Эпидерсия

Рассказ

Все совпадения имен и событий – случайны.


1.


Когда на тебе одна деталь гардероба, подходить к этому надо ответственно и в высшей степени внимательно. Эту тонкость вбил в голову Сашки Звягина еще в курсантские годы закадычный друг на все времена Юрка Берг, когда в самоволках осваивали гендерные премудрости в общежитии медицинского училища. Будущие сестрички в розовеньких халатиках и в чепчиках с крылышками незаметно и нежно сводили с ума будущих офицеров. Сашка не пропускал мимо ушей советы друга: на нем  с мая по октябрь, будь то самоволки или редкие законные увольнения, жарко пылали оранжевые шорты, спрятанные в дупле старой липы за оградой училища. От него за версту несло первородным грехом и авантюрой, благодаря прадеду французу, заблудившемуся в каком-то колене их рода лютой русской зимой тысяча восемьсот двенадцатого года.

Парк, по которому прогуливались юные соблазнительницы, располагался в аккурат между двумя училищами. Кто-то из курсантов считал сие насмешкой рока, кто-то – внеочередным законом подлости, кто-то – подарком судьбы. «Происки местной аптечной мафии это», - хмуро выдавил заключение Сашка Звягин на третьем курсе, когда просил у командира части отпуск на свадьбу. «Н-надо», - нехотя и коротко пояснил он, глядя в сторону. «Понятно», - вздохнул командир. «По залёту», -  курсанты сочувственно кивали и оттаптывали каблуки на Сашкиной свадьбе.
Особенная смуглость его лица в сочетании с пронзительной синевой глаз, неукротимым темпераментом и буйной кудрявостью, которую поджала курсантская стрижка, наводили на мысль о любвеобильности великого русского эфиопа, также оставившего свое семя в роду Звягиных, и заставляли внимательнее приглядываться к курсанту в надежде отыскать в нем следы поэтической гениальности. Надежды не оправдывались даже на уровне курсантской стенгазеты. Знакомясь, представлялся он просто: homo sapiens; проживаю с краешку галактики Млечный Путь, в Солнечной системе, на планета Земля в доме у дороги, последним уточнением кивая на М.Басё, томик которого часто носил с собой и при случае использовал точные, краткие японские хайку. Ценил лаконизм и не терпел треп. 


К темпераменту, глазам и кудрям курсанта, в дальнейшем - офицера Звягина прилагались сто шестьдесят семь с половиной сантиметров неотразимого мужского обаяния, крупная голова на красиво развитом торсе и мягкий баритон, который словно обволакивал, словно заворачивал в шелковый кокон, позволяя забыть о невысоком росте. Надо заметить, что у Александра было два голоса: убедительный со сталью командирский – для подчиненных и теплый, бархатный – для дам от шестнадцати и выше. Любознательность, присущая харизматичному мужчине, заставляла его смотреть на представительниц слабого пола, как на инопланетянок, которых хотелось разгадать. Он понимал, что между ними тонкой нитью протянулась интимная тайна, которая привлекает, о которой они догадываются, но скрывают за случайными жестами и смущенной улыбкой. В то же время существа эти казались ему бесконечно родными, и настолько хрупки были препоны, что мужчине не составляло труда их преодолевать даже тогда, когда он дорос до значительных чинов. Комплекс Наполеона, свойственный некоторым невысоким мужчинам, благополучно обошел его стороной, а выразительная внешность, добрый нрав, хорошие манеры располагали к себе и незаметно покоряли: мужская харизма – еще та сила! 


«Горючая смесь под названием «Туши свет!» - качал головой Берг, вытаскивая друга из больших и маленьких передряг, когда лейтенант, капитан, майор (нужное подчеркнуть) Звягин «отбивал» у полоротых служивых их жен и подруг, когда приходилось к разбитым носам и свернутым скулам прикладывать некий компромисс. Будь то в дуэльные века, стал бы Юрий Берг записным секундантом у Александра Звягина. В двадцать первом же веке обходились взысканиями и разными другими наказаниями. Ясно, что с такой кипящей кровью трудно было дорасти до звания хотя бы подполковника, не говоря уж о генеральских погонах. Как ни странно, Звягин дорос. К описываемым событиям он был дважды ранен, представлен к ордену Святого Георгия IVстепени, к ордену Мужества, награжден медалью «За отвагу», но не растерял ни темперамента, ни кудрей, ни убийственного мужского магнетизма.

Как бы то ни было, несмотря на колдовской взгляд и опыт завзятого ловеласа, в горячих точках, куда заводила его государева служба, подчиненные называли подполковника Звягина Аттилой. Видать, девиз свой «Буря и натиск!» он применял не только для побед над прекрасной половиной рода человеческого. Но моральная независимость не всегда находила понимание у старших по званию и часто ставила ему подножку. «Твой индивидуальный почерк, - язвил Берг, - не любишь гору обходить, вечно лезешь напролом». К сорока годам лицо Звягина отметилось шрамом от боевого ранения, чуть не стоившего ему жизни.
-  Шрамы украшают мужчину – утешал Берг.
-  А пусть не лезут, - ронял Звягин.
 

О женщинах не говорили. Никогда. Пошлый треп на избитую тему благополучно обошел их стороной, не задев ни душ, ни кодекса мужской чести. Только однажды Звягин позволил себе спорный постулат. Он тогда нарушил врачебные рекомендации и вместо санатория после второго ранения свалился, как снег, на голову другу, велел переправить себя на Ольхон и бросить там одного. На испуганные взгляды Бергов, на их проглоченные от неожиданности языки выставил перед собой ладонь и добавил твердо: «Спокойно. Разберемся». Они с Бергом разбили палатку на берегу Байкала, коптили омуля, купленного у местного рыбака, отмахивались от звенящей мошкары. Худой, длинный, как жердь, Берг складывался, казалось, пополам, чтобы влезть в палатку. Звягина это забавляло: «Как ты живешь с таким обилием костей?» Тот беззлобно огрызался: «Сам колобок». Летали ласточки. Под плеск воды на розоватые камни ложился закат. Под запахи дыма и тлевших черемуховых веток наплывал вечер.
 

-  Мужчина главнее и умнее женщины, - среди долгого молчания вдруг выдал Звягин, - мужская логика построена на чистом разуме, а не на чувствах. Женщина же - существо эмоциональное.
-  Попахивает мужским шовинизмом, - усмехнулся Берг.
-  Ответственностью, - возразил Звягин.
-  Сомнительно.
-  Ничуть. Если ты начнешь про «горящую избу и коня на скаку», то это – исключение.
-  Но…
-  Настаиваю.
-  Что-то я не припомню, - сузил глаза Берг, - чтобы твое слово было законом для Лиды, светлая ей память.
-  Это – жена, не путай.
-  А-а, тоже – исключение, - усмехнулся Берг.
-  Исключение, - вздохнул Звягин, - не хватает моим девочкам матери.
-  Женись.
-  Кому нужны чужие дети! Женщине самой внимание надобно.


Через полтора года после побега на Байкал его вновь уложили  на госпитальную койку.
-  Хорош гусарить, Александр Иваныч, - предупредил лечащий врач, - в следующий раз выпишу за нарушение режима.
-  Кто «гусарит», - ворчал недовольный Звягин и вызывал Берга: «Дело швах. В госпитале. Явись».
Берг прилетел на следующий день.
-  Явился? – Звягин лежал под капельницей и был сильно не в духе.
-  Что? – испуганный Берг не пытался скрыть тревогу, - что?
-  Лелька замуж собралась.
-  Здоровье  – что?
-  Я тебе сейчас что сообщил?
-  Я тебя про здоровье спрашиваю.
-  Ты про «замуж» вникай. Ну!
-  Ну. Старшая? А, она же замужем.
-  Ты считать умеешь?
-  Вторая? Ну, да… тоже – уже.
-  У меня контузия от тебя случится.
-  Что… третья?  – вытаращил глаза Берг.
-  Иди отсюда.
-  Сань, я только до одного умею считать, - повинился друг. Имея в наличии одного взрослого сына, он всегда сбивался со счета, когда речь заходила о детях Звягина, у которого было пять дочерей, – постой-постой… это Леля, что ли, замуж собралась? – возмутился Берг, - мы же ее… мы же ее за моего Олега хотели! Ты куда смотрел?
-  Я? – заорал Звягин, - это ты никуда не смотрел!
-  Что? Они – сами?.. – обрадовано догадался Берг, - здорово! А ты чем недоволен?  - и негромко добавил, покрутив головой, - ну, Олежка! Молоток! И когда успел детка…

«Детке», лейтенанту Олегу Бергу исполнилось двадцать четыре года. После окончания военного училища он получил назначение в часть Звягина, и все свободное от службы время проводил с его дочерьми: водил их в кино, делал с ними уроки, учился танцевать. Две старшие дочери Звягина были замужем и жили отдельно, во время отсутствия отца наведываясь к младшим. Сам Звягин спокойно оставлял на Олега свой «выводок», когда приходилось отлучаться. Лейтенант был немногословен, надежен и с новогодних каникул влюблен в среднюю дочку. Он уговаривал ее завести хаски, чтобы потом, когда они поженятся, поехать зимой на Байкал и по зеркальному льду великого озера-моря прокатиться на коньках до самого Ольхона!  И чтобы рядом бежал собачий друг. Такая мечта была.
 

-  «Успел», - передразнил Звягин, - хорош папаша, подкинул мне ребенка и благополучно испарился.
-  Дык… назначение же получил «ребенок», - усмехнулся Берг, - и какая тебе разница: где пятеро, там и шестеро… деток.
-  Он девочке-школьнице голову свернул набок. Прилетела вчера, глаза  сумасшедшие, речь бессвязная, вместо рук - крылышки! Замуж ее пусти!
-  Ну. Нормально. Пусти.
-  Я ее огорчил. И ты дождешься… по первое число и на орехи. А уж Олег твой…
-  Раньше в четырнадцать лет девочки замуж шли, и ничего, а Леля школу заканчивает!
-  Это тебе – «ничего», у тебя дочек нет.
-  Тогда я пошел, - заскучал Берг, - а то с самолета – сразу к тебе в госпиталь. Завтра забегу.
-  Испужался? Правильно. Бойся. Попробуй не забеги, - ворчнул Звягин и вдогонку крикнул, - да разберись там, - и насмешливо добавил, - с «деткой».
 «Смутил девочку… ж-жених, - Звягин досадливо качнул головой, - а у нее экзамены на носу. Девочкам мать нужна». Подполковник Звягин четвертый год вдовел.


Относительно честно долечившись на этот раз в госпитале, он решил весь отпуск посвятить дому и «навести порядок в танковых войсках». С пристрастием проверив школьные дневники, кастрюли и холодильник среди прыгающих от радости, повисших драгоценной гроздью на его шее длинноногих дочерей, понял, что на его «пристрастие» дочки начихали, никто его не боится, этим не огорчился, и отправился к старшей: за приходящего «командира экипажа» оставалась она. День был будний, и он поехал к офису «Ростелеком», где дочь работала в call-центре.
-  Папка! – обрадовалась Маша, - выписали? Пополне-ел.
-  Ну, докладывай.
-  А все хорошо. Девочки слушались, никто не болел, Леночка двойку по географии исправила.
-  А Лелька замуж засобиралась.
-  Ой. Ну, па-ап…
-  Понятно. Круговая порука, - усмехнулся отец, - это тебе там машут?
-  Посиди немного, я скоро. Таня и Света с очередным «чайником» бьются.
-  Помочь? – предложил Звягин.
-  Н-не знаю. Там уже истерика была у одной… «чайницы».
-  Тем более. Идем, - он присел к монитору и надел наушники, -  назовите… назовите-ка модель вашего ноута, - задумчиво попросил он невидимую абонентку и, не дожидаясь переспроса, добавил, - модель указана на брюшке.


2.


Мужской голос в трубке успокаивал, обволакивал и, казалось, даже… пах чем-то приятным. Тонкие нотки его аромата через ухо нашли путь к обонянию и заставили хозяйку уха сверх меры пошуршать ресницами. Серо-зеленого цвета, похожий на цвет хаки голос, создавая ленивые паузы, вел за собой и вселял туманную надежду на избавление от мук. Он спасал от инфаркта и инсульта, от двойного сдвига по фазе и сложного перелома левой доли сознания, он отрешал от жестокой реальности: из ноутбука час назад сделал ножки интернет! Инна выдохнула злость и плакать передумала. Она вслушивалась в голос-хаки, терялась в ответах, суетилась, переспрашивала. Голос терпеливо повторял, направлял и вселял.

-  Модель указана на брюшке. 
-  А… о… здесь так мелко.
-  Возьмите лупу. Не спешите, - успокоил голос, - мы сейчас все сделаем.
-  Да-а-а? – женщина постаралась, чтобы её прозрачная язвительность была услышана, - перед вами три оператора мне это же… напевали.
-  Таня, Света и…
-  …какая-то Мария, - острый нерв, выскочивший из фразы, казалось, пронзил мембрану.
-  А я – Александр, - улыбнулся голос, - теперь вот что мы сделаем, м-м… Инна Глебовна Чиж, Грибоедова пять, квартира пятьдесят, мы…
-  Ой, что я сделала? Он отключился! Совсем!
-  Спокойно. Разберемся, - Инна даже представила, как голос поднял руку ладонью вперед, произнося эти слова, - вы его закрыли, и комп ушел в спящий режим. Так?
-  Что я сделала…
В это время ноут сыграл музыкальное приветствие.
-  Так-так… слышу – включился?
-  Да.
-  Прод-должаем разговор, - улыбнулся голос, - любите этот мультик?
-  Да.
-  Часто смотрите?
-  Д-да. У меня уже ухо горячее от телефона, - невнятно проговорила женщина.
-  У вас их сколько?
-  Сколько - чего? – не поняла женщина, - ух? А, два.
-  Продолжаем разговор? Та-ак… теперь клик на «Пуск»…

 
За минуту перед тем три уверенные трещотки деланными голосами, передавая Инну с рук на руки, повторяя одно и то же, пытались по телефону настроить интернет в её ноутбуке. Не на ту напали. Они сыпали заумными терминами, издеваясь над ее электронным невежеством, и вводили в страстное искушение – с-с-стукнуть! Нет, убить! Мурлыкающий голос первой, которая томной багирой растекалась в удовольствии ткнуть далекого абонента в нос незнанием слова «аккумулятор», застрял в области гортани, потом все-таки влез в пищевод и, провалившись в желудок, устроил там майдан.
Голос второй операторши, твердый и вяжущий, словно груша «Форель», застрял уже в зубах, даже в пищевод не пролез. «Точно – «Форель», - с ненавистью подумала Инна, вспомнив, как однажды накупила этих груш, красивых, красных с желтым, пузатеньких таких и не съедобных абсолютно! Груши невозможно было проглотить. Недолго думая, она вынесла их в беседку, где с утра происходила культурная встреча «на троих» незнакомых мужчин. Они с радостью приняли ее дар на закусь, не выслушав, что груши вяжущие, и дружно благодарили. А потом караулили ее у подъезда и скандалили, потому что даже водкой не могли протолкнуть разжеванный плод. И долго пытали ее: чья из жен подослала им эти груши.
 

Голос третьей был похож на фельдфебеля, каким она себе представляла его, Инна мысленно обозвала ее Айн-Цвай-Драйкой. Когда эта Айн-Цвай-Драйка в третий раз предложила ей кликать на то же самое, что и две первых, Инна расплакалась, что-то прокричала в трубку и бросила телефон. «Аккумуляторши! А попробовали бы вы назвать детали французского костюма второй половины семнадцатого века эпохи Людовика ХIV? СлабО? Я бы над вами  тоже покуражилась!»
 Но что-то нужно было делать! Она умылась холодной водой, рассосала во рту кубик льда, потом – еще один и, мысленно прокричав: «Сарынь – на кичку!», набрала номер компании «Ростелеком». На этот раз из офиса послышался мужской голос, который успокаивал, обволакивал, странно волновал любимым цветом и даже, казалось,  пах.

-  Та-а-ак, так-так… внесем ясность: значит, ух у нас два и кликаем на «Панель управления», – голос по-прежнему был невозмутим и излучал благодушие.
-  Ушей… - смутилась женщина и нажала кнопку мыши. «Если и этот «Хаки» по четвертому кругу погонит меня с кликами, пристрелю! Нет, - лихорадочно перебирала она, - пошлю его… туда!»
-  Не-не, «ух» - нетривиально, свеженько так. Н-ну-с… ваш модем – передо мною, здесь все в порядке. А давайте-ка мы… давайте-ка в окошечко заглянем, которое вверху.
-  А-а… 
-  А чебурашка там, мордочка такая симпатичная. Знакома?
-  Да.
-  Клик!
-  Клик, - повторила Инна и нажала на смайлик, - о, лесенка появилась! Ну, этот… треугольничек белый ступеньками. Нашелся, – прошептала она.
-  Почему – шепотом? – голос посветлел и совершил стремительный прыжок из темного хаки в цвет липы.
-  Боюсь… спугнуть.
-  Теперь не сбежит, - заверил он, и Инна сразу же поверила этому, - мы его приструнили. Ну-с… заключительную фазу операции по спасению вашего настроения и, как я понимаю, здоровья вы провели почти самостоятельно, Инна Глебовна Чиж, Грибоедова пять, квартира пять-де-сят.


Смешливые нотки в голосе оператора прозвучали уже откровенно. Инна представила, как они вчетвером – Багира, Форель, Айн-Цвай-Драйка и этот Хаки – потешаются над ее бестолковостью.
-  Ну, да, да, я - чайник, не спорю, - она мысленно махнула на себя рукой, - но вы… вы  – волшебник!
-  Это вы внимательно слушали меня.
-  Вы – настоящий волшебник! - выскочило из нее от восторга и облегчения, - спасибо большое! У меня очень-очень-очень спешная встреча по скайпу с подругой. Она сейчас в Таиланде, и у нее из-за жары потерялся код от чемодана. Представляете?!
-  Н-н-не совсем.
-  Ну, код, на который чемодан запирается.
-  З-з-зачем?
-  Там же – наряды, - недоуменно произнесла она, мимоходом подумав «Странный какой-то…»
-  А-а-а… - протянул голос и стремительно перекрасился в густой хаки, - н-н-ну… рад был помочь.
-  Спасибо, - заторопилась она, глянув на часы, - большое-пребольшое.
-  Да пожалуйста, - голос запестрил военным полевым камуфляжем и отключился.

*   
 
Ночью Инне приснился Путин. Он снился всегда после или накануне волнительных событий. По-разному снился. Ни-ни-ни, всегда – в пиджачной паре, юркий, ловкий и насмешливый. Наверное, некоторым он снился в римской тоге и с лавровым венком на голове, с пьедестала раздающим указы и наказания. В ее сны он врывался всегда стремительно и странным образом – ожидаемо. Утром она с любопытством разгадывала сны. Путин то бежал куда-то, увлекая ее за собой, то поднимался по длинной парадной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, вдвоем с Обамой, обгонял того, несолидно, не по-президентски прыгая через две ступеньки, а потом грозил Обаме пальцем и показывал тому нос.
Еще в одном сне они, Инна и Путин, играли в войнушку, испытывая в полевых условиях новый автомат, созданный ее гениальным пятилетним внуком из цветного картона, скотча и открученного с дачного окна шпингалета. Путин звонко щелкал шпингалетом, одобрительно кивал головой: «Будущий Калашников!» и дарил маршальскую фуражку, которую она во сне носила без козырька, лихо заломив околыш на ухо.
По-разному снился. Потом исчезал на неопределенное время до следующего волнительного события в её жизни.


В ночь после пропажи интернета Путин приснился с пойманной рыбой. Рыба щука или рыба карась. Может, рыба сом. Не важно. Большая такая рыбина возлежала на президентских руках, плавно шевелила хвостом, таращила глаза и вещала человечьим голосом. Эдакая пифия подводного мира. Утром, разгадывая сон, Инна ошеломленно ахнула: сон с рыбой да еще с говорящей - к беременности! Но… - откуда? Испуг нарастал, перетекал в изумление и в конце концов прихлопнул потрясением! Она нервно посмеялась, поскольку точно знала: «этого самого» быть не может, и что за глупости! Но… мало ли, вон сколько в истории непорочных зачатий. «Ну и сон, - возмутилась она, - лучше бы в войнушку играли».
И на всякий случай - на всякий случай - для восстановления душевного равновесия решила купить в аптеке эспресс-тесты на беременность. Мало ли… может, инопланетный разум чего такое с нею удумал. Других вариантов гипотетической беременности быть на данный период времени не могло.
 
Она позвонила дочери и сообщила, что снился Путин. В ухо влетел ответный хихик, но Инна знала, что дочь прислушается и предупредит мужа и сына, чтобы дорогу переходили только по зебре. В их семье сон с Путиным считался заботливым предупреждением. «Семья злостных нарушителей ПДД, - понимающе кивнула себе Инна, - вот Путин и снится». Собираясь на работу, она тщетно вызывала по скайпу подругу, заодно проверила почту в ожившем ноуте, заглянула на минутку в новостную ленту и через полтора часа ахнула: опаздывает на работу! Но тут подал голос домашний телефон!

-  Инна Глебовна Чиж, Грибоедова пять, квартира пятьдесят? – голос втекал в ухо мягко, лениво и с первой же секунды окрасился в хаки.
-  Да, - рассеянно отозвалась она, уже понимая, с кем говорит.
-  Доброе утро. Александр это. Вам удобно говорить?
-  Н-нет.
-  Блок… на вашем ноутбуке необходимо проверить блок. Когда я могу подъехать?
-  Блок… не знаю… после обеда тогда.
-  Я буду в семнадцать ноль-ноль, - и пропал, оставив после себя некоторое раздражение.
«Какой блок? - недоумевала Инна, подъезжая к театру, где она служила художником по костюмам, - блок какой-то…»


3.


«Когда на тебе одна деталь гардероба, подходить к этому надо не просто ответственно, а в высшей степени внимательно… ага, в высшей степени внимательно», - Звягин собирался на рандеву с неизвестной дамой и всегда в таких случаях вспоминал советы друга. Нельзя сказать, чтобы он им  неукоснительно следовал, но вспоминал обязательно и какой-нибудь рекомендацией вооружался. Сегодня он подумал о галстуке и носках, но ни тот, ни другие не могли быть единственной деталью туалета. «Хотя… - Александр подвигал бровями, - ладно, там видно будет».

Правда, свиданием то, что он затеял, назвать было сложно даже с большой натяжкой. Если совсем уж по правде, то больше смахивало на авантюру с криминальной составляющей: Александр Иванович Звягин (на время описываемых событий – сорок восемь, не привлекался, не состоял, имеет, участвовал; вдовец, отец пяти дочек; любит малиновый кисель, мультик «Трям» и марш Радецкого) собирался под видом компьютерного мастера проникнуть в дом женщины, которой вчера по телефону настроил интернет. Случайно.
Но, как известно, ничего случайного не бывает. Его третий глаз не дремал, могучий и тонкий третий глаз, подаривший Звягину ошеломляющую харизму! Невидимое око души, которое утром его торкнуло, и он ясно услышал обиженный женский голос с голубиным воркованием на конечных гласных. Это случилось во время бритья. Мужчина насторожился, огляделся, выглянул за дверь ванной комнаты, подвигал бровями, добрился. А когда это воркование помешало ему спокойно закончить завтрак, он предпринял некоторые шаги. Телефонный справочник любезно выдал номер домашнего телефона Инны Глебовны Чиж, проживающей по улице Грибоедова в доме номер пять. Он и позвонил. Можно подумать, вы бы не позвонили.

Авантюра лениво открыла оранжевый глаз, два-три раза с долгими антрактами похлопала ресницами и тронула затылок. Затылок оказался на месте. Тогда она почесала за левым, нет, за правым ухом и завела на последний этаж левую бровь, абсолютно точно до нанометра выверив взгляд сбоку-сверху-вниз. Звягин, взяв на вооружение совет закадычного друга и свой собственный проверенный девиз, отважился на гусарский наскок. Но это он так думал, что наскок и что гусарский. Третий глаз называл это по-другому.

*

Сегодня Инна сдала эскизы сценических костюмов. «Странный день, - думала она, возвращаясь домой, - вроде бы все хорошо, а  какое-то волнение. Главное, что цветовая экспликация принята, и стиль определен, теперь надо шлифовать детали». Солнечное осеннее безветрие заманило ее в парк. На аллее у ротонды  резвился рыжий клоун и раздавал шары. Она улыбнулась: «Ну, уж шарик-то я сегодня точно заслужила. Но сколько материала переворошила, даже древние фрески пришлось поднять. Но - сдала! Немного поспорили, конечно, но - мирно. По-моему, актерам понравились мои эскизы. А уж – Серафиме Великой!..» Она купила зеленый шарик и, улыбаясь, вновь «переварила» резюме Серафимы Эдуардовны, вполне доброжелательное, кстати, резюме на ее работу, даже хорошее. Было несколько замечаний, но незначительных, и все разошлись с улыбками. Вообще было радостно и так легко, что она рассмеялась даже тогда, когда мыла руки в дамской комнате. Оранжевая мыльная пенка пузырилась, сбегая в раковину, лак на ногтях блестел спелой вишней, солнечные зайчики озорничали в воде, а она по-хулигански брызгала в зеркало на свое отражение, которое не осталось в долгу и показало язык.


«И почему все так боятся ее? – недоумевала Инна, - хорошая же… тетка. Похудеть бы ей… туфельки, шляпку там… глазки выразить. А человек – замечательный! Но - тетка с плохой прической, усталой фигурой, нудная, ворчливая. Такое впечатление, что когда-то ей подстрелили крылья. А женщине, если не летать, как жить? И этот странный разговор…»
- Иннуля, ты где берешь ванны Клеопатры? – Серафима стояла у двери и что-то искала в своей сумочке, - не в Сандунах, случайно?
-  Клеопатры? А что это такое?
-  Сперма молодых рабов, - Серафима прикурила сигарету и прикрыла глаза, - странно, что ты не знаешь.
-  Почему я должна знать, Серафима Эдуардовна? – Инна не знала, как реагировать на вопрос коллеги, и растерянно улыбалась.
-  Молодеешь потому что, девушка и девушка. Кто поверит, что у тебя внук.
-  Но… рабы, - сухой смешок Инны не остановил «размышления» Серафимы.
-  Рабов, конечно, сейчас не найдешь, - продолжала та со вздохом, словно не замечая недоумения и некоторого смущения женщины, - да еще молодых, да еще в таком количестве, чтобы надоили спермы на ванну. А вот я еще слышала от подруги про сперму кашалота…
-  Вы…
-  В каждой шутке, моя хорошая, даже стремной, есть доля правды. А тобою я всегда любуюсь. Знаешь, почему?
-  Нет, – улыбнулась Инна.
-  В тебе любовь живет. Как влетела в тебя когда-то, так там и осталась. Это она гладит твои морщинки, от нее глаза твои светятся, а ножки требуют каблучков. Она это, Иннуля, эта инъекция в самое твое сердечко. А оно у женщины всегда причем, - Серафима докурила, достала зеркальце, - поверишь, даже смотреться в зеркало не хочется. И дело даже не в моих морщинах, сединах, десятом подбородке, - она вздохнула, - вековая пыль чего-то там… разочарования, что ли. А!


«Странный разговор, - недоумевала Инна, - любила? Да, и так сильно, что едва не задохнулась. Но - давно. Иногда не верится, что это было». Ту первую любовь, голубой кометой (почему-то ей всегда казалось, что комета была голубая) ворвавшуюся в ее шестнадцатилетнюю юность, на вдохе трех дней-ночей сгоревшую и на выдох оставшихся лет подарившую дочь, она помнила и ею жила. И такая она была яркая и прекрасная, что сияла издалека и помогала забыть о том, что Инна немного обгорела в ее объятиях.
Первый рассвет, первый луч солнца, усталая улыбка на припухших от поцелуев губах – все это она, казалось, временами чувствовала, словно было вчера, но никому не рассказывала, потому что знала: не поверят – ни мама, ни подруга. В себе несла и улыбалась. И ни один временный мужчина не смог стереть эту улыбку и затушить радость, как и не стал постоянным спутником. Отпуск она иногда брала зимой и уезжала на старую дачу. Там долгими вечерами, когда в трубе завывала вьюга, и мягкий отблеск огня из очага ложился бликами на крашеный пол, вызывала из памяти тени юности. Свет не включала, зажигала свечи… как тогда. И оказывалась вне времен, вне миров, вне расстояний.
 

*

В пять пополудни Звягин набирал кнопки на домофоне у подъезда дома номер пять по улице Грибоедова. Почему-то волновался. Никто не отозвался и дверь не открыл. Он тронул кнопки еще раз. Хм. Звягин оставил машину во дворе и в ожидании «абонентки» решил прогуляться на ближайшей к дому аллее. Хозяйка опаздывала, но это обстоятельство его не раздражало: женщина – не солдат, за сорок пять секунд никогда не оденется и минута в минуту не придет. Осенний день незаметно перетекал в вечер. Суматошный с утра ветер успокоился и развесил в воздухе осеннюю дымку. Пахло палой листвой, кострами и... эпидерсией. Любимое словечко Берга всплыло в памяти. «Ну… да, да, люблю играть с огнем, - усмехнулся Звягин, - какая-то сила дергает за тайные желания, искушает меня и дерзко рвет на части».
   
   
Он повернул и зашагал в обратную сторону, но внезапно остановился, изумленный: по аллее навстречу ему, среди играющего в пятнашки вечернего солнца неторопливо и отрешенно шла женщина, словно только что сошедшая с полотна Боттичелли. Стройная, легкая, она плыла по сентябрьской аллее и улыбалась зеленому воздушному шарику в ее руке. «Слушай, так нельзя: иду на свидание к одной женщине, а ты перебиваешь меня другой. Совсем обнаглел, – Звягин мысленно выстрелил возмущением в того, на кого обычно навешивал свои приключения, - и не торкай в ребро, оно и так еще не срослось!» По спине пробежал знакомый озноб, сильнее застучало слева в ребрах, глаза... что-то такое стало с ними. Впервые этот озноб Звягин ощутил еще курсантом, когда взводом «дали ножку» на плацу под марш барабанщиков. Берг потом долго вглядывался в лицо друга и вопрошал: «Слушай… а это ты или не ты? Точно ты?»
«Какая женщина, - зашевелился фавн, навострил, было, уши, но ускакал в чащу и там затих, - сокрушительно красивая. Этот шарик в ее руке и мерцающая полуулыбка – глаз не отвести. Ну, Звяги-и-ин… пусть Рим горит, и плачут скрипки! Проваливаюсь в параллельную вселенную, иду на следующий виток».

-  Праздник? Или для души? – спросил он незнакомку и показал глазами на воздушный шар.
-  И то, и другое, - она как-то особенно повела головой и, не останавливаясь, прошла мимо.
-  Можно мне пойти рядом… с вашим шариком? Очень хочется, - его детская  бесхитростность обезоруживала.
-  Но… я уже пришла, – она направилась к дому и протянула Звягину шарик, - держите. Пусть у вас тоже будет маленький праздник.
Звягин уловил слышанные совсем недавно голубиные нотки в окончаниях  слов женщины, и его мозг за миллионную долю секунды вычислил искомое, а язык озвучил данные.
-  Инна Глебовна Чиж, Грибоедова пять, квартира пятьдесят? – и удивился: что такое он произнес?
-  А-а, вы - «Ростелеком»? Ой, я забыла совсем! – она удивленно подняла брови и извинительно улыбнулась.
Они поднялись на второй этаж, Инна открыла дверь, прошла вперед и показала на стол.
- Вот ноут, располагайтесь. Но, мне кажется, он работает, - неуверенно добавила она, - хотя… электроника со мной не дружит.
-  Разберемся, – Звягин перевел дух, покрутил головой и мысленно цыкнул на «того».

 
Его не покидало странное ощущение, что они знакомы. Он нахмурился. Звук ее голоса и исходившее от него мягкое тепло, казалось, были известны неведомому органу его тела, который и вовлекал Звягина в очередную романтическую авантюру. «Эта прекрасная женщина на аллее и вчерашняя с «тем» голосом – одна и та же? Что же такое происходит?» Мужчина осмотрелся. В просторной комнате гостило вечернее солнце и создавало настроение. На мольберте у окна скучал незаконченный эскиз, лежала палитра с красками, в банке стояли кисти. Над рабочим столом, где расположился Звягин, висело большое фото смеющегося малыша. Его светлые, легкие кудряшки разлетались в стороны, глазки от смеха сузились, на фото невозможно было смотреть без улыбки.
-  Сынишка? – кивнул он на снимок.
-  Внук, - отозвалась хозяйка и приласкала кончиками пальцев фотографию.
-  Ч-чей? – не понял Звягин.
-  Мой, - улыбнулась Инна.
-  Но… сколько же вам лет? - бестактность соскочила с языка неожиданно, он не успел ее остановить.
-  Сорок пять, - просто ответила женщина и вышла в другую комнату.

Он покачал головой и открыл компьютер. Надо было «делать вид», но Звягин вновь остановил взгляд на фото. «Мальчик. Так и не дождался сына, одни девочки. Вот такого бы кудрявенького, похожего на хитрого гномика с глазками-серпиками». Он вдруг отпрянул от стола и придурковато захлопал ресницами: внизу за стеклом рамки приткнулась маленькая фотография… курсанта Сашки Звягина! Ошеломленный Звягин, казалось, перестал дышать. Он несколько раз сглотнул. Заполошные мысли, перебивая одна другую, взбаламутили голову и кинули в жар. «Спокойно. Второй курс. Фото на какой-то документ. Инна?.. Не помню. Откуда здесь этот снимок? Ей кто-то дал? Зачем? Или – я дал? Не помню. Женился на третьем курсе, на этом фото – второй курс. Ну, третий глаз, обнаружу тебя и уничтожу!»  Для вида Звягин несколько раз кликнул наобум, на экране открылась рамка. Время шло. Женщина входила, что-то брала, выходила. Потом подошла к рабочему столу. Он строго и внимательно вгляделся в ее лицо, не выдержал и кивнул на маленькое фото.

-  Папа малыша? 
-  Не-ет, - рассмеялась Инна, - это… это его дед, - и увидев изумленный взгляд «мастера», пояснила, - когда он молодым был, конечно. Я хотела спросить: ваша работа сколько времени займет?
-  А… а все уже… Инна Глебовна Чиж, - медленно произнес он, не отрывая взгляда от ее лица, - завтра-послезавтра я зайду в это же время.

Звягин упруго поднялся и быстро вышел. «Даже самый плохой конец – это не более, чем начало, - звенело в ушах, и колотилось сердце, - раз-бе-рем-ся, - сквозь зубы прорычал он. Сидя в машине, путаясь в буквах, строчил СМС Бергу: «Эпидерсия» и через минуту вдогонку еще одно: «Туши свет!»

4.

В два ночи позвонил Берг.
-  Ну, - недовольный голос друга в трубке ничего хорошего не обещал.
-  Нетелефонный разговор.
-  Я на службе.
-  Понятно, - и Звягин отключился.
Через минуту телефон зазвонил вновь.
-  Отставить капризы, - устало проговорил Берг.
-  Один вопрос: что ты помнишь о моем втором курсе, - и повторил, - о моем.
-  Фью-ю, - присвистнул Берг, - как я понял, тема прежняя?
-  Не умничай. При личной встрече.
-  Ну… попробую.

«И смех, и грех! Это называется «попал». Грехи сбежавшей молодости оборачиваются совсем не смешной действительностью. Главное, вспомнить не могу!» – он ударил кулаком по колену и подошел к окну. Ночь. В голове у него все перемешалось: зеленый шарик, смеющийся мальчик, похожий на крошку-гномика, осенняя аллея, полотно Боттичелли, обрывки фраз, мольберт в солнечной комнате, мерцающая полуулыбка на лице незнакомки, протянутая рука с воздушным шариком. Вспомнилась почему-то свадебная тоска, мелькнули и растаяли в вечности глаза жены. Он не мог понять, как это все вошло в его личное пространство за короткое время. Словно время поглотило картины, впихнуло их в него, и теперь они возвращались, неожиданно вспыхивая, будоражили вопросами, на которые у него не было ответов.

Буркнул телефон. СМС от Берга. «День рождения мышки. Всем – наряды вне очереди. Без увольнений до конца семестра. На зимние каникулы отпускали домой. Все».
«Это – все? – мысленно возмутился Звягин, – эт-т-тот Берг! Понадейся на него. Так, ладно. Маленькая фотка на какой-то документ на втором курсе… вроде. На третьем курсе – Лида и свадьба. До нее – кто? Скоро пятьдесят стукнет, столько событий! Одни горячие точки все начисто перешибли. Нет, не помню. Спать».


Авторская ремарка.
Инсайты рождаются вне состояния ума. Замечала за собой, что интересные идеи приходят, когда плотно занимаешься ничегонеделанием: смотришь на закат, считаешь ворон, катаешься на облаках, загораешь. А еще – когда долго-долго  смотришь в вагонное окно, а мимо бегут версты, березки, годы. Озарение происходит, когда человек полностью отключен и находится не в фокусе когнитива. Например, чем занимался Архимед, когда воскликнул «Эврика!»? Чем? Правильно, он принимал ванну в бане и обратил внимание на выплеснувшуюся из ванны воду. И открыл известный теперь закон. А потом голый бежал из бани домой, крича во все горло: «Наше-ел! Наше-ел!» То есть, - «Э-эврика! Э-эврика!». В лимбической (от лат. limbus — граница, край) системе головного мозга, в этой хитрой штуке  происходят  о-о-очень занятные вещи, современная нейробиология доказала. Вот и получается, как только наступит какой-нибудь край, эта система и выдает что-то вкусненькое в подходящих, конечно, условиях. Бывает, что выдает по первое число и на орехи - в том числе. А вы что думали? Система.


«Все рано или поздно заканчивается, приходит к своему финалу», - первая утренняя мысль не добавила ясности. Звягин проснулся рано, долго лежал с закрытыми глазами.
Звонил Берг.
-  Ну?
-  Разберемся.
-  Позвони потом. 
По очереди заглядывали дочери.
-  Па-а-ап, - мышкой скреблась в дверь младшая, - папочка.
-  Па-а-ап, ты в дневнике не расписался, - жаловалась другая.
-  Па-па, я ушла, - два дробных стука в дверь, и – тишина. Леля поступила в университет, приняв ультиматум Звягина: «Сначала - вуз, разговор о свадьбе отложим на год, если вы с Олегом к тому времени не передумаете».

«Второй курс… зимние каникулы. Где я мог ее встретить? – странное состояние подвешенности мешало Звягину сосредоточиться, – зима, каникулы, мама улыбается, одноклассники… на лыжах в лес ходили, лося встретили. Лось. Стоп! – Звягин замер, медленно-медленно поднялся и, не дыша, сел. Память, бегая по хаосу давних картин, зацепила что-то знакомое, забытое,  – лось! Незнакомая девушка испугалась лося. Снегурочка в белой шапочке! – из далёкого далёка проступали размытые контуры заснеженных сосен, двухэтажного бревенчатого здания, вспыхнула слабым отголоском радость от беспечной вольницы, – точно! Лыжная база в бору, там жили несколько дней с друзьями каждый раз, когда я приезжал на зимние каникулы. Большой камин в охотничьем зале, который топили толстым поленом… девушка, не одноклассница, испугалась лося, когда были в лесу. Она? Она? Я ее оберегал, и мы… да. Было. Если – она, то почему не узнала? Но ты-то, ты-то не только не узнал, а не помнил даже! Я-то… я-то - понятно. Но она - почему? Из-за шрама? Так постарел и раздался вширь? Если это та самая Снегурочка из тайги, то – что? Звягин? Вот именно, - ответил он сам себе, и где-то по окоему сознания промелькнуло, - а что у нас с мужем?..»

*

С утра сеял безнадегу мелкий грибной дождичек. Сеял, сеял, устал. Выглянуло солнце, засверкала листва, и место безнадеги заняло странное волнение, когда тебе кажется, что все хорошо, надо к кому-то бежать, лететь, мчаться, совершать безумства и глупости, а на самом деле – хуже некуда. Это осень подмигнула рыжим глазом и совратила. Впрочем, времена года и цвета подмигивающих глаз в жизни Звягина никакой роли решительно не играли. Это мог быть белый глаз зимы, зеленый – весны, а уж летом!.. Но сейчас чувствовалось нечто трогательное, идиллическое, даже первозданное. Он всегда знал, что у него есть родители, дом, дочери, служба – то, что являлось нерушимой константой. Но эта нежная женщина с загадкой его курсантского фото, с мерцающей полуулыбкой, доверчивый «чайник» с зеленым воздушным шариком на осенней аллее внезапно и опустошительно вонзилась куда-то под ребра, расположилась там по-хозяйски и стала жить.

«И что теперь делать? Делать-то что?!» – «абонентки» вновь не было дома, и Звягин мерил шагами аллею, так ничего для себя не решив. Имея репутацию человека, не боящегося идти по темной улице в одиночку, он не понял, откуда взялось ощущение страха… страха спугнуть женщину. И второй день не отпускало ощущение радости полета. Это было почти забытое, давнее, когда-то заставлявшее играть каждую жилку.
«Ну… пан или пропал», - Звягин увидел на аллее «Инну Глебовну Чиж, Грибоедова 5», глубоко подышал и неторопливо пошел навстречу, - не забыть бы: первое – лось». Инна, увидев Звягина, остановилась и всплеснула руками.

-  Я забыла, – растерянно проговорила она, – здравствуйте.
-  Добрый вечер. 
-  Дочь позвонила, попросила забрать внука из садика и к бабушке отвезти. Они с мужем собрались…
Она что-то еще говорила, но дальше Звягин видел только артикуляцию губ говорившей. «Дочь! Значит, не сын. Значит, так». Инна открыла дверь и сделала приглашающий жест.
-  Входите, пожалуйста. Я забыла спросить, сколько стоит ваша работа?
-  Обслуживание входит в абонентскую плату, – обронил Звягин, мельком удивившись тому, как плотно вошел в роль. Он прошел в комнату и, не присаживаясь, задержал взгляд на фото, – похож на ангела и на гномика ваш  малыш.
-  Этот «ангел» постоянно вооружается, – улыбнулась Инна, – ему не хватает уже пистолетов, танков, пулеметов, которые мы дарим. Он мои ватманы режет, клеит, заворачивает в скотч, и получается новое оружие, - Инна подчеркнула значимость последнего кивком.

Звягин слушал женщину и мысленно отдавал себе команду: «Звягин! Кру-гом и марш из жизни этой милой женщины. Куда ты ломишься слоном! Ее душевное равновесие – на твоей совести». Но вместо того, чтобы уйти, он вздохнул и пожаловался.
-  А моя дочь замуж собралась… в шестнадцать лет. Правда, сейчас уже семнадцать.
Повисла тишина. Он взглянул на женщину, та смотрела в окно. Потом перевела взгляд на Звягина и пожала плечами.
-  Я не знаю, что сказать. По-разному складывается.
-  А у вас? – вырвалось у него, - простите, - он заторопился, - я хотел спросить: вы были зимой в лесу?
-  Конечно, – удивилась она.
-  А лося видели? – Звягин, набычив голову, пер напролом, в душе сознавая, что так делать нельзя, не надо так. Трещали ветви, гнулись деревья. Волна настырности, яростного желания ясности бежала впереди него, - ну, лось, большой такой, рога у него огромные, в лесу живет. Он ест листья, траву, мхи, лишайники, то есть – травоядное, но в лесу для человека опасен. Например, зимой идешь на лыжах, а лось… у него же рога - как огромная чаша! Он ими может небольшое деревце снести. Когда лось выходит на вас, надо встать за крепкое дерево - за сосну, за кедр и…

Женщина внимательно слушала, удивленно подняв брови, а Звягин все говорил, говорил, что название животного произошло от древнеславянского слова олсь, то есть «рыже-бурый зверь»; что несколько веков назад лосю поклонялись, а его изображение встречается на саркофагах древних захоронений; что высота его в холке достигает двух с половиной метров, а длина – трех. Его несло. В какой-то момент Звягин заметил, что женщина прикрыла глаза ладонью и опустилась в кресло. Он понял: «Вспомнила. Узнала», - и сдулся.
-  Вот… - растаял отголосок его затухающей тирады. Громко выдохнув, он сел на стул у мольберта, растерянный и опустошенный. Ему не хотелось уже ни обольщать женщину, ни что-то объяснять. Да и что тут объяснишь! Его поглотила досада на самого себя и бесконечная жалость к этой нежной и тонкой «Инне Глебовне Чиж…», которая не хотела даже смотреть на него сейчас, - так вот случилось, - добавил негромко Звягин.
Женщина сидела, опустив голову. Он, казалось, слышал, как кричит ее молчаливая тихость. Звягин поднялся и отошел к окну.
- Что за сила играет нами, рвет на части, заставляет совершать глупости. Я виноват в том, что мое дитя росло без меня, и я не знал о том. У меня пять дочерей, каждую сам купал, сам пеленал. Я – не компьютерный мастер, - он обернулся, - мое появление - это попытка увидеть вас… Инна… Глебовна. Ваш голос в трубке показался мне обиженным и знакомым, - тут он увидел глаза женщины, -  мне сейчас лучше уйти. Надо привыкнуть, - и направился к выходу, - я приду. Простите.

*

Отпуск закончился еще в сентябре, подходил к концу октябрь, а он не сделал ни второго шага, ни третьего навстречу случившемуся, что уж говорить о десятом! И чем глубже забирался он в своих размышлениях «по поводу», тем больше сомнений наплывало и топило с головой. «У нас за спиной у каждого – своя жизнь, - думал он, - это так. Но мы родные, не чужие, и она очень мне нравится. Нет, не так: я определенно влюблен. Конечно, мы могли бы просто по-дружески общаться, что нам делить. Но я так не хочу. Встреча с ней - это шанс начать еще один виток жизни. И очень не хочется думать, что она и я не станем «мы». 
Служба отнимала много времени. Звонил Берг, сочувствовал, не язвил. Старшие дочери стали чаще заглядывать, младшие варили малиновый кисель и перешептывались за его спиной. Звягин сны видел крайне редко, исключительно в госпитале или в отпуске, когда от безделья, по его словам, он покрывался шерстью. А тут… что ни ночь – динозавры, бронтозавры, тираннозавры и прочие завры. Он просыпался с ощущением… не страха, нет, а – пребывания в чем-то неведомом и страстно желаемом. Его деятельная натура требовала движения, драйва, решения, точки, а настигало и подавляло бесконечное многоточие. После службы, когда позволяло время, Звягин ехал на улицу имени Грибоедова и нарезал круги вокруг дома номер пять или стоял под деревом и глядел на окна «Инны Глебовны Чиж…», соблюдая внешние границы и эмоциональную дистанцию.

Однажды проник в подъезд и бросил в почтовый ящик с номером пятьдесят несколько своих визитных карточек, о чем тут же пожалел: «Мальчишество! Осада ведь получается». Видел внука, правда, издали. Была среда, он освободился раньше и направился уже привычным маршрутом на знакомую аллею. После мелкого, робкого дождичка выглянуло несмелое осеннее солнце и приласкало теплом. Засветились желтые березки, еще не скинувшие листву. Звягин подумал, что даже эта аллея стала для него особенной, и увидел вдали… их. Он теперь узнал бы эту женщину в любых одеждах, в любое время года и на самом дальнем расстоянии. Перед нею выписывал восьмерки на двухколесном велосипеде мальчуган лет пяти. По-видимому, он недавно пересел с трехколесного, поэтому не столько ехал, столько передвигал себя при помощи ног, сидя на велосипеде. Звягин не заметил, как улыбка завладела лицом, он остановился, потом присел на ближайшую скамью и стал наблюдать. Прохожих было мало, и он хорошо видел, как женщина несколько раз глянула вдоль аллеи, заметила сидящего на скамье Звягина и удержала взглядом. Он встал и поклонился. Потом они ушли домой. А он посидел еще немного, поулыбался, подвигал бровями и посчитал себя счастливым человеком.


5.

«Александр Иванович Звягин»… - Инна взяла визитку и остановила взгляд на фото. На нем Звягин выглядел моложе, военная форма придавала ему значимость, взгляд казался глубже, черты лица выразительнее. Инна вынула из-под стекла его курсантский снимок и положила рядом с визиткой. Она пыталась соединить два лица в одно и удостовериться: это действительно тот самый юноша? Шок от неожиданного и давно уже не ожидаемого появления «человека оттуда» был такой силы, что первые дни после этого Инна словно  потеряла себя: она суетилась, хваталась за одно, бросала, принималась за другое. На третий день поглотила прострация. «Меня нет, я не принадлежу себе», - удивлялась женщина и растворялась в сумбуре нахлынувших мыслей и чувств.
Испуг не проходил, Путин не снился, и она сбежала из дома к матери под предлогом ремонта в квартире, понимая, что встреча и объяснение неизбежны.

Неделя, другая пробежали нервно, но обстоятельства постепенно обрели ясность и, как ни странно, плоть. К последнему относилось некоторое… разочарование: это – «он», тот самый?.. Вот этот довольно плотный, невысокий мужчина со строгим взглядом синих глаз и шрамом у виска? Хм. За это время Инна раза два видела его издали на аллее, когда вернулась домой, потом в почтовом ящике обнаружила визитки, а однажды заметила его поздно вечером у дома под окнами. «Я пока не буду думать о нем», – этой мантрой начинались утра на третьей неделе. По-прежнему все валилось из рук. Четвертая неделя проползла ни так, ни сяк. Захотелось уже выскочить из этой неопределенности. «А! Пусть все само собой разрешается», – Инна махнула рукой на «обстоятельства», – нич-чего не буду делать: ни звонить, ни объяснять – нич-чего». Нужен был жест, подтверждающий бесповоротность намерения, и она перевернула вверх дном спальню. Удовлетворенно окинув глазом «поле битвы», кивнула себе, приготовила зеленый чай с лимоном и… позвонила Звягину.
-  Алло… это…
-  Буду через час на аллее, - послышалось в трубке, словно тот человек только и делал, что ждал ее звонка.
«Что я наделала! Нет, все правильно. Через час… - зеркало выдало растрепанный взгляд на неодетом лице. Сжатые, словно чужие губы начисто лишили присутствия духа, - таким лицом только людей пугать. Не пойду, да и все!» - она  подошла к мольберту, взяла кисти и унесла их на балкон – мыть. 

*

Звягин положил руку на ствол тополя, кора была прохладной и гладкой. Он ехал сюда, не заезжая домой, мысленно уговаривая дорожные патрули не стоять на его пути. «Но хиба ж воны понимають!» - ворчал приятель, которому приходилось иногда подвозить подполковника Звягина, когда того лишали водительских прав за лихачество. Воинская часть располагалась далеко за городом, посему встречи с «дежурными дороги» избежать не удалось, и оставшихся денег хватило только на пяток ирисов. Неопрятная, выступившая к вечеру щетина раздражала, и, конечно, надо было побриться. Но Инна Глебовна позвала, и он помчался. Месяц, тянувшийся мучительной пыткой неопределенности, закончился, надо было поставить точку или хотя бы запятую. «Странно… она мне желанна, но откуда эта неуверенность? Почему я ей предоставил право выбора и решения? Кризис среднего возраста? – недоумевал он, мысленно пожимая плечами, – какой невыразимый контраст в моем выжидании и ее тревожном молчании. Но… случилось, надо принять и жить дальше. Иначе - никак. Будем считать, что школа ударов судьбы позади, а впереди на горизонте мелькает хорошее. А, может, и ближе. Ишь ты, - усмехнулся Звягин, – разошелся!»

Он шагал по аллее и досадовал, что не побрился. «Такая женщина! А я…» Сумерки наплывали по-осеннему рано, фонари еще не зажигали. Вечерняя тишина и удаленность от центральных шумных улиц придавали аллее особую уединенность, и Звягин подумал, что женщинам здесь ходить вечером небезопасно. Он взглянул на часы и присел на ближайшую к выходу на улицу Грибоедова скамейку. Второй час ожидания перевалил за половину, «Инна Глебовна Чиж…» не показывалась. «Что-то случилось, - подумал Звягин, не отводя взгляда от поворота к ее дому, - жду еще пятнадцать, нет, десять минут и иду к ней домой». Но тут послышались торопливые шаги, и он поднялся.
 
-  Ну, вот… – Инна запыхалась, - вы не ушли, а я…
-  Что-то случилось?
-  Да. Нет, - она взмахнула руками и с отчаянием произнесла, - просто я не знаю, как мне себя вести. Этот месяц… Александр Иванович, я ценю ваш такт, вы мне дали время на… на то, чтобы свыкнуться. И… мне понравился ваш голос, когда вы интернет настраивали по телефону, – она помолчала, – у него был цвет хаки. Но…
-  А мне понравилось, что вы были чайником.
-  У меня постоянно все ломается.
-  Я буду чинить.
Женщина покачала головой.
-  Придется, – он нервно пожал плечами сквозь несмелую усмешку.
-  Нет, – женщина мягко повела головой, – вы украли мои воспоминания. Я ими жила… долго.
-  Они перейдут в действительность.
-  Они уже недоступны, – прошептала она.
-  «Даже самый плохой конец – это не более, чем начало», не помню, кто сказал. Может, нам не надо пока оглядываться? – Звягин близко взглянул в  глаза женщины,  – каждый годовой цикл природа умирает и возрождается вновь: деревья, цветы, трава. И мы…
-  «Нас» нет.
 
-  Уже есть. Этот месяц…
-  Но…
-  У внука есть дед?
Ответом было молчание.
-  Ну, вот. А я буду, – Звягин упрямо поджал губы, – и мужа у вас нет.
Молчание.
-  Ну, вот. А я буду.
Молчание затягивалось и становилось напряженным.
-  Вас нельзя оставлять в одиночестве, такую нежную и прекрасную, такую… хрупкую и пленительную, – он остановился, перевел дыхание, – вы невообразимо красивы, Инна Глебовна! Я не знаю, каким Макаром вам удалось перенестись в наше время из эпохи Возрождения и сбежать от этого Боттичелли, но… – Звягин говорил и говорил, наслаждаясь видом женщины и ее явным смущением. Внутренне он даже позволил себе снисходительно улыбнуться, но – так, слегка и по привычке. На самом же деле его распирало ликование, – ваша красота вне времени, наверно, и вне пространств.   
-  Мы прожили каждый свои жизни, и нельзя в одну реку…
-  Слышал, – перебил ее Звягин, – а мы докажем обратное и каждый день будем проживать, как первый, с восторгом и детским любопытством. У меня будет шесть дочек и внук, тот кудрявый синеглазый оружейник. Так хотел сына… – он вздохнул и покачал головой, – потом жены не стало, – слова упали в тишину, – а девочки мои – не белоручки, все умеют. Завтрак готовим по очереди. Есть друг, живет на Байкале, собака породы хаски, – он рубил и рубил суковатое косноязычие, – два кота,  рыбки, ч-черт… что я несу! – он опустил голову, развел руками, заметил в руке цветы и протянул женщине.
-  Спасибо… ирисы…
-  Все, – Звягин потер лоб, – двойку по географии исправили… две замужем, третья собирается, две школьницы.
-  Но так нельзя, – Инна словно стряхнула тяжесть, ей стало легко,  – надо же… надо же подумать.
-  Не надо «подумать», - встрепенулся и «ожил» Звягин, - что тут «думать»? Мы целый месяц «думали».
-  Но… полагается, и – вообще…
-  А мы – вопреки всем традициям! Мне понравилось, как вы держали оборону.
-  А… была атака? – сильно удивилась Инна.
-  Своего рода, - усмехнулся Звягин, - простите меня, что так получилось. Виноват.
-  Вы… тогда напугали меня так, что я хотела из города уехать.
-  Виноват. Исправлюсь. Я сам был огорошен: незнакомая – это я тогда так думал – женщина, а у портрета – мой курсантский снимок! Тоже ведь – не фунт изюма, приходил в себя некоторое время, – он потер двумя руками голову и провел ими по лицу, словно умываясь.
Инну распирала внутренняя улыбка. Она хмурила брови, теребила бахрому шарфа, но губы не слушались.
-  По географии? – улыбнулась она. 
-  И сердце мое не поседело, - Звягин с улыбкой смотрел на женщину и думал, что то количество счастья на единицу времени, которое нежданно-негаданно пришлось на его долю, надо отдать полной мерой.


По-вечернему негромко ехали редкие автомобили,  где-то звенел трамвай. А они все сидели, говорили, молчали. Последние отсветы угасающего осеннего дня загорелись кое-где в окнах слабым кармином, погладили облака бледно-розово и незаметно погасли. Стемнело. Зажглись фонари. Тепло еще окутывало стволы деревьев, стены домов. Сам воздух был приятен, пах по-осеннему кострами, палой листвой, землей и тем особенным, чувственным, настоящим, которому нет названия, или я не знаю его. И даже звездная пыль на небесной дороге была бархатная и легкая.



 
*Эпидерсия – авторский неологизм Александры Марининой. В значении – досадная, загадочная, непонятная, нежелательная вещь или ситуация.