Азбука жизни Глава 7 Часть 105 Люди мира

Глава 7.105. Люди мира

Оглавление:

· Тишина после полуночи – Бессонница в Париже и разговор, для которого не бывает неподходящего часа.
· Плетение кружева – О том, как время сплетает поколения в узор, где бабушки и внучки становятся подругами.
· Совесть как фундамент – Размышления у домашней галереи о том, что такое «люди мира» и каким миром они живут внутри.

---

Тишина после полуночи

— Девочки, а вам не пора спать?!
Голос Николая из прихожей прозвучал скорее риторически, с легкой, знакомой каждому в этом доме заботой. Я знаю, он не будет настаивать. Он просто напоминает — о времени, о покое, о нас самих.
— Вересов, мы разберёмся, — ответила я, и в голосе моем прозвучала та же мягкая твердость, с какой он задал вопрос. — Я вчера весь день отдыхала и в самолёте до Парижа выспалась для одного — чтобы сейчас позволить себе это. Поговорить с подружками.

Тишина за окном парижской ночи — иная, не петербургская. Она звенит по-другому. А здесь, в гостиной Надежды, тишины нет. Она заполнена теплым светом, запахом чая и тем редким, драгоценным звуком — непринужденным женским говором, в котором нет нужды что-то объяснять или договаривать.

Диана смотрела на нас, и в ее взгляде — я это видела — было то самое обожание, о котором она сказала.
— Какой Николай заботливый стал, Анастасия Ильинична. Я заметила, вы с Мариночкой с таким обожанием к нему относитесь.

И она права. Совершенно права. Если вдуматься, ведь это чудо: Настёна, моя бабушка, рано родившая маму. Мама, родившая меня, тоже совсем молодой. И вот мы все здесь, в одном кругу. Где заканчиваются границы «поколений» и начинается просто — родство душ? Где бабушка, мать и внучка могут быть, без всякой натяжки, подругами. Потому что говорим мы на одном языке. Не языке лет, а языке понимания.

Плетение кружева

— Я заметила сейчас, — сказала Надежда, — когда ты, Вика, сказала Николаю про «подружек», он даже не удивился. Он всегда с таким восхищением говорит о Мариночке и Анастасии Ильиничне, когда видит их рядом с тобой. Для него вы — одно целое.

Одно целое. Так оно и есть. Это целое, которое не распадается, а, наоборот, плетется, как тонкое, прочное кружево. Ниточка к ниточке. Судьба к судьбе.
Надежда права и в другом: разницы между нею и моей мамочкой — особой и нет. Они выросли из одного времени, из одной почвы. А почва та, советская, была разной: для кого-то — удушливой, для кого-то — полной возможностей. Для родителей мамы ею стала наука, поглотившая их целиком, до поры, до срока. Жаль? Нет. Нельзя жалеть о пути, который привел к тебе именно этих людей. Они вспомнили о ребенке — и подарили миру её.

— А хорошо, Викуль, что ты в тридцать шесть решилась, — сказала мама. Ее слова — не давление, а признание. Признание нашего с Николаем выбора, нашего темпа. — Вы такая красивая пара, что нельзя ограничиваться одним ребёнком.

Разговор плавно перетек к быту, к практичным вещам — к уборке в наших квартирах, которую организовала Надежда. Мы с Николаем, вечно в разъездах, в проектах, так туда и не заглянули. И в этой обыденности вдруг проступило что-то очень важное, знакомое до боли.

— Вот так и наши деды и прадеды жили, — сказала я, глядя на огонек в камине. — Не замечая времени. Не считая часов. Они учились, творили, работали. Не для галочки. Не для отчета. Они строили. Создавали рай — не абстрактный, а очень конкретный: для своих близких. И через эту любовь к близким — для своей страны. Так же, как тридцать лет назад поступил наш Александр Андреевич. Его личный исход, его боль — обернулись миссией. Чтобы был мир. Не на плакатах. А здесь, в сердцах, и там, за окном.

Совесть как фундамент

— Уехал к нам в Калифорнию, — тихо подтвердила Диана. — А потом это «уехал» превратилось в мосты. В дочерние предприятия, в совместные проекты с моим Ричи и твоим Александром Андреевичем в Канаде. Из личной истории одного человека выросла общая история многих.

И тут я вспомнила вчерашний день. Нашу петербургскую квартиру, предпраздничную суету. И Аннетт, которая, отойдя от хлопот, остановилась у стены. У той самой галереи, которую с такой любовью собрал Николай. Фотографии лиц, взглядов, эпох. Она долго смотрела, а потом обернулась и сказала просто, как о самом очевидном: «Люди мира. Во всех смыслах этого слова».

— Согласна с Аннетт, — проговорила я, возвращаясь в парижскую гостиную, но мысленно все еще стоя у той стены. — Я тоже бесконечно горжусь этой галереей. Когда смотрю на эти лица — от строгих, смотрящих на меня из довоенных снимков, до улыбки нашего маленького сынули — думаю об одном. Они всегда, в любую погоду истории, жили по законам совести. Не по указке, не из страха, а по внутреннему компасу. Они строили, как тогда говорили, «социализм с человеческим лицом». И я сейчас понимаю, что это не политический термин. Это — состояние души. Это желание и умение встраивать человечность в любую систему, в любой век. И этот «социализм», эта общность — они живут уже два века. Не в учебниках. А вот здесь. В нас.

— Да, Виктория, это и я папе часто говорю, — кивнула Диана.

Я не стала возражать. Как можно спорить с правдой, которая написана не чернилами, а самой жизнью? Ведь Франсуа мне не раз говорил, что встреча с Александром Андреевичем и с нами всеми стала подарком судьбы для него и Ричарда.

Но сейчас, слушая тихий голос Дианы, глядя на маму, на бабушку, на подругу детства, я думала, что дар — всегда взаимен. Эта встреча стала семенем. Из него проросло дерево с ветвями на разных континентах. Оно связало не компании — жизни. Оно сплело этот круг, где нет чужих, где американский дизайнер, переехавший в Европу и Россию, говорит о моей бабушке с таким же теплом, как я. Где прошлое не тяготит, а питает корни. Где будущее не пугает, потому что за него есть кому держаться.

Вот кто они — люди мира. Не те, что объездили весь шар. А те, кто сумел построить мир внутри себя и вокруг. Крепкий, честный, живой. И этот мир, как самая надежная галерея, хранит лица всех, кто его создавал.