О моём учительстве

               
1.     Мои двоюродные сёстры умоляют меня не писать о политике: они за меня боятся.  "Ты когда-нибудь договоришься!"- сказала одна из них мне недавно.  Но я считаю, что, поскольку на полутора сотнях миллионов кухонь в нашей стране говорится примерно одно и то же, то вряд ли я представляю какой-то особый интерес для спецслужб, а правитель пребывает в блаженном неведении, что о нём говорит народ,  ему ни о чём таком не докладывают. Он до сих пор считает, что в стране инфляция 3 процента (правда, в последний раз он уже сказал, что инфляция в стране 6%).  Ну, живёт человек на Луне и, что делается в России, совсем  не знает - «Незнайка на Луне» да и только, ну и Бог с ним!  Сёстры просят меня писать о моей юности, это им интересно.  Мне тоже,  попробую обойтись без политики.  Хотя всю жизнь я говорил то, что думал, и начальникам всегда смотрел прямо в глаза, и часто они безошибочно читали в моих глазах всё, что я о них думаю.  Все начальники знали мою прямоту, и мне прощались речи, за которые других бы не пощадили - это так.  А нынче я слушаю радио, когда работаю, и чего такого я могу сказать, что уже прежде меня не было кем-то сказано по радио?  У меня есть восьмидесятилетний родственник, который, наоборот, радио не слушает, а только смотрит телевизор, которого у меня в доме нет.  Ну, зачем мне телевизор, чтоб смотреть по нему, рассчитанные на дураков, российские фильмы с рейтингом "3", когда я могу смотреть в интернете фильмы с рейтингом "7" или "8"?  Мы с моим дядей часто спорим, мы с ним в чём-то очень похожи - он на сто процентов верит всему, что говорит правитель, а я не верю ни одному слову правителя на 100%!  Наш разговор всегда начинается с того, что дядя спрашивает меня, как мои дела?  Поскольку в моей жизни уже много лет нет никаких перемен, и мои дела - зимой и летом одним цветом, то мы быстро переходим на политику.  Обычно я рассказываю дяде какие-то новости, о которых я уверен, что он по телевизору их не видел.  Например, я рассказывал дяде о том, как 6 мая прошлого 2020 года, на день Георгия Победоносца, натовский флот вошёл в Баренцево море в наши территориальные воды. Причём по радио перечисляли, сколько было кораблей, какого класса, каких стран (в основном британские) - целая армада!  А выгнать их было нечем так, как у нас давно уже нет кораблей такого класса, а рассказы правителя о наших супер-пупер ракетах - это информация для внутреннего слушателя (типа моего дяди), да и были бы - никто бы их не осмелился применить по британским кораблям.  На это дядя сказал мне: "Ты врёшь!" Он сказал это мне, человеку, который никогда не врёт.  Тут вспоминается один случай, но если его рассказать, то получится сказка в сказке, как в "Тысячи и одной ночи", ладно, рискну!  Когда-то (тысячу лет назад) я учился в одесской семинарии и как-то пригожим весенним днём шёл по дорожке семинарского двора.  Навстречу мне попался идущий по той же дорожке проректор семинарии, архимандрит Иннокентий (ставший вскоре епископом Конотопским).  Демонстративно перейти на другую дорожку было бы невежливо с моей стороны, я пошёл вперёд  и, как положено, попросил у отца проректора благословение.  Отец Иннокентий спросил меня, куда я иду?  Я ответил, куда и зачем иду, и хотел двигаться дальше, но отец проректор сказал мне: "Ты врёшь!"  В его устах это была дежурная фраза, которую он сказал по привычке, как тысячу раз говорил её другим семинаристам, но в моём случае это был вызов.  Я посмотрел на него светлыми невинными глазами и ясным звонким голосом произнёс: "Я никогда не вру!"   Какое-то время отец архимандрит стоял, как громом поражённый, с ним случился ступор, и он не мог пошевелиться. Челюсть его отпала и стала ходить кругами, вместе с челюстью двигался его раскрытый рот - он не мог выговорить ни слова.  Видимо, он искал слова, наконец, он закрыл рот, сделал глотательное движение и произнёс хриплым голосом: "Ты и теперь врёшь, поскольку написано "всяк человек - ложь!""   Брови его при этом шевелились, а взор грозил  испепелить меня праведным гневом.  Наконец он понял, что победил в невидимой дуэли, лицо его смягчилось, приняло вид отеческой мудрости, и он довольный собой проследовал по дорожке в свою сторону.  Хотя меня сильно позабавила его реакция на мои, в общем-то, простые слова.  Воспитанный в кристальной честности на Урале в среде архитекторов и художников, я долго не мог привыкнуть к тому, что одесситы не всегда говорят на белое, что это белое, и на чёрное, что это чёрное, но это зависит от их настроения в тот момент.  При всём уважении к их чувству юмора я расценивал это, как враньё, и если уличал в нём человека, то он преспокойно отвечал: "А шо такого?", типа: "Заметил – молодец, но зачем же так волноваться?"  Как в том коротком анекдоте: ""Вы коренная москвичка?" - "Да, а шо?""  Впрочем, ни один одессит не согласится с таким принципиальным занудством, и скажет, что я не понимаю знаменитого парадоксального мышления одесситов, их бездонной фантазии, неуёмной творческой энергии, и желания расцветить  скучную серую жизнь, что раз  нет меркантильного интереса, нет желания обмануть, чтобы нажиться, то и вранья никакого нет.  Особенно меня поражало то, что «парадоксальным мышлением» в Одессе страдала даже интеллигенция.  Поэтому неудивительно, что отец Иннокентий говорил для профилактики каждому студенту: «Ты врёшь!»  Врать же моему дяде мне точно нет никакого смысла, к тому же, я всегда говорил ему, от кого я услышал ту или иную информацию, в какой передаче, и на какой радиостанции.  Запоминать источник - это моя профессиональная привычка, укоренившаяся за долгие годы, я всегда мог сказать, какой святой сказал ту или иную мысль, в каких словах, в каком своём труде - это в религии очень важно, точно так же, как важен источник в исторической науке. Когда я выкладывал дяде источник моей информации, то дядя говорил: "Но ты говоришь это с радостью, ты радуешься, когда в нашей стране плохо, ты не патриот! Езжай в свою Америку, если тебе в России плохо!"  С чего он взял, что мне нравится, когда в России плохо?  С чего он взял, что я не люблю Россию? С чего он взял, что я куда-то хочу, или могу поехать, даже если бы захотел, тем более в Америку?  Наконец, с чего он взял, что Америка моя?  Представим себе немыслимую ситуацию, что какой-то неведомый благодетель заплатил бы за мой билет в Америку, и я прилетел бы в США.  Да меня тут же в аэропорту и арестовали бы и сразу отправили бы в американскую тюрьму именно за то, что я пламенный патриот России!  Эти засранцы-американцы роются в каждом российском компьютере, как у себя дома, конечно, они знают всю мою переписку, и все мои мысли, в том числе и то, что я думаю о них.  Нация, составляющая четыре процента от населения Земли, а потребляющая сорок процентов всех ресурсов, которая печатает долларов, сколько захочет и когда захочет по мере потребности, то есть устроившая себе коммунизм за счёт других народов – конечно, это мошенники из мошенников!  А сколько они перебили народу во всём мире в захватнических войнах за чужие энергоресурсы и для поддержания своего поганого доллара!  Они придумали теорию «золотого миллиарда» (теорию уничтожения большинства населения планеты).  Они вывели  коронавирус в лаборатории университета Северной Каролины в 2014 году, который косит теперь миллионы людей на Земле.  Над созданием этого вируса совместно с учёными университета Северной Каролины работали специалисты крупнейшего американского Военно-биологического института «Форт Детрик» и Института инфекционных болезней армии США в Вашингтоне.  Да ещё эти лопухи тогда же о том победно отчитались в своём самом престижном научном журнале «Nature» («Природа»), из которого весь мир и узнал об этом их преступлении.   На этот факт не перестаёт указывать микробиолог Игорь Викторович Никулин, бывший представитель России в ООН, советник Генерального секретаря ООН  Коффи Анана, и член комиссии ООН по биологическому оружию.  Об этом же говорил бывший главный санитарный врач России Геннадий Онищенко.  А ещё, американцы Китай во всём обвиняют – мошенники!   Как дядя мог подумать, что я люблю эту низкую нацию!  Да простят меня Кевин Костнер, Клинт Иствуд, Мэлл Гибсон, Мэтт Дэйв, Рассел Кроу, Леонардо ди Каприо и другие мои любимые американские актёры и режиссёры, надеюсь, что они не участвовали в бесчисленных преступлениях явных и тайных правителей своей страны!  Нет, зря мой дядя подумал, что я хоть каплю люблю Америку и желаю туда попасть!    Как-то я слушал передачу по "Вестям ФМ", в ней её ведущая Анна Шафран спросила у Александра Лосева, члена Президиума Совета по внешней и оборонной политике, и, между прочим, советника президента, может ли в наши дни быть война между Россией и США?  Советник президента ответил, что эта война кончится за пять секунд потому, что американцы просто вырубят все операционные системы нашей электронной сети, которые у нас все американские, и страна (Россия) впадёт в паралич. Так он ответил, а я немного разовью эту тему.  Представляете, когда американцы вырубят нам всю электронику, ни одна касса ни в одном нашем магазине работать не сможет,  все "боинги" нашего аэрофлота, которые будут в небе, попадают на землю!  Я это всё говорил дяде и то, что американцы просто  ночью выключат свет в спальне правителя, и он в темноте запутается, не сможет сунуть ноги в тапки и от этого вовремя не вытащит свои супер-пупер ракеты из-под подушки!  Дядя всегда злится на меня за такое моё ёрничество и называет меня "предателем" почём зря.  А моя тётя, его сестра, вообще не считает меня взрослым человеком.  "Гнёт из себя какого-то хера, Рембрандта из себя строит!"- говорит она мне, когда раздражена.  "А ещё о чём-то рассуждаем, гения из себя корчим!"- говорит она с непередаваемой одесской интонацией (хотя она родилась и выросла на Дальнем Востоке), а иногда она ругается так: "Тебе скоро шестьдесят лет, а ты ведёшь себя, как пятилетний ребёнок!"   Так уж и "пятилетний", это она загнула  - пятнадцатилетний, по крайней мере!  Это правда, я совершенно не ощущаю себя на свой возраст.  Как-то в интернете мне встретилась фраза Жанны Луизы Кальман, французской долгожительницы, которая прожила 122 года: "Молодость - это состояние души, а не тела. Поэтому я ещё совсем девчонка, просто последние 70 лет плохо выгляжу".  И я сразу проникся уважением к этой женщине - гениальная мысль, которая абсолютно созвучна моим мыслям!   Я чувствую, что я застрял где-то в 14-15-летнем возрасте.  То есть тело стареет, а душа - нет.  Кроме того, в разные годы своей жизни я тысячи раз убеждался в том, что те дети, которые общаются со мной долго, через какое-то время перестают чувствовать мой возраст и начинают общаться со мной, как со своим сверстником.  Я этого не хочу и даже пытался этому противиться, но это  всякий раз происходило, когда я общался с самыми разными детьми, что меня, признаюсь честно, каждый раз очень удивляло.  Некоторые случаи, которые меня особенно поразили, я вам расскажу.
2.     Как-то, живя в Петербурге (в 1980-е годы), я остался без работы.  Денег  не было, что-то надо было срочно предпринять, и я вспомнил, что по образованию я преподаватель черчения и рисования, и я решил устроиться учителем в среднюю школу в Петербурге.  Я уже писал о том, что с иногородней пропиской в то время было трудно устроиться на работу в этом славном городе - практически  не реально.  Неделя у меня ушла на хождения по ГОРОНО и РАЙОНО, в Питере мне работу не дали, а отправили преподавать в школу в посёлок Разметелево в сорока километрах от Петербурга.  Всю дорогу, пока я ехал на автобусе в это самое Разметелево, я думал о том, как я буду преподавать черчение, когда я всё забыл.  Конечно, у нас была практика,  я уже преподавал черчение студентам ПТУ при 79-ом заводе в своём родном городе, но я преподавал будущим рабочим, которые были мотивированы в приобретении умения читать чертежи, к тому же это было всего пару недель и под присмотром моих преподавателей.  С тех пор прошло шесть лет, я уже и в армии с тех пор отслужил, и мне было уже 24 года!  В общем, я боялся, что с тех пор я намертво забыл всё черчение.   Меня встретила  директор разметелевской школы, приятная женщина, которая отнеслась ко мне по-матерински заботливо, объяснила, в какое время и в каких классах я буду преподавать, и дала мне школьный учебник черчения.  Когда я его пролистал, весь мой страх сразу пропал – я подивился примитивности тех знаний, какие содержались в этом учебнике, которые  дети должны были усвоить.  Я понял, что моих знаний в миллионы раз больше, чем требуется.  Учителя той школы, за исключением физкультурника (он же военрук и трудовик) и, кажется, географа, были все женщины.  Они издали угадывали во мне нового преподавателя и спешили со мной познакомиться.  Меня удивляла их приветливость и уважительное отношение ко мне.  То есть на прежней своей работе я был никто, и звать меня было - никак,  и относились ко мне не иначе, как к понаехавшему быдлу.  А здесь необыкновенно почтительное ко мне отношение, конечно, радовало и подавало надежды на лучшее будущее.  Школа была небольшая потому, что в ней были классы только «А» и «Б» в то время  как, когда я учился, в нашей школе было классов до половины алфавита!   Преподавал я черчение и рисование, и преподавать было легко, за исключением одного класса – 6-го «б», в котором я преподавал рисование!   Что было не так с этим классом, сейчас расскажу.  В 6-ом «б» классе выделялись две подруги, которые были значительно крупней всех других детей в классе, и, надо честно сказать, красивей.  Держались они всегда вместе и были – не разлей вода, но по отношению к другим детям вели себя высокомерно.  Мало того, я замечал, что другие дети их боялись, так мальчишки их класса пробегали мимо них, поджав конечности и низко опустив головы, и в узких местах класса старались прошмыгнуть мимо них, как можно быстрее.  Этим подругам, наверно, было лет по 13, но, если они пошли в школу с восьми лет, или оставались на второй год, то им могло быть и по 14, я этого не знаю (похоже, я всеми силами стараюсь добавить им возраст).  Повторяю, они были в классе значительно крупнее других детей.  После первого же урока в этом классе эти подруги подошли  к моему учительскому столу, предъявили мне свои рисунки и потребовали, нет, вежливо попросили, чтобы я поставил за них пятёрки.  Одна из этих девочек была активнее, а другая старалась не отстать от подруги.   Сначала я не понял подвоха.  Я только заметил не детскую ухмылку красивых губ первой девицы  и её совсем не детский взгляд, рассматривающий меня без тени смущения.  Я взял их рисунки в руки, чтобы оценить.  Это были довольно слабые рисунки, неумелые и зажатые, которые тянули, в лучшем случае, на твёрдую тройку, о чём я этим девицам тут же и сказал.  В ответ я услышал: «Ну, Григорий Александрович, поставьте, пожалуйста, мне пятёрку!»  Это было не сказано, а протяжно пропето, ласково и, одновременно, требовательно!  И опять  в этих пропетых словах, в этом нежном голосе я услышал совершенно не детские интонации, от которых мне стало плохо внутри, будто  я съел что-то не то.  Я ещё раз повторил им, по какой причине я считаю их рисунки слабыми и не могу поставить за них пятёрки.  И опять услышал: «Ну, Григорий Александрович!»  На этот раз прозвучала  какая-то музыкальная игра гласными моего имени,  и опять послышались какие-то совершенно посторонние интонации, которые вовсе не совпадали с вербальным  требованием высшей оценки за их жалкие рисунки.  В тот раз я не стал с ними долго разговаривать, а спрятал классный журнал в портфель и вышел.  «А-а-а!»-  прорычала у меня за спиной девица в сильнейшей досаде, будто у фаната-рыбака сорвалась самая крупная рыбина.  Тогда, в первый раз, я быстро забыл об этом случае – как я был наивен!  Мои уроки в 6-ом «б» были через день, то есть три раза в неделю.  На следующем уроке рисования эти две подруги сидели очень смирно, они ни разу не посмотрели в мою сторону, когда я объяснял урок  или прохаживался по классу, подсказывая что-либо детям в их рисунках.  Эти девицы даже усердно что-то рисовали, но в их позах не было безмятежности, как у других детей – это были напряжённые позы бегунов, застывших в ожидании выстрела стартового пистолета.  Как только прозвучал звонок, эти две подруги вскочили из-за своих парт (они сидели не вместе, а в разных концах класса), и, надо было видеть, как они приближались к учительскому столу!  Супермодели на подиумах могли бы поучиться у этих девиц, как придать движению своих бёдер максимум выразительности!   Никакой суеты там не было, это был театральный выход, рассчитанный только на одного зрителя, остальной класс в этот момент для них полностью отсутствовал, три десятка детей несущихся в разных направлениях не существовали.  Эмбер Хёрд, суперагент ЦРУ в фильме «Три дня на убийство», подходя к поверженному врагу, чтобы его застрелить, не печатала каждый свой шаг так, как эти две девицы, подходя к учительскому столу.   Я всё говорю: «Учитель, учитель!»  Не было там никакого учителя, то есть они смотрели на меня вовсе не как на учителя, но их пристальные взгляды изучали меня без малейшего стеснения.  Это был взгляд на ровесника, если не младше!  Девица показала мне свой рисунок и, услышав отрицательный ответ, преспокойно положила его на учительский стол, стала на свой рисунок обеими руками, не страшась размазать рисунок, за который требовала пятёрку.  Формы её при этом стиснулись и подались наружу.  И начался танец живота - опираясь на руки и легонько поводя корпусом, она слегка раскачивалась вправо, влево, вперёд, назад, пристально глядя мне в глаза. Потом, как бы случайно потеряв равновесие, сильно качнулась вперёд , лоб её при этом почти коснулся моего лба, её дыхание обдало мне лицо.  И тут же её зрачки упёрлись в мои, чтобы увидеть, как я на это среагирую.  Ну и поставил бы ей пятёрку, скажете вы, чтобы уже прекратить эти домогательства и разбежаться в разные стороны!  Да, я пытался так сделать.  Первый раз я поставил ей пятёрку на её рисунке, но не поставил в журнал – я хотел схитрить.  Но она тут же сказала: «В журнал!», дескать: «Не мухлюй!»  На первых занятиях я ещё сопротивлялся потому, что меня грызла совесть.   Тогда начиналось пение: «Ну, Григорий Александрович, поставьте мне пятёрку! Ну, Григорий Александрович!»  Голос у неё был уникальный – пять октав, не меньше!  Начиналось всё с драматического сопрано, потом переходило в драматическое меццо-сопрано, а кончалось таким глубоким  контральто, и опять в нём звучали такие недетские интонации, что у меня всё внутри переворачивалось!  Теперь я знаю, что чувствовал привязанный к мачте Одиссей во время пения сирен.  Представьте себе чувственный рот американской певицы и красотки Фиби Кейтс в то время, когда она пела свой знаменитый хит «Парадиз» («Рай»), вот такой рот был у той девицы , когда она пела мои имя и отчество на разные лады своим уникальным диапазоном.  Вообще она была похожа на Фиби: такие же выразительные глаза с громадными радужными оболочками, которые временами вспыхивали искрами.  Только Фиби была – ангел, а у разметелевской красотки повадки были вовсе не ангельские, и формы были гораздо выразительнее.  Вспоминается рассказ писателя Александра Проханова, как он ездил в Северную Корею.  Опять рассказ в рассказе, сколько можно!  Что делать, потерпите, это интересно!  Есть такой клоун, Евгений Ройзман, бывший мэр Екатеринбурга, теперь ведущий радиопередачи.  Он в каждом своём эфире склоняет Северную Корею, сделав из неё какой-то жупел (перед США выслуживается).  Дурачок, Ройзман, что ты знаешь о Северной Корее?  Это совершенно закрытая страна!  А вот Александр Проханов был в Северной Корее и рассказывал про неё, и я ему абсолютно верю!  Оказывается, что в социалистической Северной Корее очень развит средний и мелкий бизнес, в отличие от капиталистической России, где эти бизнесы убиты.  В Северной Корее хороший текстиль, множество кафе и ресторанов, где можно дёшево и очень вкусно поесть.  Там очень хорошее медицинское обслуживание, много лучше нашего (имеется в виду, медицина для всех, а не для самых богатых).  Там отличное, бесплатное образование, доступное для всех.  Наконец, северные корейцы живут на 20 лет дольше, чем россияне!  Слышишь, Ройзман, если в Северной Корее так плохо, то почему они живут на 20 лет дольше россиян?  Ты, Ройзман, со всеми твоими миллионами, не проживёшь столько, сколько живёт средний северный кореец – и по делом тебе!  Возвращаясь к Александру Проханову, одно ему не нравилось в Северной Корее – взрослые кореянки выглядят, как десятилетние девочки – абсолютно плоские.  Объёма  Александру Проханову не хватало, не мог он смотреть без жалости на кореянок.  Теперь возвращаясь к разметелевским красавицам, у них с объёмами было всё в порядке – объёмы были супер!  Фиби Кейтс отдыхает вместе с кореянками!  Я вот это всё вам рассказываю и понимаю, насколько мои слова бледны и недостаточны, чтобы передать вам, что выделывали тогда те девицы, и что происходило со мной.  Теперь бы это назвали «харассмент», но в Советском Союзе таких слов никто не знал.  Жил я далеко от Разметелево, моё временное пристанище находилось в самом центре Петербурга в подвале дома №2 на Малой Конюшенной улице (в то время ул. Софьи Перовской), единственное окно под самым сводом моей коморки выходило на Чебоксарский переулок.  Из окна я ничего не мог видеть, но мог слышать шаги редких прохожих, идущих по переулку.  Мебель в моём склепе была такая: одна железная кровать, одна облезлая тумбочка и одна вешалка с рожками, но я был доволен этим жилищем.  Не столько от самих уроков, сколько от общения с теми девицами на переменах, я уставал так, что, когда приезжал домой, то падал, не раздеваясь, на свою железную кровать и лежал не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и иногда лежал так  до утра, чтобы снова поехать в Разметелево.  Дорогой из Петербурга в посёлок я тупо смотрел на мелькающие за окном автобуса сельские пейзажи, и у меня не было ни одной мысли, а лишь страшное напряжение от ожидания перемены после урока в 6-ом «б», похожее на обречённость смертника, которого везут на казнь.  И снова приходили те две подруги и пели, как сирены, и исполняли свой ритуальный танец, и их взоры лазили по мне и прилипали, словно щупальца осьминога.  Им были важны не пятёрки, им  нужен был сам процесс подавления моей воли.  И я видел, как в ходе приставаний ко мне у них мутнели глаза, и они приходили в состояние сильной эйфории.  Это продолжалось весь год, и я не мог никому пожаловаться, или спросить у кого совета.  Я уже говорил, что поначалу я сопротивлялся, но потом стал ставить им пятёрки быстрее, чем  бандерлоги подползали к питону Каа - мне было уже всё равно.  Но и получив свои незаслуженные оценки, они находили повод, чтоб удерживать меня в классе всю перемену.  Они заранее требовали, чтобы я поставил им пятёрки за четверть, или за год – они всё время что-то требовали.   Ещё одна девочка из того же класса, глядя на тех подруг, тоже попыталась было выпрашивать у меня пятёрки, но эти две быстро её отогнали – ничего не должно было мешать  их наслаждению.  Вы можете сказать, что мне нравились их приставания, поэтому я не отогнал их решительно.  Если это так, то даже сейчас, спустя 35 лет, я не имею духа себе в этом признаться.  Пусть психологи объясняют, что это было – я же просто описал вам всё, как было на самом деле.  Если я и теперь ничего не понимаю в женской психологии, тем более я ничего не смыслил тогда в психологии подрастающих женщин.   Думаю, что жители сельской местности, где всё про всех известно, и ничего невозможно утаить, могли бы рассказать много такого, о чём я даже не догадываюсь.  Одно могу сказать совершенно точно, в каком-то смысле эти девицы были гораздо старше меня, гораздо опытнее меня, и их воля была гораздо сильней моей воли!  Они надолго отбили во мне охоту преподавать в школе.  Летом того же года я поступил в институт и уволился из разметелевской школы к огромному сожалению всех учителей школы, которые  очень тепло меня провожали и желали мне всяческих успехов.   Для меня же было большим облегчением уже одно сознание, что я больше никогда не увижу тех двух разметелевских красавиц.
3.     Как-то в сентябре 1993 года, когда я жил уже в Одессе, и был уверен в том, что мне никогда больше не придётся преподавать в школе, ко мне пришла женщина, которая назвалась завучем 55-ой школы, и без лишних предисловий заявила, что завтра я должен явиться в их 55 школу!  При этом она строго потребовала, чтобы я прямо сейчас предоставил ей годичный план уроков по предмету «история религий».  Сначала, я подумал, не попутала ли она чего, и, что это недоразумение, которое тут же разъяснится, и стал аккуратно её расспрашивать.  Но она сказала, что преподавать в их школе мне благословил владыка Агафангел (митрополит Одесский), а годичный план она обязана проверить потому, что назначена за это ответственной.  Я ответил ей, что владыка лично мне ни о чём не говорил, ну конечно, я исполню волю владыки, но никакого плана у меня нет  так, как я не ожидал такого поворота событий.  Но поскольку я, как юный пионер «всегда готов», то могу рассказать ей,  о чём бы я говорил с детьми по такому важному предмету, как «история религий» (хотя в тот момент я впервые в жизни  услышал о таком предмете).  И я тут же сымпровизировал несколько тем и рассказал несколько планов, как бы я построил эти уроки.  Вся суровость мадам мгновенно исчезла, она расчувствовалась и стала причитать: «Ах, какое счастье, какое счастье, что такой человек будет преподавать в нашей школе!»  Когда я на следующий день пришёл в 55 школу, то уже не смог распознать свою новую знакомую в густой толпе из десяти или пятнадцати завучей, плотно окружившую директорский стол, за которым сидела чистокровная одесситка, очень похожая на молодую Лию Ахеджакову.  Она быстро разобралась с моим дипломом, тут же назначила мне преподавать  детям с первого по третий классы (она всё решала  быстро) и велела всем идти в актовый зал.  Дорога была длинная:  школа была огромной.  Впереди шла она, как падишах, справа и слева, но несколько позади неё, шли две ровные шеренги завучей, и замыкал этот эскорт я, где-то далеко позади.  На меня за всю дорогу никто не оглянулся:  иду ли я за всеми, или уже иду в другую сторону.   В актовом зале уже были рассажены все 2,5 тысячи учащихся, ряды кресел прерывались несколькими проходами, в которых напротив каждого ряда стоял преподаватель.  Таким образом, несколько  стройных шеренг из преподавателей, начиная с первого ряда, уходили к последним рядам, куда-то под потолок огромного актового зала.  В глубине зала на уровне выше  человеческого роста находилась сцена, на ней были длинный стол, покрытый зелёным бархатом, и кафедра.  На сцену поднялись директор и несколько старших завучей, также было велено подняться и мне.  Они сели за стол, а мне было приказано стать за кафедру и провести урок – всё это без малейшего предупреждения.  Я, конечно, предполагал, что меня бросят в бой с первого дня, но, что это будет актовый зал и вся школа, честно говоря, не ожидал.  Я даже немножко готовился накануне и, на всякий случай, почитал святителя Игнатия Брянчанинова.  Всю жизнь со мной было так - я готовился к одному уроку, тратил большие усилия, много читал, мог ночами не спать, а придя на место, рассказывал совершенно другой урок, к которому не готовился,  он-то и оказывался самым интересным.  Так случилось и в этот раз.  Как только я стал за кафедру и взглянул в зал, то сразу понял, что ни о каком Игнатии Брянчанинове и речи быть не может.  Дети есть дети, сколько бы не было над ними надсмотрщиков, через пять минут они перестают сидеть смирно и начинают заниматься своими делами, то есть играть и шуметь.  Глядя с кафедры в зал, я увидел примерно ту же картину, какую  старик из сказки о золотой рыбке увидел у синего моря: «Видит, - море слегка разыгралось!» Дети уже прилично шумели.   И тогда я стал рассказывать им о гипнозе и полтергейсте.  И вскоре в зале установилась  гробовая тишина.  Я видел горящие глаза девочек, сидящих в первом ряду (дальше я плохо видел: у меня от волнения стало всё в глазах расплываться).   С детства я любил читать о путешествиях и приключениях, потом увлёкся этнографией и прочёл множество книг, про различные племена в разных частях света.  Мне запомнилась фраза одного учёного, которая звучала примерно так: «Странные люди - этнографы, они едут на край земли, рискуя жизнью, вживаются в незнакомые дикие племена, живут в них десятки лет, вдали от цивилизации, без всякого комфорта, терпя всевозможные опасности, болезни и лишения.  И всё это только для того, чтобы вернувшись написать книгу, которую потом прочтут каких-нибудь пять человек на Земле, таких же учёных-фанатиков, как они сами!»  Именно такие книги я читал запоем.  Таким учёным был английский полковник Перси Фосетт, который совершил 7 удивительных экспедиций в Южную Америку, и на восьмой погиб – пропал без вести.  У него я прочёл самые удивительные случаи полтергейста, которые и рассказал одесским детям.  Добавил те случаи, которые в своей телепередаче «Очевидное – невероятное» рассказывал академик Сергей Петрович Капица.  Добавил случай, произошедший в старину в церкви на Кулишках – откуда пошла поговорка «у чёрта на куличках».  Добавил те деревенские истории, которые мне рассказывали мои одесские друзья, от которых стыла кровь в жилах и шевелились волосы на голове.  Я понимаю, откуда черпал Гоголь свои сорочинские рассказы!  И дал всему этому какое-то духовное объяснение из книг современного американского учёного и православного святого Серафима Роуза.  Всё это я читал когда-то, а теперь вспоминал и рассказывал по ходу урока.  Разумеется, одесские дети ничего такого никогда не слышали и ловили каждое моё слово.  То, что это был успех, я понял, когда мы возвращались из актового зала в кабинет директора.  Она уже шла рядом и разговаривала со мной всю дорогу, и завучи шли тоже уже не двумя шеренгами позади, а тесным кольцом вокруг нас, и все разговаривали одновременно и смеялись.  Я пишу эти строки, и до меня только сейчас дошло, на какой риск шла сама директор этой школы.  Она видела меня впервые в жизни и, разумеется, не знала, на что я способен.  Но она собрала на мой урок всю школу и бросила меня в воду – выплывет, или нет!  Хорошо, что я выплыл, а если бы нет?  Всё-таки она была смелая женщина!  Скажу честно, мне было немного обидно, что меня послали преподавать к самым маленьким детям, но я и не сильно расстраивался потому, что стал бояться старшеклассниц , помня, какое искушение постигло меня в школе в Разметелево.  На следующий день, когда я пришёл в школу, дети меня уже ждали.  Они караулили меня у дверей класса и, как только я появился в начале коридора, бросились ко мне всей гурьбой, громко крича моё имя (одно только имя - без отчества).  Они окружили меня тесной толпой и, нисколько не стесняясь, ухватили меня за руки, а поскольку моих рук на всех не хватило, то, кто из них мог дотянуться, хватали меня за одежду, и все кричали и выражали бурную радость.  Кажется, ни одного Деда Мороза в мире не встречали с такой радостью, с какой встретили меня тогда дети 55 школы!  Человек по пять ухватились за мои руки с каждой стороны, и вдруг один мальчик поджал свои ноги и остался висеть на моей руке – глядя на него, все другие моментально повторили то же самое.  Таким образом, на каждой моей руке повисло человек по пять детей.  Я уже писал, что незадолго до того отработал два сезона кочегаром в котельной на угле, и сила в руках у меня была, но всё же суперменом я не был.  И, хоть каждый детёныш сам по себе весил немного,  но вместе они составили серьёзный вес.  В первое мгновение я подумал, что мои руки сейчас оборвутся!  Но я понимал, что дети поступают так по большой любви ко мне, и у меня не хватило духу согнать их.  Так я и шёл с ними на руках шагов тридцать  до дверей класса, там они спрыгнули с меня и разбежались по партам.  Я думал, что так будет только в первый раз, потом они привыкнут ко мне, их радость поутихнет, и таких бурных проявлений больше не будет.  Но потом каждый день в течение всего года они встречали меня точно таким же образом, как в первый день: караулили меня у дверей своего класса, бежали ко мне, громко крича моё имя, окружали меня  и ехали на моих руках до дверей класса.  Как выдержали мои руки, а главное, позвоночник, я до сих пор не понимаю и объясняю это только помощью Божией.  Отогнать их за весь год я не посмел. Точно так же они весь год обращались ко мне на «ты» и только по имени, и я не смог сделать им замечание. Просить их называть меня по имени и отчеству у меня язык так и не повернулся.  Я понимаю, что на всё, что я рассказываю о своём учительстве, опытный педагог только усмехнётся потому, что всё это сплошное нарушение канонов педагогики.  Всю жизнь я был нестандартный и мыслил не так, как все.  Я видел, что эти же дети обращаются с другими своими учителями совсем не так, как со мной – я был для них какой-то особенный, я был для них - праздник.  Я только хочу сказать, что изо дня в день наблюдал, что дети абсолютно не видят мой возраст, они принимали меня за своего товарища и обращались со мной, как с равным.  Это была реальность, которую я просто принял, которую я не мог изменить, да и не хотел.  Я рассказывал им жития святых, а когда подходил какой-либо великий двунадесятый праздник, или праздники особо чтимых икон Божией Матери, то я рассказывал о них.  Ещё я мелом на школьной доске рисовал иллюстрации к своим рассказам.  И дети тут же стали срисовывать с доски мои рисунки.  Когда в первый раз я стал рисовать на доске, то обратил внимание на то, что рисунок занимает у меня какое-то время, и дети у меня за спиной начинают в этот момент отвлекаться и шуметь.  И я попросил у директора школы, чтобы над классной доской сделали штангу со шторами, и подивился тому, что на следующий день шторы уже были на месте.  Я на перемене рисовал свои иллюстрации, закрывал рисунок шторами, а на уроке открывал.  Дети перерисовывали всё с радостью.  И директор школы была довольна и говорила, что теперь у них два предмета в одном: религия и рисование!  Только я рисование не планировал, но так вышло само собой.  Например, на уроке о преподобном Сергии Радонежском, я рисовал гору Маковец с несколькими деревянными кельями первоначальной общины (из которой вырос потом Троицкий монастырь) в окружении елового леса, а посредине самого Сергия Радонежского, рубящего дрова.  Я поражался тому, с какой точностью некоторые дети перерисовывали мои довольно сложные рисунки, у них был явный талант.  Меня отец с детства учил рисовать, но, кажется, я в их возрасте таких качественных рисунков не делал.  Так, когда я рассказывал про историю колоколов на Руси, то нарисовал на доске три колокольни:  колокольню «Иван Великий» в Московском кремле, знаменитую колокольню архитектора Ухтомского в Троице-Сергиевой Лавре и миниатюрную и очень трогательную колокольню Пятницкой церкви Подольного монастыря возле той же Лавры.  Между прочим, в этой Пятницкой церкви Русские Цари и Царицы переодевались из дорожного платья в парадные царские облачения перед торжественным входом в Лавру.  Три колокольни в трёх совершенно разных стилях – и дети не упустили ни одной детали, и передали все стили и пропорции очень точно.  Из тех детей получились бы прекрасные художники и архитекторы!  Я встречал некоторых из этих детей, когда они выросли, они говорили, что мои уроки были их самыми любимыми в школе.  На том уроке про колокола я рассказывал детям про самый большой колокол Московского кремля (не «Царь-колокол», а другой, действующий колокол), я тогда помнил названия всех кремлёвских колоколов.  Я начертил мелом на полу класса огромный круг, чтобы показать, какой был диаметр у этого колокола.  А руками показал, какая была толщина  стенок этого колокола (очень большая), и рассказал, сколько тонн весил этот колокол, и сколько весил его язык.  Потом я разыграл целую миниатюру, как трудно было раскачать огромный многопудовый язык колокола, показывая руками толщину этого языка, я ходил в круге этого колокола, раз от раза увеличивая амплитуду движения гигантского языка.  Дети выскочили из-за своих парт и следили за тем, когда я дойду до стенки колокола (то есть до очерченного мелом круга на полу).  И когда моя пантомима дошла до того момента, когда гигантский язык должен был со всей силы ударить в стенку колокола, то я увидел, как многие дети в классе заткнули уши – так живо нарисовало всё происходящее их детское воображение!  Я был потрясён!  Кстати, большинство колоколов Московского кремля, как и колоколов Троице-Сергиевой Лавры, как и всех других лавр и многих монастырей были отлиты в царствование благочестивой Царицы Анны Иоанновны, (я уже это детям  не рассказывал: слишком маленькие).
4.     Чем закончилось моё преподавание в одесской  55  школе?  Однажды Великим постом ко мне в гости пришли директор школы и её муж, капитан дальнего плавания.  Капитан, человек моего роста, только в два раза шире, тащил на своей спине огромный мешок.  Капитан был весь красный от натуги, и когда мешок был сброшен с его плеч и поставлен на траву, то по высоте доходил мне до пояса.  Огромного размера с двумя ручками очень красивый и прочный импортный целлофановый мешок, каких я прежде никогда не видел - оказалось, что это мне подарок от директора школы.  Директор с пол часа мило беседовала со мной, и между разными отвлекающими темами как-то ловко ввернула фразу, что я буду преподавать в их школе только до конца этого учебного года.  На мой вопрос о причине, она ответила, что некоторые родители стали жаловаться ей, что «В ИХ ШКОЛЕ ПРАВОСЛАВИЕ ПРЕПОДАЮТ ВСЕРЬЁЗ»!  А они как хотели?  Больше вопросов я не задавал, и разговор тут же переключился на другую тему.  Когда директор школы и её муж ушли, я втащил мешок в свою пустынную келью и стал разбирать его содержимое.  Там были: импортное нижнее бельё, огромное количество самых разнообразных консервов и всяких деликатесов, икра чёрная, икра красная, икра заморская, несколько сортов твёрдокопчёных и копчёных колбас, и множество всяческой ветчины.  В то время я соблюдал все посты и не знал, что делать с этим морем мясных продуктов во время Великого поста, тем более что у меня не было даже своего холодильника в ту пору.  Но мои друзья и знакомые вовсе не разделяли моих тревог, и к вечеру мешок растаял и испарился, будто его никогда и не было.  В моих руках осталось только импортное бельё, которое оказалось на несколько размеров меньше моего, и тоже куда-то исчезло.  Я не думаю, что причина моей отставки была в том, что одесские родители были сильно обеспокоены тем, что их дети станут православными.  Если вы помните, в те  1993-1994  годы и у нас и на Украине множество священников и церковных людей пошло преподавать в государственные школы – это было мощнейшее движение, которое через непродолжительное время вдруг сошло на нет и прекратилось.  Даже появились какие-то законы, запрещающие священникам преподавать в общеобразовательных школах.  Объяснить это просто: есть политика, выше неё есть геополитика, и ещё выше – тео-геополитика, то есть та идеология, которая даёт импульсы для геополитики.  Если в советское время все эти импульсы исходили из Москвы, то после революции  1991 года все импульсы, двигающие всей геополитикой, исходят из Вашингтона.  Думаю, что  17 разведок США проспали мощное православное движение на постсоветском пространстве, но потом спохватились, и решение о прекращении этого движения принималось в Вашингтоне (или в Бруклине в Нью-Йорке, а затем ниже в Вашингтоне).  Директор  55  школы могла об этом вовсе не знать, просто нужные люди в нужное время посоветовали, как правильно поступить, и директор школы вняла их доброму совету.  Люди на таких должностях обычно тонко чувствуют, как правильно поступить, чтобы не испортить свою репутацию.  С тех пор преподавать в государственных школах мне не приходилось, да и раньше преподавал я в них не по своей воле.  Другое дело, что я с нуля обучил нескольких иконописцев, но это уже совсем другая история – когда-нибудь опишу.
     Как-то в Екатеринбурге знакомые попросили мою маму, чтобы их  6-летняя внучка побыла у нас в доме несколько часов, чтобы им можно было куда-то уехать по важным делам.  А я тогда как-раз приехал к маме в отпуск из Одессы.  Мама приняла просьбу знакомых без всякой радости: «Как так, оставить ребёнка на несколько часов на больную пожилую женщину, да ещё такую капризную и избалованную девочку, какой является их внучка Анна!»- роптала мама.  Но я сказал: «Мама, не волнуйся – я всё беру на себя!», и достал из шкафа книгу  Стивенсона «Остров сокровищ».  «Ей всего 6 лет! – сказала мама,- она слишком маленькая для этой книги!»  Но я считал иначе.  Привели девочку.  Я усадил её в своей комнате, раскрыл книгу и стал читать вслух.  Боже, я 40 лет не держал в руках эту книгу!  И я полностью погрузился в чтение, захватывающие видения одно за другим поплыли у меня перед глазами.  Ни какие фильмы не в состоянии передать ослепительные цвета, пленительные звуки, гиперреализм сцен и диалогов  этой  КНИГИ!  Волны шумели, мачты скрипели, паруса хлопали на ветру, пираты говорили хриплыми голосами и юный герой ежеминутно подвергался смертельной опасности!  Я наслаждался!  А маленькая Аннушка сидела, как заворожённая, слушала и, кажется, не дышала.  Моё наслаждение шло сразу по двум параллельным  дорожкам: я следил за цепью событий, картины одна ярче другой сменяли друг друга, и вместе с тем я наслаждался языком книги, каждым её словом!  Такого в детстве не было, я никогда не думал, что эта книга так хорошо написана!  Очень хороший переводчик попался.  Как обкрадывают своих детей родители, которые не приучают их с детства к чтению книг!  Когда бабушка с дедушкой пришли забирать внучку, то были очень удивлены, увидев её притихшей и задумчивой.  И когда внучка не отвечала на их слова, то бабушка даже спросила с беспокойством, что мы такое с ней сделали, что она такая тихая.  Я рассказал, как три часа безостановочно читал ей Стивенсона, а Аннушка сидела не шелохнувшись, и они ушли, очень удивляясь.  Вот что с маленькими буйными и непослушными детьми  «Остров сокровищ»  делает!
     «Зомбированные!» - говорит моя тётя, когда видит молодёжь, уткнувшуюся в светящиеся экраны.  Но мне хочется верить, что кто-то из этих ребят в это время читает классику, или то, что через какое-то время станет классикой!  Кто знает?
18.07.2021