Манада

За Скалистыми горами уходило на покой уставшее светило. Оно окрасило вершины гор, окаймляющих с запада Великие равнины, в жаркие цвета терракоты. Стих ветер, приникли к земле травы – бескрайняя прерия Техаса готовилась принять её величество ночь в свои объятья. Тишина и безмятежность накрыли равнину. Время словно остановилось: зависли облака, заснули птицы. Ни ветерка. Прощальные лучи солнца погладили засыпающие травы, скользнули по дальней гребенке темных елей, поиграли с облачком, принарядив его в нежно-розовое, и… пропали. Один лишь белоголовый орлан долго-долго парил в небе, то ли высматривая что-то среди трав, то ли прощаясь. Сделав круг, он опустился на верхушку одинокой секвойи и там замер. Ничто не нарушало вечернюю тишину. Наступил тот час, когда природа и все живое в ней как бы растворились друг в друге, объединились, чтобы согласно принять ночной зов и погрузиться в него. Вот напоследок подала голос полусонная птаха, ей никто не отозвался. Затихла и она. 

Внезапно от дальнего края предгорного плато легким порывом ветра донесло неясный шум.  Нет, послышалось. Через некоторое время шум повторился и стал нарастать всплесками. Они шли один за другим определенной чередой, накатывая волной распадающихся звуков. Орлан покинул дерево, покружил над ним и полетел в сторону гор. За дальним холмом поднялась пыль, шум усилился, и в сгущающихся сумерках постепенно стали проявляться силуэты. Донесся приглушенный топот, чуткое ухо уловило ржание. Мустанги? Топот становился все дробней, все отчетливей. Уже можно было различить масть каждого из животных и гривастые шеи, выгнутые в капризном своенравии. Тонкие породистые ноги упруго били копытами и в клочья рвали тишину. Стелились под ноги гордым животным высокие травы. Переливались, падали и вздымались волны качающихся грив – вороных, белых, гнедых, саврасых. Манада! По притихшей прерии стремительно и звонко неслась манада - табун кобылиц, увлекаемых вороным жеребцом с всадником в седле!

Всадник… нет, всадница! На коне, скачущем впереди табуна, сидела всадница в ковбойской шляпе, сбитой на спину, в длинных кальсоньерос с пуговицами по бокам, в синем серапе. Плащ покрывал круп коня и слегка парусил за её спиной, придавая движению стремительный образ. Она уверенно сидела в седле. Рыжие пряди ее кудрей выбились из-под шляпы и летели по воле встречного ветра. Вороной послушно скакал навстречу закату, словно зная невидимую дорогу среди трав. Его черная шерсть отливала атласом, тонкие ноздри нервно вздрагивали.
-  Вперед, Моро! – отрывистая команда всадницы растаяла в трехтактной дроби копыт. Девушка отбросила кудрявую прядь за плечи и придавила локтем на поясе кобуру с кольтом сорок пятого калибра, - дом уже близко. Вперед! Вперед! Хэй!

Она оглянулась. Мустангер Дикий Билл и трое рейнджеров надежно охраняли табун с боков. Крис Батлер, Крошка Барт и Бедовый Кит должны были замыкать перегон и ехали позади табуна. Они были надежные ковбои, их нанимал еще папа. Но в последний раз они мелькнули за табуном, когда отъехали мили две от ранчо Хромой Собаки. С тех пор, а уже прошло больше двух часов стремительной скачки, они не показывались. «Все ли в порядке», - тревожная мысль мелькнула по краю сознания, но ее перебила другая, жесткая и горькая.
- Я отомщу за Лулу, - проговорила девушка, ее голос прервался, - и Желтый Джек, этот грязный шакал, этот шелудивый койот поправится на девять граммов! Вперед, Моро! На ранчо Хромая Собака не встретят больше рассвет, не будь я Эванс О’Нилл! Желтый Джек! – крикнула она в ветер, улетающий назад, - ты не увидишь больше, как падают желтые листья, ты не услышишь топота своего мустанга, и на твоем лживом языке уже растаяла последняя капля пульке! Вперед, Моро! Мы отомстим за нашу крошку Лулу, не будь я Эванс О’Нилл. 
Всадница тяжело вздохнула, представив, как беленькая Лулу с черной звездочкой во лбу бежала к ней, подняв голову, и весело ржала. Она игриво фыркала, била правым передним копытом, круто изогнув шею, и косила в ее сторону карим глазом. «Оставить бедную кобылку в колючих зарослях чапа придет в голову только последнему идиоту! Там всегда по ночам воют койоты. Но я-то, я-то! Говорил ведь папа, чтобы не брала на работу этого Джека? Говорил. Говорил, что за ним тянутся темные хвосты, что он подл и ненадежен? Говорил».

-  Я больше не буду, - стиснув зубы, проговорила девушка, - прости, папа, твою самонадеянную упрямицу. Ты был прав. Ты всегда прав. Я вернулась, - и совсем по-детски опять добавила, - я больше не буду. – Она твердила эти слова, как молитву, всю долгую дорогу от ранчо Хромой собаки, смиряя гордость, ломая волю, - а Желтый Джек потолстеет на девять граммов, - упрямо повторила всадница и добавила сквозь зубы, всхлипнув, - шак-кал. Вперед, Моро! Мы – дома.

Табун промчался, оставив после себя неуловимое ощущение присутствия. Еще некоторое время слышался отдаленный топот, ржание, возгласы рейнджеров. Пыль недолго повисела в воздухе и к ночи незаметно улеглась. Скрылось солнце и сняло с прерии горячую терракоту. Вновь пришла зыбкая, недолгая тишина. Надвигалась ночь со своей жизнью и звуками.

Но… откуда несся табун норовистых животных? Он пролетел словно краткий музыкальный момент, оставив после себя тревогу, распахнутое трепещущее сердце и нарастающее волнение, как после первых звуков увертюры. Куда он мчался? Кто ждал в конце утомительного пути ту всадницу с рассыпавшимися по спине кудрявыми прядями, напоминавшими пламя? Редкие порывы ветра принесли лишь несколько фраз. Наверное, для нее нет ничего прекраснее на свете техасской прерии, убегающей под ноги коня, и встречного ветра, расчесывающего ее буйные ирландские кудри. Наверное, она любит волю и простор до горизонта, когда, словно в калейдоскопе, меняются пейзажи, а в конце пути тебя ждут и любят. А, может быть, она представила, как отец, хлебнув домашнего эля после скромного ужина, напевает хриплым саундом, наигрывая на стареньком банджо, и ожидает свою неугомонную дочь?

Скалистые горы скрыли солнце, и на прерию опустилась ночь. Впереди замелькали редкие огни, заскрипели ворота корраля. Ковбои с зажженными фонарями водили по кругу разгоряченных лошадей. На пороге показался высокий седой старик. Девушка подошла к ступеням, остановилась и так стояла, безвольно опустив руки, не в силах произнести ни слова. Старик сошел со ступеней, вздохнул и обнял свою беспокойную дочь, мятежную принцессу Рио-Гранде, живущую в дикие времена по законам кольта.