-патриотической истерии, гражданского раскола и трагических потрясений, семь.

Либерализм и европейское будущее «аля юкрэйн», в стиле героев из схронов и их божков — это свобода тоталитарной и превращенной в монолит толпы, а не договор, согласие и диалог, найденные в диалоге и оппонировании рамки сосуществования культурно, этнически, политически и идеологически разного, восемь.

Страна по всей вероятности обречена пройти через всё это — никак иначе она не поумнеет.

Остатки надежды сохраняются в том же, что и прежде — в умеренном по настроениям и проголосовавшем за Зеленского большинстве. Ведь сам действующий президент отыгрывает ту же самую роль и возвращается к методам и практике предшественников лишь во власти радикального, но политически и общественно влиятельного меньшинства, а так же групп финансово-экономических и государственных интерсантов. И потому — есть всё-таки надежда, что то же самое большинство продолжит отказывать подобным явлениям и событиям в поддержке и искать те силы и политические фигуры, которые окажутся способными олицетворить и хоть сколько-нибудь реально воплотить его чаяния. Вопросов два — до каких пор это большинство сохранит умеренность взглядов и настроений, не перерастет ли количество в качество и не станут ли усилия по фашизации и националистическому ополоумливанию общества его реальным состоянием, а кроме того, где же найти действительно либеральных по ценностям, культуре и установкам политиков в этой несчастной стране? Ведь если даже Зеленский с кругом вменяемых и широко глядящих сподвижников начинает отыгрывать ту же самую роль, то о ком еще может идти речь? А надежды были сладки…

Регионы Западной Украины, под влиянием олицетворяющих которые сил происходят обсуждаемые события, в соответствии с их ментальностью и культурой, их выстроенной на фашистской и тоталитарной идеологии, архаичной ксенофобии идентичности, угрожают сыграть в истории этой страны роль, подобную той, которая сто лет назад выпала Баварии. Ведь могучие волны идеологической, культурной и национальной нетерпимости, тоталитарности и фашизма, идут во всеобщие реалии именно оттуда и часто превосходят аналогичное в настроениях и установках их извечных оппонентов. Оттуда же проистекают инициативы радикальных, направленных на подавление оппонентов, их прав и интересов политических решений и мер, которые словно под диктовку или дуло у виска начинают воплощать любые, даже якобы по настоящему «либеральные» украинские президенты. Этого, как не больно, невозможно не видеть и не понимать. Идеология украинского национализма есть хрестоматийный и гораздо более оригинальный, нежели европейский фашизм, она в ее теории и практике прошла массивный исторический этап сотрудничества и солидаризации с различными проявлениями последнего. Речь идет о тоталитарной форме национального, общественного и политического сознания, более всего опасной ее целостностью, отточенностью в принципах и методах практического воплощения и исторической давностью, которая обращается претензиями на фундаментальную роль в существовании, культуре и идентичности нации. И до тех пор, пока одно не будет отделено от другого, а означенные претензии не потерпят безоговорочный крах, над страной будет висеть угроза, а о внутреннем согласии как пути даже не к либерализму и евробудущему, но просто к сохранению и выживанию нации в ее единстве, речи идти не сможет. Потому что истинную и страшную, гибельную угрозу несут в себе ныне не пророссийские боевики, а именно те силы, которые видят эту разную и богатую культурно-историческим многообразием страну мыслящей, говорящей, молящейся и думающей одинаково. Они ее истинный враг и зло. Впрочем — еще не было случая, что бы под патриотическую и «национальную» риторику, нередко превращающую нацию и общество в тоталитарную и ополоумленную, открытую любым манипуляциям и готовую на самое немыслимое массу, ту или иную страну не приводили к краху. Украина не будет исключением, и все события минувших семи лет это подтверждают и обещают

Вроде бы надо завершать, но как говорят в Одессе — есть еще сказать пару слов.

Эти процессы к сожалению обладают глобальным масштабом, по крайней мере — такое складывается ощущение и впечатление.

О российском фашизме не говорил в последние годы только ленивый.

Религиозно-фундаменталистский фашизм эрдогановской Турции не очевиден лишь слепому.

ПАСЕ еще в начале минувшего года, вследствие характера победивших на выборах сил, признала Венгрию и Польшу странами с внятными признаками фашизации общественно-политического режима, и избиение до крови польских баб, желающих иметь право свободно пользоваться основной радостью бытия, стало внятным свидетельством, что несмотря на цинизм и манипулятивность, лицемерие и четверные стандарты внешней политики, в плане политики внутренней структуры и чины ЕС сохраняют кристальную трезвость.

О трамповском американском фашизме сказано за последние четыре года много, тем более — что лишь с трудом удалось потеснить его позиции…

Об израильском фашизме одновременно муссолиниевского, российского и эрдогановского, то есть религиозно-фундаменталистского толка, сказано и еще будет тоже не мало, и на это есть объективные и фактические причины. Автор не откажет себе в удовольствии и еще раз пройдется по наболевшему предмету.

Фашистский дуче, который с трудом удерживает власть на этом окровавленном и дышащем ненавистью клочке земли вот уже 12 лет, подобно его визави из прошлого и настоящего, прибегающий ради такой цели к хрестоматийным методам — тоталитарное сплочение толпы патриотической истерией и химерами параноидальных угроз, манипуляции исторической памятью, потрясание святынями в виде ее ужасов, внутренний раскол по гражданскому, политическому и национально-религиозному признаку, поиск врагов и ведьм, гонения на оппозицию и интеллигенцию, ныне совершает последнее и отчаянное усилие. Его можно понять, ведь проигрыш на грядущих в марте и кажется четвертых за последние полтора года выборах, грозит полным крахом, тюрьмой и обвинением не только в коррупции, но и в военных преступлениях ему лично. Напротив него — малочисленные силы более умеренного и центристского толка, в загривок дышат гораздо более радикальные силы и слои из числа собственных сторонников, и вот — в борьбе за власть он готов солидаризироваться с теми ультрарадикалами из числа поселенцев и религиозно-сионистского движения, перед которыми сподвижники двух больших европейских дуче 30-х годов покажутся учениками или детьми на праздничном карнавале. В подробности вдаваться не станем — читатель может собственными силами ознакомиться с персонами Нафтали Бенета, Моше Фейгина и Бецалеля Смотрича, их идеологией, конкретными поступками и моралью, а после убедиться, что даже плохие дети часто говорят правду и израильский фашизм явлется не выдумкой советской пропаганды, но давним, могучим по влиянию и глубоким корнями явлением. Однако — речь пойдет о персоне чуть менее известной, но с праворадикальным израильским движением и фашизмом, указанными ключевыми лицами связанной.

Итамар Бен-Гвир — нечто наподобие израильского Стерненко. правый активист, радикал и боевик крайне агрессивных в характере взглядов и политики поселенческих групп, неоднократно участвовавший в кровавых «акциях возмездия» (убийство или тяжкое избиение палестинских и израильских арабов, мирных граждан, насилие над представителями интеллигенции и оппозиции, гомосексуальных меньшинств, уничтожение арабского или христианского имущества в том числе и объектов исключительного культурно-исторического значения) Подобно его визави из Украины или России, как это заложено в самой концепции таких общественно-политических персон (боевики и активисты «на привязи», радикалы для затравки и устрашения), это человек многократно, перед лицом всей страны уличался в уголовных, националистического и политического характера злодеяниях, в организации их или непосредственном участии, но всегда демонстративно и показательно, словно обозначая контуры официальной политики и истинных приоритетов власть имущих, освобождался от какой-либо ответственности за них. Стерненко, православный активист, черносотенец, шавка на поводке у спецслужб — одним словом, концепция подобных фигур давно и ясно определена.

Этот достойнейший человек и сын собственного народа, конечно же патриот — вы не поверите, в Израиле, как в Италии и Германии 30-х, современной Украине и России, право фашистских и националистических движениях европейских стран, фашиствующая масса и разжигающие ее настроения боевики и активисты режима, неизменно именовались и продолжают именно этим словом, к которому обычно добавляется эпитет «настоящий» — Бен-Гвир более всего прославился невиннейшим событием на одной благочестивой религиозно-сионистской свадьбе в центре Старого Иерусалима, в декабре 2015 года. За четыре месяца перед этим и в духе раввинистических постановлений, которые освобождают благочестивых и патриотично настроенных евреев от моральной ответственности за убийство не евреев в рамках акций возмездия, была заживо сожжена арабская семья Давабше из деревеньки в окрестностях Иерусалима. Вместе с подпаленным ночью домом сгорели отец, мать и трое детей, в том числе и девятимесячный младенец, а единственным выжившим, но получившим тяжелейшие, страшные ожоги, оказался старший из детей семьи, двенадцати летний мальчик, долгое время проведший после трагедии в реанимации. Убийцами и поджигателями оказалась молодая еврейская пара из соседнего поселения, тщательно и благочестиво укрываемая от ответственности перед демократическим и отвратительно не еврейским государством, но всё же обнаруженная и арестованная как раз в декабре 2015 года. И вот на упомянутой поселенческой свадьбе в центре Старого Иерусалима, на которой присутствовали не только цвет благочестивого и патриотического сообщества во главе с боевиками из ультра правых и радикальных организаций, но еще и внедренные агенты из Службы общей безопасности, было заснято, как несколько радостно настроенных и хорошо всем известных человек, под старинные и желающие молодой семье счастья песни из религиозной традиции, танцевали в толпе празднующих и под ликующие вопли с автоматами М-16, на стволы которых были нанизаны фото с облетевшим всю страну лицом сгоревшего девятимесячного ребенка Давабше…

Объяснять и комментировать что-либо излишне…

Сатанизм и нигилизм совершавшегося под атрибутами религиозной веры действа был настолько откровенен и вопиющ, что поверх последовавших вслед за обнародованием видео патриотических визгов «евреи наконец-то научились себя защищать», нельзя не признать, нашлось даже немного голосов левой, но национально ориентированной интеллигенции, которые осмелились сказать что-то вроде «очень много зла арабы сделали евреям, но в данном конкретном случае это не очень красиво». И кто бы вы думали был одним из чистых и пламенных патриотов, праведных детей народа, присутствовавших на действе и одобрительно улюлюкавших под пляшущие на стволе фото сожженного заживо ребенка? Ну конечно же, господин Бен-Гвир, кто бы мог усомниться. Так в чем собственно суть?

А вот в чем.

Отчаянно борющийся за власть, г-н премьер министр Нетаньягу готов взять в союзники любого, в том числе — и партии посленческого и правого толка с программно и откровенно фашистской, часто попросту нацистской, вплоть до планов трансфера арабов, отрицания равенства перед законом по национальному признаку, национального превосходства и прочего идеологией. Партию господ Фейгина, Бенета, Смотрича и прочих достойнейших людей, олицетворяющих дух и древнюю веру нации, ее «кость и цвет», ее истинный патриотизм.

И далее — долгие и благие дела во имя нации дают плоды, в список проходящих в израильский Кнесет правофашистской партии «Ямина» оказался включенным и достойнейший Бен-Гвир, которого, очевидно решили боссы и сподвижники, настало время использовать для дел куда как более серьезных. И насколько серьезных! Г-н премьер министр, то ли вспомнив о возможном проигрыше на выборах и последствиях оного, то ли о годах в Гарварде, несколько поморщился и выставил условием будущей коалиции с партией «Ямина» («Вправо») требование не допускать Бен-Гвира на ключевые должности в правительстве. Увы — достойные дети нации отказали в этом бессменному премьеру, сказав, что во-первых, никто не имеет право ограничивать г-на Бен-Гвира в его политических правах, а во-вторых — он планируется ими на пост… вдохни же глубоко и посмотри в небеса, читатель… министра юстиции государства Израиль, единственной демократии на Ближнем Востоке, «света для гоев» и оплота цивилизации перед наползающим мраком мусульманского варварства…

Автор мог бы широко прокомментировать это и разъяснить смысл подобных прожектов, но из уважения к себе отказывается, оставляя читателю понять, додумать и поинтересоваться при желании самостоятельно.

Одно должно сказать, исходя из этого, позволив себе философствовать — за словами «патриотизм» и «благо нации», за гайками, которые до удушья закручивают под трезвон этих чудесных слов и во имя обозначаемого ими, может скрываться неотвратимая поступь кошмара. И как бы ни были патриотично настроенным украинцам неприятны г-н Медведчук и стоящие за ним политики и сограждане, помните — слушать оппонента надо желать и заставлять себя. Чтобы под истеричное патриотическое блудословие стремящегося к монолитности общества не сталось краха… А «справедливое закручивание гаек», откровенное подавление свободы слова и оппонирования — первая, страшная и неумолимая весточка, чем бы себя не утешать. И кошмар, которым так или иначе, но неотвратимо становилось такое, вышедшее из рамок и контролируемости блудословие для большинства стран, оказывается ценой… Украине, к сожалению, пока походе не достаточно уже случившегося…

А напоследок… описываемые события очевидно представляют собой достаточно глобальную тенденцию… Общественное существование стремится к тоталитарности как к его наиболее устойчивой и распространенной форме, а в современности таковой является фашизм — чисто идеологический или религиозно-фундаменталистский по истокам. И все процессы и события последних тридцати лет, с коротким периодом общемировой оттепели и либерализации, а после — масштабнейшим возрождением фашистских, тоталитарных по характеру обществ, движений и идеологий, с уже указанными и неоспоримыми прецедентами, тому подтверждение… И ощущение в целом очень дурное и наверное подобное тому, которое было во время катастроф первой половины минувшего века и между ними… Ведь самый невообразимый кошмар всегда становится повсеместной реальностью незаметно и словно само собой… одно за другим.

ТАК ЧТО ЖЕ БУДЕТ?..

Очевидные и радикального толка изменения, которые происходят ныне во внешней и внутренней политике президента Зеленского, ясные по смыслу и совершаемые под доведением и влиянием определенных, хорошо известных общественно-политические слоев, заставляют вновь напряжённо вдумываться в настоящее и хотя бы ближайшее будущее, и в этом, в поиске причин и истоков неумолимо возвращающихся на «круги своя» процессов и событий, конечно же обращаться к прошлому.

С избранием президента Зеленского было связано несколько главных чаяний подавляющего и умеренно настроенного общественного большинства. В первую очередь — от его политики и шагов ждали возвращения к социально-экономической тематике, изначально возносившейся на лозунги майдановских событий, хотя бы мизерного движения если не к вожделенному благосостоянию, которым распаляли мечты людей, опьяняя их «евроинтеграционной» идеей, то хотя бы какого-то ощутимого улучшения социально-экономического положения, ставшего за постреволюционные и военные годы кошмарным.

Безусловно, от избранного президента ожидали поиска и воплощения путей к разрешению, прекращению возникшего гражданского и внешнего конфликта, да и сам он ставил это как свою главную, трепетную в отношении к чаяниям общества цель. Не всего общества, конечно. Жажда сохранить внутренний и внешний конфликт вечно тлеющим, чтобы «можно было никогда с ними не мириться», как впрямую, выражая сокровенные установки души и ума, произносили известные националистические персоны, находя в этом неизбывные истоки патриотической сплоченности, подавления оппонентов и граждан иной позиции, поворачивания радикальных проектов наподобие языковой и образовательной реформы и прочее, была заявлена слоями оказавшихся в меньшинстве «настоящих украинцев» в первые послевыборные месяцы более чем внятно. Сводимую на нет милитаристскую риторику, параноидальную и агрессивно ксенофобскую, сопряженную с общей общественно-политической и идеологической, а так же практикой провокаций, инсталляций «аля герои ВЧК» и прочим, пытались судорожно сохранить. Собственно, вопрос встал об откровенно провозглашаемой цели возвращения к власти поверженных, пришедших к меньшинству общественно-политических сил любой ценой и в возможно короткие сроки.

Наконец, от президента Зеленского ожидали конечно же если не либеральных преобразований, согласно и доныне не истлевшим, не сданным в архив лозунгам «европейского выбора», то хотя бы послаблений откровенно фашистской политики предшественников, отдаления на задний план идеологических, культурно-национальных, языковых и религиозных дилемм, посредством продуманного заострения которых провоцировали политику гражданского раскола, подавления и запугивания оппонентов, превращения их во внутренних, государственных и национальных врагов, создания таким путем тоталитарной монолитности и сплоченности общества вокруг идеологии, манипуляций и провокаций политического режима. От самого режима, по сути его и определяющей его векторы и установки идеологии, ожидать чего-то иного было сложно. Отступление от декларируемых на лозунгах либеральных ценностей и реформ началось после майдановских событий ураганно и немедленно, и поначалу, в какие-то самые первые месяцы выглядевший «либерально настроенным» режим Порошенко, скорее всего не попал под влияние радикально националистических кругов, а изначально, как и события в целом, был ими движим и манипулируем. Однако, умеренно настроенное большинство общества отказало этим попыткам в праве на жизнь, избрав Зеленского и по большому, самому последнему счету — наверное желало от него радикального обновления горизонтов и повестки дня, поиска и воплощения альтернативных и устраивающих разные слои общества и нации векторов развития, решимости и политической воли и мудрости для этого. Об этом говорили и судорожные откровенные попытки теряющего рейтинг и власть, воплощающего интересы и установки фашистски ориентированной и настроенной части общества Порошенко, закрепить эти сакральные иллюзии и установки в принятых в последний предвыборный месяц изменениях в Конституции.

Увы, ничего этого не произошло, а иллюзия минимального оздоровления и либерального послабления общественно-политической жизни, терпит крах на глазах. Пути разрешения внутренних и внешних конфликтов не найдены, напротив — они вновь выносятся на повестку дня, возобновляется практика беспрецедентного подавления оппозиции и свободы слова, а реинкарнация остальных приведений казалось бы канувшей порошенковской эпохи, по всей вероятности грядет скоро, ибо и нынешние события произошли под безусловным возвращением радикально-националистическим меньшинством влияния на общенациональную политическую жизнь. Это влияние неискоренимо и неуклонно стремится к некой тотальной гегемонии над жизнью страны и общества — события говорят именно так, и подобное конечно же имеет наиболее глубокие культурно-исторические причины.

Так что же будет? Этот вопрос стоит первым и затрагивает самое основное, решающее. Вновь радикально националистическая, движимая определенной идеологией часть общества, различными инструментами влияния и манипуляций возвращает общенациональную политику к до оскомины надоевшим, неизменным и губительным «азам» — тотальная украинизация, подавление прав и свобод иной в культурно-национальном и языковом отношении части общества, новый виток обещающего стать вечным внутреннего и внешнего конфликта и подобное. Тенденции к этому наметились немедленно с распадом СССР, их неуклонное усиление, означающее насаждение определенной модели самосознания и национальной идентичности общества, последовательно и очевидно вело и наконец привело к катастрофе, но это — ни в качестве фактических реалий, ни как цена революционных экспериментов и якобы созидания нации, никого не смущает. И не останавливает «пассионарное» меньшинство и тот факт, что общество в целом желает иного, других векторов развития и движения, а означенные «эксперименты» для него откровенно губительны. Впрочем, сообразно характеру и установкам идеологии, подобное вполне предсказуемо и неотвратимо.

Так что же будет, куда идём?..

С известными событиями семилетней давности, ставшими неотвратимым результатом изначальных борений идентичности и программной, развернувшейся с первых дней независимости, имевшей долгосрочный задел националистической политики, страна была ввергнута в совершенно химеричную, не имеющую реальных перспектив, но зато приведшую к гражданскому расколу и военно-территориальному конфликту политику «евроинтеграции», воплощающую не столько волю общества к либеральному строительству, сколько привычные и фундаментальные установки националистического сознания. Очевидная иллюзорность, националистичность, гибельность и неприемлемость этой политики для многообразной страны и нации никого не смущает, даже напротив — трагическая цена видится само собой разумеющейся, под лозунгами евролиберализма неуклонно торжествуют и утверждают себя радикально националистического и фашистского толка реалии, а то, что осталось от страны, спаянное плотностью мифов и кровавых событий, последовательно выстраивается в рамках тоталитарной модели самосознания и идентичности. Спасительным и совершено необходимым было бы осознание губительности и неприемлемости, националистических истоков «евроинтеграционной» политики и парадигмы, в рамках которой состоялось лишь торжество национализма, его установок и неотвратимо диктуемых им и симптоматично фашистских реалий. И потому — спасительными безусловно стали бы попытки формирования парадигмы национального и общественно-политического развития, идентичности и строительства нации, которая воплощала и сделала бы возможной консолидацию и сосуществование «разного» в расколотой борениями идентичности и культурно-историческими особенностями, многообразной стране. Однако, происходит лишь обратное, а именно заявившая себя ещё из истоков независимости попытка превратить тоталитарную, ограниченную и удовлетворяющую самоощущению и культуре западных регионов, идеологичную и этничную модель идентичности в общенациональную. К чему это ведёт, очевидно — фашизация общества и политического режима, внутренний гражданский раскол, крах остатков свобод, военно-территориальный конфликт, ставшая духом и состоянием общества патриотическая истерия и брутальная пропаганда, превращение страны в откровенный полигон геополитического противостояния и прочее, список можно продолжать. Так что же будет? Ведь внешний и внутренний конфликт, вечная и питающая общество ненавистью, ксенофобией и патриотической сплоченностью война, противостояние и эсхатологический конфликт с давних пор обозначенным «врагом», обещают превратиться в дурную бесконечность и перманентное, временно-постоянное, не имеющее решение состояние существования общества и нации, их историческую судьбу. Тем более, что это очевидно востребовано и устраивает определяющие политику и реалии общественно-политические слои, соответствует их фундаментальным установкам. Ведь очевидно, что конфликт и противостояние заложены в основах идеологии национализма и выстроенного ею национального сознания, определяемой ею модели идентичности. Как очевидно, что именно по этой причине военная и политическая реальность противостояния, внутреннего и внешнего, оказывается фундаментально, культурно и ментально востребованной, и потому — обещает быть бесконечной. Ведь лозунги порошенковской кампании, ныне вновь встряхиваемые и превращаемые в политику и обострение процессов, лишь воплощали фундаментальные установки ментальности, идеологии, сознания и идентичности регионов, единственно поддержавших потерпевшего крах фашистского паяца. Ясно и то, что превращение страны в поле геополитического противостояния больших игроков, опирается не только на глубинные культурно-исторические противоречия и борения идентичности внутри нее, но ещё и на фундаментальность противостояния и эсхатологического конфликта в модели сознания и идентичности, которая навязывается в качестве общенациональной. И конечно — что война, гражданский раскол, утрата территорий и веса оппонирующих слоев населения, внутренний и внешний конфликт, становятся опорой в этом, в утверждении и последовательном проведении давно вставшей на горизонтах радикально-националистической политики, насаждении тоталитарных в общественно-политическом и национальном плане реалий. Ведь тотальная и отдающая нацизмом, попранием фундаментальных прав и свобод украинизация, укоренённый на общенациональном уровне культ идеологии и героев национализма, соответствующие реформы и формирование тоталитарных реалий были бы невозможны без войны и накала фактического внутреннего и внешнего противостояния. Очевидная политика и установка таковы — идеология и модель идентичности, тоталитарные по сути и расколовшие страну, сделавшие невозможным сосуществование в ней культурно и идеологически разного, опираясь на трагические события и смену общественного и политического паритета, революционные мифы и подобное, перекраивают оставшееся под собственные стандарты, формируют этим характерные национальные реалии. Подобный путь гибелен и бесперспективен, но его стараются отстоять как единственно возможный любой ценой, даже оставшись в меньшинстве. Ясен исток — согласно националистической идеологии нация может думать, ощущать себя и быть идентичной лишь строго определенным, тоталитарным по сути и модели образом, касающимся языка, исторического самосознания, культурных приоритетов и форм, парадигмы общественно-политического развития, культурно-исторических и интеграционных связей и т. д. Это гибельно и бесперспективно, повторимся ещё раз, ведёт страну к расколу, а не созидает ее, делает невозможным полноценное существование в ней значительных регионов и гражданских анклавов, обладающих культурно-национальном самобытностью или просто в их идентичности и сознании «других», наконец — противоречит сути пресловутого «евролиберализма», однако неуклонно, через фашизацию и тоталитарность общественно-политических реалий, опыт потрясений и катастроф, проводится и насаждается как единственно возможное русло существования и развития нации. Ответ на вопрос «почему?» так же достаточно ясен. Ведь те общественно-политические слои, идентичность и сознание которых исторически состоялись на основе националистической идеологии, воспринимающие себя на полном серьёзе «костью», хранителями и олицетворением национального духа, мыслят и ощущают, видят нацию только так, то есть по сути глубоко тоталитарной реальностью, вследствие тоталитарности их сознания и установок исключают возможность продуктивного сосуществования с чем-то «иным». И даже при очевидности катастрофы и иного по сути волеизъявления большинства, спектакль под названием «строительство идентичной и сплоченной европейской нации продолжается», ибо у «настоящих украинцев» и носителей национального духа есть идеология и они просто отрабатывают единственно возможную для них «программу». Отсюда радикально националистическая политика и эталонно фашистский характер реалий, которые состоялись при номинальном стремлении к «евролиберализму», со всей глубоко националистической сутью и подоплекой самой парадигмы. Отсюда исторический опыт прежде всего внутреннего, гражданского раскола и конфликта. Отсюда обещающее стать вечным и неразрешимым состояние войны и противостояния, пришедшее в реалии из патриотичных и идентичных умов.

Спасительными могли бы стать общенациональный диалог и выработка цельной идеологии и парадигмы развития, которые удовлетворяли бы всех, нацию в ее многообразии и единстве, но это в принципе невозможно, ибо нация — это только они, а всё остальное — «манкурты», предатели, сепаратисты и нуждающийся в переплавке и воспитании, приближении к идентичности и истокам, «национально неполноценный» материал. Ибо адепты тоталитарной идеологии, потомки фашистских коллаборантов последователей, идентичные в лояльности им слои населения так думают, ощущают себя и видят нацию, а сосуществовать с чем-то иным в модели их идентичности и сознания, в их установках не способны. И тоталитарность, фашистская суть и история, радикальный ксенофобский характер их идеологии и идентичности, маскируются под пафосом и истеричной риторикой «европейского выбора», «национального и цивилизационного превосходства», подобного библейскому освобождения, возрождения и строительства нации «по пути в Европу», а проще говоря — ее тоталитарного сплочения на основе националистических мифов и культов и в истерии патриотизма, «нашести» и эсхатологического противостояния внешнему врагу. И вопрос о том, почему это так и неуклонно возвращается на повестку дня как политика и горизонты, отсылает к прошлому. А в прошлом становится очевидным, что идеология и движение национализма, мыслимые стержнем идентичности и самосознания нации, действительно ставшие чем-то таким и ещё большим для населения некоторых исторических регионов, глубинно и сущностно, фундаментально пронизаны антитетичностью в отношении к «русскому», во тем самым «эсхатологическим» противостоянием и конфликтом с внешним врагом, полем которого ныне стали вся страна, ее внутренняя и внешняя политика и историческая судьба, а идеей — пресловутый «евровыбор». Ведь в идее «евровыбора», означающей выбор не либерализма, а лагеря противостояния и принципа «прочь от Москвы» как концепции национальной идентичности, можно усмотреть многое, в том числе и зарубежный, американский период в истории украинского национализма с соответствующими геополитическими предпочтениями, моделями политических связей и т.д., но в основе лежит то же самое, что было в истоках — программная антитетичность в отношении к «русскому», ощущение в «русском» и России эсхатологической и экзистенциальной угрозы, сумма проистекающих из этого, определяющих самосознание и идентичность фобий, конфликтов, ментальных настроений и прочего. И становится это не только политикой внешнего конфликта и брутальной, интерсантской замешанностью в геополитическом противостоянии, но и внутренним гражданским расколом, ненавистью и враждебностью к элементам «русского» в идентичности определенных регионов и слоев населения, риторикой о внутренних врагах, нетерпимостью к оппонированию, фашистско-тоталитарными реалиями, на основе которых подавляются оппоненты, а общество и нацию пытаются выстраивать «по программе», «как учили». И невзирая на альтернативный националистическому и гораздо более умеренный настрой большинства, так всё равно неуклонно происходит, потому что националистическая идеология не развенчана в качестве фундамента самосознания, идентичности и существования нации, вместо нее не сформировано ничего иного, а лояльные ей слои населения и регионы по прежнему позиционируются как эталон национального духа, правомочные определять судьбу страны силы. И характер изменений в политике нынешнего главы государства, ясных по сути, причинам и истокам, говорят об этом внятно.

С 2017 года чуть ли не все в режиме, политике и предвыборной кампании президента Порошенко — от лозунгов и глобальных проектов до призывов к украинцам со сцены отчаянно борющегося за власть паяца ненавидеть или презирать Россию и бить политических оппонентов — говорило о том, что практика и политика гражданского раскола по идеологическому, национальному, религиозному и культурно-языковому признаку превратилась в основу национальной и патриотической идентичности, а так же в инструмент подавления оппонирования и создания тоталитарных и монолитных национальных реалий, насаждения тоталитарной модели идентичности. От Зеленского ждали движения в противоположном направлении — к либерализации и оздоровлению реалий, поиску путей диалога и консолидации, отступления от радикально националистической риторики противостояния и сосредоточения на реальных преобразованиях, но увы, словно по сценарию всё возвращается на круги своя. И трагедия страны очевидно состоит в том, что ключевые установки и векторы националистической идеологии — одноязычие, лояльность ей и культ ее героев, мифов и событий, «от Москвы в Европу», русофобия и моновариантность культурно-исторических и интеграционных связей, видятся единственно возможными критериями идентичности и горизонтами развития и политики, а гражданский раскол, война, фашизация и тоталитарность общественно-политических реалий, бесконечность внутреннего и внешнего противостояния, превращение ксенофобской вражды в нечто нормативное и перманентное — совершенно приемлемой и неотвратимой ценой, без которой подобное не насадить и идентичную нацию не создать. Ведь те же силы и слои населения, которые мнят себя олицетворением идентичности и духа нации, а саму национальную идентичность мыслят именно так и тоталитарно — как идеологическую и политическую лояльность, культурно-языковую ограниченность и тенденциозность, ксенофобию и эсхатологический конфликт с внешним врагом, подобным же тоталитарным и нетерпимым образом, опирающимся на манипуляции, общественно-политический и революционный диктат и прочее, насаждают и парадигму «евроинтеграции», ставшую для их идеологии и установок на современном этапе ключевой. Ведь «настоящий и идентичный украинец», помимо фанатичного одноязычия, традиционной русофобии, культа националистической идеологии, ее мифов и героев, нетерпимости как каким либо иным и сторонним веяниям в поле национальной культуры, отныне должен так же обязательно «хотеть в Европу и НАТО» и считать предателями и сепаратистами, врагами нации сограждан, думающих и молящихся иначе. И точно так же, как сама подобная модель идентичности, парадигма «евроинтеграции», ставшая ее структурным элементом, глубоко националистическая по истокам и сути, соответствующая сугубо секторальным установкам и приоритетам, насаждается тоталитарно и от имени патриотического, пассионарно-революционного и идентичного меньшинства, вопреки отсутствию общенационального консенсуса и откровенной химеричности, скрывая за собой лишь давно знакомые установки, конфликты и фобии. И как и в первом случае, факт раскола этим страны, потрясений и конфликтов никого не смущает, а напротив — видится приемлемой и необходимой ценой. И ни фашистский характер подобной модели идентичности и существования общества (тотальная идеологическая и политическая лояльность), ни историческая доказанность создания подобными «революционными» методами, через насильственную, в практике раскола и противостояния, перековку нации и общества в рамках единых, навязанных меньшинством установок, лишь тоталитарных реалий, не заставляет хотя бы задуматься. Увы, идея «евроинтеграции» заключает в себе лишь выбор лагеря геополитического противостояния и как таковой, призванной стать перманентной, политики противостояния, внутреннего и внешнего, в первом случае должного стать тоталитарной монолитностью и сплоченностью общества, а во втором — обещающего быть константным и служить идентичности и «сплоченности». Действительное движение к «евролиберальным» реалиям должно было бы стать политикой мультикультурализма, идеологического и мировоззренческого плюрализма, широкого и наиболее свободного диалога по наиболе важным сторонам национальной и общественно-политической жизни, обретения в этом подлинных путей национального согласия и развития. Однако, события последовательно движутся в противоположном направлении диктата, тоталитарности и фашизации, подавления оппонирования и гражданских свобод, насаждения единственно приемлемых и секторально обусловленных векторов национальной жизни, единомыслия и одноязычия, не терпящих критического взгляда установок и ключевых приоритетов. И причина этого очевидна — изначальные националистические истоки идеи и движения «евроинтеграционного выбора».

Ведь если до «евромайдановских» событий, так сказать «настоящие» и «идентичные» украинцы отождествлялись просто с говорящими по-украински последователями националистической идеологии, с лояльными диктуемым ею культурным, ценностным и политическим приоритетам, то в 2019 году, при крушении режима на выборах, к этому прибавились лояльность режиму и его политике, безоговорочная поддержка курса «от Москвы в Европу», солидаризация с милитаристскими и ксенофобскими настроениями противостояния и внешнему и внутреннему врагу и прочее. Только лояльность Порошенко и его режиму, «курсу в Европу» и всем связанным с этим аспектам внутренней и внешней политики, от ополчения на оппонентов как врагов и подавления свободы слова до раскола «в противостоянии врагу» по языковому, национальному и религиозному признаку, стали синонимом национальной «настоящности» идентичности, сопричастности национальному духу. Другими словами — национальная идентичность в ее «полноценности» стала тождественной политической лояльности и идентичности, что вместе с изначальными и давними претензиями идеологии и вдохновленного ею политического движения на державно и национально образующую роль, то есть статус «пастыря нации» и стержня ее самосознания и идентичности, фундамента ее идентичного существования, безусловно указывает на эталонно фашистскую и тоталитарную форму сознания, аналогичную многочисленным историческим примерам. Ведь то же самое — отождествление национальной полноценности и идентичности с политико-идеологической идентичностью и лояльностью, мы встречаем в практике и теории европейских фашистских режимов с их ставшей хрестоматийной «нашестью», патриотической истерией и сплоченностью на основе верности единой государственной воле, системе представлений и символов, позиционирования оппонентов как «врагов нации» и т. д. И тоже по сути — вплоть до горького сарказма — мы встречаем в советском коммунистическом тоталитаризме с его «руководящей ролью партии», идеологической секты и конгрегации, во все времена и согласно самому принципу присвоившей себе верховные политические полномочия и право формировать основу и структуру государственной власти. Все эти и подобные черты в целом имманентны политическому и идеологическому фундаментализму как исторически актуальной форме тоталитаризма 20 века. И факт, что в случае с Украиной 2019 года речь в шла лишь о значительном общественно-политическом меньшинстве, никоим образом не служит опровержением и не должен смущать — во всех известных исторических аналогах подобное меньшинство, доводя его манипуляции и инициативы до успешного результата, становилось тоталитарным и монолитно сплоченным вокруг идеологии и политической воли обществом. И в столь характерной для послевыборных событий, полуофициальной риторике о «настоящих украинцах», разделяемой националистически и идеологически мотивированными слоями от писателей и интеллигентов до политиков, служек режима и самых простых обывателей, проступала именно в основах свойственная украинскому национализму и подобным по сути тоталитарным и фашистского толка идеологиям и движениям концепция «мессианской» роли идентичного, несущего революцию и национальный прогресс, политически активного меньшинства и его права любыми доступными средствами вершить и определять общественно-политическую жизнь и историческую судьбу нации в целом. Логика в подобных случаях извечно проста — да, настоящие украинцы потерпели поражение и находятся в меньшинстве, но они непременно должны стать большинством, подчинить себе и собственным установкам статистическую социальную массу, будучи «рыцарями» ее духа, стать ее, плотности аморфных, не имеющий подлинного самосознания и воли к национальной свободе «свинопасов», поводырями и маяком в лабиринтах исторической судьбы. И вот — решения президента Зеленского, его внятно демонстрируемая лояльность установкам «настоящих», ряд иных, чуть менее заметных, нежели окончательное введение в действие языкового закона (хотя бы официальная покупка Порошенко «Прямого») говорят о том, что «настоящие украинцы», а проще говоря, фашистская в характере сознания и установок, идеологически и националистически радикальная, но пока еще находящаяся в меньшинстве масса граждан, возвращают себе инструменты полномасштабного на общенациональную жизнь и готовятся мытьем и катаньем вернуться к браздам верховной власти. Единственным справедливым и безусловно легитимным руслом противодействия этому была бы максимальная открытость общественно-политического пространства свободной дискуссии об актуалиях и вызовах жизни страны. Ведь эти граждане безусловно же имеют право заявлять их позицию в рамках закона, пытаться прийти легитимными средствами к власти и т.д., а потому — столь же правомочным и продуктивным способом противостояния им и борьбы с ним за власть были бы оппонирование и дискуссия. Однако — наверное именно по той причине, что «настоящие» и «светоносные» украинцы находятся, как и во время событий двух предыдущих «майданов» в общественном меньшинстве, легитимными средствами политической борьбы прийти к власти не могут, а достижима подобная цель только провокациями революциями, покрышками и насилием, тоталитарным и брутальным «перетягиванием одеяла» средствами пропаганды, закручивания гаек и подавления оппонентов, как преддверие очередного грядущего спектакля, якобы «либеральный» президент развернул беспрецедентную репрессивную политику в отношении к оппозиции и свободе слова.
Трагедия этой страны в общем достаточно очевидна. Сформировавшаяся культурно и исторически в ее неоднородности и региональной самобытности, полиэтничная и многообразная, она раздираема борениями и противоречиями идентичности и на основе этого цинично превращена как внутренними, так и внешними силами в полигон геополитического противостояния. А кроме того — во власти радикально настроенных так или эдак слоев населения и общественно-политических сил, демонстрирует патологическую неспособность и не готовность вступать в диалог, договариваться и искать пути общенационального согласия. Точнее — такое «согласие» ищется в запугивании и радикальном подавлении оппонентов в опоре на внешний военно-территориальный конфликт, патриотическо-идеологическую истерию и сплоченность, требования политической лояльности в качестве условия национальной полноценности и идентичности и подобное. Другими словами — через строительство общественно-политических реалий не то что не «евролиберального», а откровенно и символично тоталитарного толка. И по другому конечно же не могло быть там, подчеркнем еще раз, где парадигма «евроинтергации» лишь воплощала эволюцию, приоритеты и установки тоталитарной идеологии и модели идентичности, несла попытку их безоговорочного и фундаментального утверждения на общенациональном пространстве. И здесь, увы, мы прикасаемся к самой сути и истокам проблемы. Ведь нынешний военно-территориальный конфликт, при всем очевидно внешнем характере, как и ставший глубинным и постоянным гражданский раскол, лишь воплощают давние и фундаментальные противоречия внутреннего, культурно-национального и связанного с борениями идентичности характера.

С самого начала столетия путинский режим справедливо обвиняют в попытках влияния на украинские общественно-политические реалии, забывая при этом с такой же правдивостью подчеркнуть и осудить подобные же претензии со стороны США и ЕС, а так же глобальность подобных тенденций и средств геополитики в целом. С трагедией последних майдановских событий этот режим точно так же справедливо обвиняли в заблаговременной подготовке плана на случай именно такого развития дел, включавшего аннексию, развитие на Юго-Востоке страны сепаратистских настроений и подобное, хорошо известное всем, кто так или иначе был потоку означенных событий свидетелем. Однако, с таким же циничным ханжеством забывают признать и две других очевидных вещи — вынужденность путинского режима к подобным действиям вследствие осознанного, продуманного превращения страны националистическими силами, согласно собственным приоритетам и установкам, в поле геополитического противостояния, а так же радикальный характер внутри общественных и гражданских противоречий, спродуцированных этими силами и послуживших для означенных манипуляций основой. Ведь курс «от России в НАТО и ЕС» вступил в ход и был превращен в программную политику с первыми месяцами независимости, задолго до событий даже первого Майдана, ставших лишь внятным свидетельством утверждения этой политики на общенациональном уровне, а идеологически выработан в качестве таковой был задолго даже до распада СССР, на основе глубинных и ментальных установок националистической идеологии и сформированного ею национального сознания. Ведь происходило это одновременно с изначальным, с самых первых месяцев независимости курсом на общенациональное и неуклонное насаждение националистической, тоталитарной по сути модели идентичности, критериями и основой которой являются идеологическая лояльность, программная ограниченность на культурно-языковом, национальном и мировоззренческом уровне. И именно поэтому, даже при «отвоевании» в 90-е и нулевые общественным большинством главных векторов внешней и внутренней политики, политика просветительская и культурно-национальная оставалась вотчиной национализма, который, как повелось еще с советских времен, сохранял тотальный контроль над ее институтами — потому что нация может, должна и имеет право быть идентичной только так, как видит и диктует это известная, издавна постулируемая сутью ее духа, самосознания и идентичности идеология. И утверждение подобной ограниченной, тоталитарной и сугубо секторальной, враждебной многообразию нации модели идентичности именно на всеобщем уровне, как единственно приемлемой, при всей продуцируемой этим и трагически показавшей себя невозможности сосуществования в рамках единой страны культурно, национально и идеологически «разного» (основной принцип либерализма), неуклонно и с самых первых дней независимости проводится как политика, в том числе — через горнило «евроинтеграционных» потрясений. Ведь две этих основных и глобальных, определивших судьбу страны в постсоветский период тенденции — общенациональное насаждение националистической, тоталитарной модели идентичности и откровенное антироссийское позиционирование страны во внутреннем и геополитическом аспекте, были впрямую провозглашены и утверждены как проект и политика вместе с событиями первого майдана, что конечно же не могло не привести к ответным и радикальным мерам. Ведь откровенная, националистически обусловленная и продиктованная, обоснованная ключевыми установками и особенностями националистического сознания, антироссийская политика интеграции в ЕС и НАТО, вымертвления альтернативной идентичности и культурной самобытности многих регионов и широких слоев населения, была впрямую провозглашена как основное русло украинской революции и событий первого Майдана, что не могло не привести к ответным мерам и не превратить страну в полигон геополитического противостояния, одну из сторон которого, согласно собственным установкам и приоритетам, внятно принимал националистический режим. Ведь по очевидным и объективным причинам, вся «евролиберальная ориентированность» вылилась еще в период после первого майдана лишь в передел собственности, интенсивное и отдающее панической поспешностью сближение с НАТО и общенациональное насаждение националистической идеологии и основанной на ее культе модели идентичности, то есть к тенденциям откровенно националистического и «антирусского» толка, а потому — суть событий и тенденций второго майдана могла быть и по факту являлась вполне ясной. И пусть путинская пропаганда времен событий преувеличивала фактический масштаб культурно-национального притеснения на Украине, как и в аналогичном примере с гитлеровской антипольской риторикой в преддверии ВМВ — явления имели место, тенденции и угрозы были несомненны, ибо показали себя во все предыдущие годы, а дальнейшее развитие событий лишь доказало их, ибо в современной Укранне, как она выстраивается в плане культурно-национальной и внешней политики, для значительных гражданских анклавов и регионов полноценного места и возможности продуктивного и равноправного сосуществования очевидно не оставлено. Граждане должны быть лояльны стране — при условии ее лояльности их основополагающим правам и свободам. Однако — они безусловно не должны быть лояльны агрессивно-радикальному националистическому меньшинству, тоталитарному и фашистскому по характеру установок и сознания, программно отождествляющему благо страны и нации с собственными целями и приоритетами. Ведь очевидно из всей логики и канвы «евроинтеграционных» событий, что они и вдохновляющая их парадигма лишь воплощают националистическую модель идентичности и изначально вышедшую как проект политику ее беспрекословного общенационального насаждения, а так же утверждения ключевых для идеологии национализма установок и геополитических векторов, представлений о нации, путях ее развития и т. д. И естественно, что в соответствии с тоталитарной сутью этой модели идентичности, воплощающая и насаждающая ее политика могла сформировать лишь тоталитарные, зиждущиеся на подавлении диалога и оппонентов, практике внутреннего гражданского раскола, «закручивании гаек» и удушении свободы слова, вымертвлении культурно-национальной самобытности гражданских анклавов реалии. Другими словами — в парадигме, реалиях и событиях «евроинтеграции», судьба и политика страны оказались заложниками установок и приоритетов националистической идеологии, извечно мыслящей себя стержнем, фундаментом идентичности, самосознания и самого существования нации, ее прихода к общенациональной гегемонии. Оттого-то оппонирование и диалог, свобода общенациональной дискуссии, критический взгляд на реалии, определяющие их и затрагивающие общую судьбу страны установки, оказались программно искореняемыми там, где согласно всей логике вещей и лозунгов должны были последовательно утверждаться. Ведь там, где основой идентичности мыслится сумма исторически сложившихся фобий и установок, строго определенных геополитических и культурно-исторических приоритетов, одноязычие и тотальное единомыслие, идеологическая и политическая лояльность, ничему «иному» места в принципе нет. С первых дней независимости радикально националистическое в его сознании, идеологии, установках и приоритетах меньшинство, как и предписывают ключевые установки оного, шло к последовательной гегемонии на общенациональном уровне, считая себя олицетворением сути, духа и идентичности украинской нации, а «евроинтеграционная» политика и парадигма стали одновременно лишь воплощением этих процессов и их фундаментом. Ибо нация должна думать, ощущать и сознавать себя. жить и развиваться лишь так, как видят это они и движущая ими полторы сотни лет идеология. И в конце концов судьба страны и нации оказывается заложницей установок и приоритетов определенной идеологии, мыслимой в качестве основы идентичности нации, исторически движимого этой идеологией общественно-политического меньшинства, которое, сообразно историческим аналогам, очевидно преследует целью превратиться в тоталитарное и сплоченное, выпестованное манипуляциями большинство. Очевидная трагедия состоит в том, что на общенациональном уровне навязывается тоталитарная, идеологичная в истоках и ограниченная модель идентичности, которая в равной мере делает невозможным как строительство современной, политической по характеру и приверженной принципам либерализма нации, так и сосуществование в рамках единого национального дома культурно, национально и идеологически «разного». Очевидные причины и истоки трагических потрясений постсоветского периода украинской истории заключены не просто в борениях идентичности и сложившейся в течение многих веков культурно-национальной неоднородности страны, а в том, что пути к согласию, совместному существованию и развитию программно не ищутся и отдаляются, но в качестве общенациональной и единственно возможной навязывается модель идентичности, по сути и характеру тоталитарная, удовлетворяющая лишь приоритетам и установкам узких слоев населения, в концов становящаяся расколом, внутренним и внешним противостоянием, превращением в поле этого реальных политических и исторических событий. И конечно, катализирующим означенные процессы фактором является актуальная историческая эволюция идеологии национализма, сращение этой идеологии и сформированной ею модели идентичности с политикой и парадигмой «евровыбора», превращение этой политики, то есть реалий геополитического и исторического, гражданского и внешнего противостояния, одновременно в воплощение и общенациональное насаждение одного и другого. Вся политика постсоветского периода истории Украины — это не просто борения идентичности, а фактическая и многосторонняя борьба за общенациональную гегемонию националистически настроенных регионов и общественно-политических слоев населения с их идеологией, ментальностью и сознанием, внутренними и внешними приоритетами, ключевыми установками и т. д. И поскольку речь идет о меньшинстве, мнящем себя олицетворением сути и идентичности нации, норовящем стать большинством или «пастырски» вести его и навязывать ему, то есть стране и обществу в целом собственную волю, подобная борьба, процессы обретения и удержания власти, обычно происходят революционными методами насилия, площадных провокаций и манипуляций, террора или довления подконтрольных спецслужб и силовиков (впоследствии), тоталитарной общественно-политической практикой, в обоснование и оправдание которой, с хрестоматийным цинизмом используются тщательно поддерживаемый и разогреваемый конфликт. Автор убежден, что корни и причины трагических потрясений постсоветского периода украинской истории связаны с тоталитарностью и националистическим характером модели идентичности, которая последовательно и неутомимо навязывается на общенациональном уровне, мыслится единственно приемлемой, очевидно раскалывает страну и делает невозможным строительство политической и действительно либеральной нации, сосуществование в ее пространстве культурно и идеологически разного. А кроме того — в отсутствии реальных процессов поиска той модели идентичности и общественно-политического развития, которая позволила бы консолидировать общество по настоящему и созидательно, а не репрессивными мерами и патриотической истерией, тоталитарной монолитностью и сплоченностью, вымертвлением оппонирования и культурной самобытности его частей, концепцией его патриотической и идентичной переплавки под единые и ограниченные стандарты. Автору представляется, что как и во многих иных аналогичных исторических примерах, путь к спасению и развитию лежит через жесткий и программный отказ от заострения любого рода идеологических и национальных дилемм, неотвратимо ведущих к лагерям геополитического противостояния и превращающих страну и общество в его полигон, сосредоточении на дилеммах и горизонтах тех социальных и экономических, в русле либерализма и экзистенциально-гуманистических ценностей преобразований, которые соотносятся ныне с понятием «европейской цивилизации» и были вознесены на лозунги известных событий. Любое дальнейшее муссирование «национальных» вопросов и дилемм, связанных с центральной дилеммой «ассимиляции» или «идентичности» и строго выверенных критериев», вместо строительства политической и либеральной, полиэтничной, открытой диалогу и мультикультурализму нации, приведет к окончательному становлению фашистского общественно-политического режима, движению в трагическое прошлое Европы, а не ее настоящее, погружению в средневековую пещерность и архаику, ксенофобию и противостояние, грозящие стать фундаментальными и чуть ли не вечными. Автору кажется, что национальный вопрос должен уйти с повестки дня, уступив дорогу множественным и подлинно серьезным, обращающим к практике строительства дилеммам социального и гуманистического плана. Ведь страшно, что якобы выступающих под знаменами евролиберализма людей, более всего волнует вопрос идеологического единомыслия и одноязычия, но не трагические и предстоящие глазам факты повальной коррумпированности страны и страданий бедности трудящихся или уже отработавших целую жизнь людей, подчас сопоставимые с геноцидом собственного народа и истинным фашизмом, а так же раскола, кровавого конфликта, гибели сограждан и прочее. Средневековая архаика дилемм, на самом деле поднимаемых и разрешаемых под лозунгами евролиберального выбора, насаждаемой под ними модели национальной идентичности, подчас попросту не может не шокировать и не возмущать. Трагедия этой страны в том, что в качестве общенациональной и единственно возможной, путем насилия, провокаций и диктата радикально настроенного меньшинства, в ней насаждается тоталитарная, идеологичная и этничная модель идентичности, неприемлемая для де факто политического и культурно неоднородного характера нации, что привело страну к расколу, утрате территорий и весьма тревожащим перспективам. А еще — в превращении в инструмент и основу, олицетворение означенного процесса парадигмы и политики «евроинтеграции», то есть программной замешанности страны и общества в геополитическом противостоянии. Ведь ценой превращения исторической судьбы, внутренней и внешней политики нации в заложников установок, фобий и приоритетов националистической идеологии, являются именно утрата территорий, дошедший до военного конфликта гражданский раскол, связанные с этим и глубоко негативные процессы общественной жизни (поиск внутренних врагов, радикальность настроений, истерия политической и патриотической лояльности и прочее). Трагедией является роль националистической идеологии в отношении к самосознанию, идентичности и общественно-политической жизни нации — фактическая, издавна постулируемая и тщательно выстраиваемая ныне, даже при избрании якобы либерального главы государства дающая о себе знать. Ведь наметившиеся с последними решениями президента Зеленского тенденции, очевидно говорят о грозящем полномасштабно возобновиться движении к фашизации, тоталитарности и радикально националистической политике внутреннего и внешнего противостояния, а не о так взлелеянной в надеждах и мечтах нормализации и либерализации. Безусловно, трагедией является как таковая атмосфера радикального конфликта и противостояния, гегемонии над оппонентом, бесконечных попыток его подавления, а не поиска путей к диалогу и достижению согласия. Ведь разрешение ключевых дилемм настоящего — Крым, конфликт с ОРДЛО, культурно-национальная политика, парадигмы интеграционных связей и векторы внутреннего и внешнего развития, может быть найдено только в наиболее широком, свободном и открытом общественном диалоге, а таковой программно упреждается и искореняется репрессивными мерами и патриотической истерией в самой его возможности. И понятно почему, ведь насаждаемая модель идентичности, общественно-политического и национального развития, в ее сути и истоках глубоко тоталитарна и исключает диалог, критичность и какую-либо поливариантность, требует прийти к общенациональной гегемонии именно вопреки принципу диалога, оппонирования и достижения согласия, в программном подавлении оппонентов как внутренних врагов, предателей, национально неполноценных, «балласта советского прошлого» и т. д. («только так и не иначе», «чемодан-вокзал»). И в абсурдном противоречии лозунгам, с пафосом «света», «прогресса» и «абсолютной правоты», якобы справедливого превосходства над оппонентами и лишения их голоса и прав, созидается хрестоматийно тоталитарная и фашистская реальность. И не остается ничего иного, как видеть причины и истоки событий в тоталитарном характере сознания и идеологии, которые прочно и неуклонно отождествляются с национальной идентичностью, в пронизывающих таковые противоречиях, которые лишь выливаются в пространство реальных политических и исторических событий. Подавление оппонентов и насильственное навязыванием им собственных целей и приоритетов, остается в этой стране единственным принципом решения внутренних конфликтов и противоречий, причем даже в том случае, если оппонентов, радикальных и умеренных, большинство. И причины этого только в тоталитарности сознания, установок и идеологии, принципов и модели идентичности. Увы — «евроинтеграционный выбор» является лишь откровенной, националистической в сути и истоках химерой, политикой и парадигмой, которая выступает эволюцией националистической идеологии и осуществлением ее ключевых приоритетов и установок, сущностно срослась со сформированной этой идеологией моделью идентичности и одновременно выступает инструментом общенационального насаждения таковой. Собственно либерализм в практике «евроинтеграционной» политики и парадигмы, невозможно обнаружить наверное даже с линзой, она представляет собой нечто противоположное, вопрос стоит лишь о уровне фашизации и тоталитарности общественно-политического режима и определяющих тот сил. И наверное, в подтверждение этому, как свидетельство не то что неспособности, а попросту нежелания слушать оппонентов и вступать с ними в диалог, либеральный президент Зеленский, подчиняясь довлению всегда готовых к услугам силовиков и радикально националистических слоев, закрывает сеть оппозиционных каналов, а после, словно в напоминание — попробуйте только слишком и неугодно нам рот раскрыть, на несколько дней отключают вещание на обновленном канале, самостоятельном и ином по структуре субъекте хозяйствования и медийной деятельности. Эта страна, при всем трагизме событий последних семи лет, все же видимо еще не достаточно пережила, чтобы научиться слушать оппонентов, либо же опасность, что это случится, слишком сильна и ощутима, и потому — недопустима в строительстве «евролиберальных» реалий. Опомнитесь, клоуны — ни либерализму, ни созидаемой на его основе, прочной и открытой развитию системе, как и вообще нравственно подлинным социально-политическим целям, диалог и оппонирование, открытая общественная дискуссия, каких бы тем и вопросов не касались, в принципе не могут угрожать и быть враждебными. Подобное ощущается и немедленно пускается в ход в качестве ярлыков и законов лишь там, где происходит становление фашистских реалий и тоталитарными средствами, вопреки общественным процессам и противоречиям, пытаются утвердить гегемонию чего-то «одного», запугать или подавить оппонентов, создать подобным образом тоталитарную монолитность и сплоченность общества. Лишь там, где пытаются сформировать лояльную политическому режиму и «идентичному», активному и идеологически мотивированному меньшинству социальную массу, насаждают тоталитарные, не допускающие критического взгляда и несогласия установки и реалии. Свобода диалога, оппонирования и общественной дискуссии по наиболее актуальным и ключевым дилеммам, не может быть чем-то опасным и враждебным ни для развития и подлинного единства общества (напротив, она таковое и созидает), ни вообще для чего то в нравственном, социально-политическом и ценностном отношении подлинного. Подобными ярлыками всегда пытаются оправдать и замаскировать себя, обосновать собственные манипуляции, реалии фашистского и тоталитарного толка. Враждебной и опасной такая свобода становится лишь там, где насаждаются тоталитарные установки и выстраиваются тоталитарные, фашистские общественно-политические реалии. Там, где становится воспрещенным сказать слово против или критически взглянуть на официально насаждаемые социально-политические представления и ярлыки, речь идет о фашизме. И закрытие рта оппозиционным СМИ ныне, откровенное как преследование и брутальное по методам, насколько дурно не выглядели бы оппоненты в глазах патриотичной массы, достаточно внятно говорит о истинной сути «майдановского» и «евроинтеграционного» режима даже в самом мягком и умеренном варианте оного. Тоталитарная гегемония в общественном пространстве культурно, национально, политически и идеологически одного, имеет отношение к «Европе» и «свободе» быть может только в том значении, которое придавалось этим словам почти сто лет назад. Там, где строят либерализм, а не радикально националистического толка фашизм, не затыкают ртов, используя хрестоматийные методы, не превращают оппонентов в предателей и внутренних врагов, не натравливают граждан друг на друга по причине иноязычия, культурной и религиозной самобытности, политической и идеологической нелояльности. Так во все времена выглядит лишь одно - фашизм. Люди во времена оные оказались охваченными пророссийскими и сепаратистскими настроениями лишь потому, что ясно видели и понимали, чем грозит стать евролиберальная и майдановская Украина. И весь ход дальнейших событий и процессов доказал, показал воочию, что предчувствия их не обманули и места для их прав и свобод, справедливых приоритетов и веками складывавшихся культурно-исторических связей, лояльности им государства и страны не осталось.

Так что же будет?

Что будет с нацией, находящейся во власти химер, не желающей вступать в свободный, открытый внутренний диалог и находить в нем подлинные пути развития, не способной критически глядеть на прошлое, настоящее и любимые иллюзии? Что будет с нацией, актуальные в настоящем и выводимые из поля критики векторы и парадигмы развития которой очевидно неприемлемы, привели к катастрофе и продолжат вести к чему-то ещё худшему? Что будет со страной, которой предлагается стать тоталитарной и существовать в состоянии того перманентного внутреннего и внешнего конфликта, который обоснован в насаждаемой в ее пространстве модели самосознания и идентичности? Ведь от поиска путей к разрешению ситуации и определяющих ее конфликтов, выработки продуктивной, устойчивой, огражденной от внутреннего и внешнего противостояния модели национального существования отказываются и во многом — именно по указанным причинам. Что будет со страной и нацией, которым в качестве якобы единственно возможных горизонтов исторической судьбы и модели существования навязываются вечное, внешнее и внутреннее противостояние, тоталитарность сознания и реалий, продуманно распаляемые состояния ксенофобской ненависти и вражды, в том числе — в отношениях гражданских анклавов, но неспособных при этом ни критически взглянуть на реалии и расстаться с химерами, ни обнаружить и внятно обозначить какие-то иные, ведущие к стабильности и единению, самобытные принципы развития? Путь к спасению и решению ситуации лежит конечно через общественный диалог, предельную открытость общества и его критичность к собственным установкам и реалиям, «священным идолам и коровам», но именно это как раз по понятным причинам невозможно и последовательно упреждается, а вместо этого неуклонно утверждаются раскол, тоталитарность, фашизация и манипуляции силовиков и радикалов, ультранационалистическая политика и превращение оппонентов во «внутренних врагов». И общественно-политическая система, даже подкреплённая внятным, умеренно-либеральным во всех ключевых отношениях волеизъявлением большинства, лишь демонстрирует неспособность защитить себя от манипуляций и влияния радикалов, их установок, настроений, приоритетов, идеологии и эт цетера…

Так что же всё-таки будет, друзья?..