Снег

Несбывшееся

  Снег. Он завораживает не просто белизной, а какой-то холодной, первозданной красотой, уводящей в самое сердце тихой, снежной сказки. А если вглядеться в солнечный блик на ладони, прищурившись, можно увидеть целую вселенную: не просто цвета радуги, а само сияние драгоценных камней, рожденное из ничего. Только детская душа способна разглядеть в простых явлениях жизни эту абсолютную чистоту.

  Испытывая странное и необъяснимое чувство, которое охватывало её всякий раз при виде чистого, нетронутого снега, покрывающего всё вокруг холодным и вместе с тем живым саваном, Анна Сергеевна часто, с тихим и болезненным упреком самой себе, вспоминала тот период своей ранней юности, почти детства, когда в её жизни появился и так же бесследно исчез Леонид. Вспоминала она его не с той легкомысленной нежностью, с какой принято вспоминать школьные увлечения, а с глубоким, неутолённым и потому вечно живым чувством, в котором, как она теперь понимала, заключалась вся невысказанная правда её первой, самой чистой любви.

  Леонид, сын инженера с соседней улицы, был мальчиком некрасивым, если рассматривать черты его лица с точки зрения принятого идеала. Но уже тогда, в те далёкие годы, Анна Сергеевна ощущала, что притягательность человека заключается не в правильности линий, а в чём-то ином, гораздо более важном и неуловимом. В его лице, широком и скуластом, была сила и простота, а в серых, необыкновенно светлых глазах таилось выражение такой искренней, почти детской прямоты и внутренней твёрдости, что невольно привлекало к нему и вместе с тем пугало. Его взгляд и алая краска смущения, заливавшая щеки, когда они оказывались рядом, — кричали ей обо всём. О том, чего еще не было, но уже висело между ними, густое и сладкое, как предгрозовой воздух.  Он был коренаст, строен и силён, ростом немного ниже её, и это обстоятельство, этот незначительный физический недостаток, почему-то мучительно оскорблял её девичье самолюбие, представляясь непреодолимым барьером для того смутного чувства близости, которое она к нему испытывала. Она чувствовала в нём ту самую нравственную опору, тот стержень, на который, как ей  представлялось, должна опираться жизнь женщины, но опереться на который она — гордая, запутанная в своих противоречиях девочка — не решалась и даже боялась, как боятся чего-то слишком большого и настоящего.

  Летом детвора разъезжалась по дачам и двор пустел, жалобно скрипя одинокими качелями. Они покачиваясь на ветру, будто тосковали, и звали вернуться и огласить округу весёлым детским смехом. Но зимой общий двор, пустынный и унылый летом, преображался. Он наполнялся криком, смехом, визгом полозьев и звоном ледяных корок, откалывающихся от валенок. Была та особенная, ни с чем не сравнимая радость возвращения домой с окоченевшими от снега ресницами, с варежками, превратившимися в ледяные комья, с чувством здоровой усталости во всех членах. И была игра — вечная, первобытная игра мальчиков и девочек, с бегством, поимкой, снежками и падением в глубокие, мягкие сугробы, откуда вылезали, отряхиваясь и хохоча. Леонид никогда не участвовал в этой грубоватой возне, когда дело касалось её. Он стоял в стороне, и его внимательный, спокойный взгляд, полный какого-то понимания и тихой радости, тяготил её больше, чем самые дерзкие толчки других мальчишек. Этот взгляд одновременно и притягивал, и отталкивал её. Она чувствовала, что он видит её насквозь, видит все её мелкие девичьи хитрости, капризы и напускную холодность, и от этого ей становилось неловко и жутко. Ей хотелось одновременно убежать подальше и тут же вернуться и убедиться что взгляд всё тот же и всё так же обращён к ней и что не исчезло это немое вопрошание, этот тихий восторг. Её трепетная внутренняя беззащитность, казалось, стремилась к нему, помимо её воли. В ней, с её сложной, рефлексирующей натурой, уже тогда просыпалась женщина, жаждущая и страшащаяся настоящей близости, а в нём — мужчина, спокойно и уверенно предлагающий эту близость, но не смеющий, в силу своей врождённой честности и уважения к её свободе, навязать её. Но они так ни разу и не соприкоснулись даже кончиками пальцев. Виной тому была её постоянная внутренняя отстранённость от окружающих, даже среди близко знакомых людей, которая чувствовалась и вызывала робость у желающих сблизиться.

  Вспоминая теперь ту эпоху, Анна Сергеевна ясно видела, как её собственный характер, её ложный стыд и болезненная гордость, возведённые ею же самой в принцип, последовательно разрушали то счастье, которое само просилось ей в руки. Она помнила, как, завидев его фигуру под окном, нарочито грубо хлопала форточкой, чтобы потом, украдкой, долго смотреть в щель между шторами, болея душой от того, что он всё стоит и смотрит в её тёмное окно. Её противоречивая и независимая натура всегда толкала её поступать наоборот, словно она боялась уронить себя, как фарфоровую куклу, сделав неверный шаг, который унизил бы её в её же глазах. Она не была готова понять и принять эту первую целомудренную влюбленность. И отвергала не только его, но и само его имя Леонид. Она находила его имя напыщенным и смешным, и эта детская, нелепая неприязнь переросла потом, на протяжении всей её жизни, в иррациональное, непобедимое отвращение ко всем носителям этого имени, как будто в нём одном заключалась вся вина за её тогдашнюю ошибку. Даже много лет спустя, когда её взрослая дочь, не подозревая ни о чём, хотела назвать своего первенца Леонидом, Анна Сергеевна воспротивилась этому с такой страстной, почти неистовой силой, что семья уступила, и мальчика назвали Николаем. Она не могла объяснить этого ни себе, ни другим, да и не пыталась, ибо понимала всю неразумность такого чувства, но поделать с собой ничего не могла — так глубоко и болезненно вросло в её душу это давнее, неразрешённое чувство. Странная логика женщин — непредсказуемая и необъяснимая даже для них самих.

  Кульминацией же всего, тем роковым моментом, который навсегда определил течение их обоих жизней в разные стороны, был его визит к ней домой. Он пришёл без предупреждения, стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу от волнения, но глядя на неё тем самым прямым, честным взглядом.
— Я записался в секцию, — сказал он твёрдо, без обычных для его лет запинок. — Санный спорт. Это серьёзно. Пойдёшь со мной? Вместе заниматься.
И в этом простом, наивном предложении, в этом слове «вместе» заключалась, как она теперь понимала, вся его любовь, всё предложение его жизни, вся его верная и сильная душа. Это «вместе» отозвалось в ней такой сладкой дрожью! Но тогда, в тот миг, в ней вскипела вся её гордыня, весь её страх перед этим простым и ясным чувством, которое так непохоже было на вычитанные в романах туманные идеалы. Она нашла какую-то нелепую, оскорбительную отговорку и отказалась. Отказалась холодно, решительно, видя, как свет в его глазах медленно гаснет, как смуглые щёки покрываются мертвенной бледностью. Она подписала приговор не ему, а себе самой, своему будущему счастью, и в глубине души, вероятно, знала это даже тогда.

  Потом они выросли. Двор опустел для них. Мимолётные встречи в школе стали редки и исполнены молчаливого, тягостного взаимного понимания всего того, что было и чего уже не будет. Они лишь бросали быстрые взгляды друг на друга и тут же отворачивались, будто боясь быть пойманными.
  А потом и вовсе разъехались по разным районам огромного города, который легко поглощает человеческие судьбы, не оставляя следов. Они никогда больше не виделись. Жизнь затягивала в свой круговорот, наслаивая крутые виражи, и воспоминания о первом трепетном чувстве уходили куда-то в самую глубь души, туда, куда не было доступа никому. И теперь, глядя из окна своей уютной, благоустроенной, но такой пустой в своей правильности гостиной на падающий крупными хлопьями снег, Анна Сергеевна, женщина немолодая, многое в жизни понявшая и многое утратившая, с тихой и безнадёжной ясностью сознавала, что самое главное, самое настоящее и чистое чувство в её жизни так и осталось там, в том далёком дворе, засыпанном таким же белым, девственным снегом. Оно осталось с тем мальчиком, которого она не смогла и не захотела понять, и имя которому — Леонид — она так и не решилась произнести вслух, кроме как в самые одинокие мгновения своей жизни, обращаясь к метели за окном шёпотом, полным неизбывной тоски и позднего, бесплодного раскаяния, будто звала:
— Лёвушка...