Похвала

Главный дирижёр Государственного театра оперы и балета неожиданно умер в октябре 2005 года. Маленький, сутулый человек с длинными руками и высоким лбом — легенда. Обладатель феноменальной памяти и абсолютного слуха, подавлявший музыкантов оркестра своим авторитетом. Кое-кто боялся его как огня. Своё негативное отношение к происходящему, а точнее — к звучащему, маэстро выражал пронзительным взглядом. Следующим уровнем была угроза пальцем. Слова срывались редко — острые и язвительные, вроде: «Плохо», «Отвратительно», «Омерзительно». Молчание означало похвалу. Зато оркестр звучал как на пластинке. Комар носа не подточит.

Месяца за три до смерти Великого дирижёра я поехал с двумя певицами играть банкет. Гостиница на берегу озера, шикарный ресторан. Юбиляр встретил на пороге. Учились с ним в консерватории: я — на кларнете, а Боря — на скрипке. Из меня классический музыкант не вышел, всё больше по ресторанам и свадьбам. А Борис занялся бизнесом, видно, неплохо. Подключил аппаратуру, певицы переоделись — всё как всегда. Выпили кофе, через полчаса стали собираться первые гости.

И тут вдалеке я увидел идущего по тропинке маленького человека с высокой плотной дамой. Не может быть! На голове вши впали в ступор. Мой саксофон угрюмо сверкнул в лучах заходящего солнца. Подошёл Боря:
— Миша, я забыл тебе сказать, что среди гостей будет...
— Уже вижу. Ну, спасибо, друг, за сюрприз. Как мне теперь для тебя играть? Он же препарирует каждую мою ноту.
— Миша, есть один нюанс. Только не принимай в свой адрес то, что я скажу. Как только начнёте играть, маэстро тут же выйдет в холл. Там ему и еду принесут. Он терпеть не может музыку на таких мероприятиях и всегда уходит. Поэтому пока не играйте, а начните, когда гости усядутся за стол. Ну, я пошёл принимать поздравления.

И вот настал момент истины. Гости рассажены на свои места. Певицам я предложил пока отдохнуть, а сам достал саксофон и заиграл тихо-тихо Summertime*. Наверное, я так тихо не играл в жизни. Пролетающая мимо оса заглушала звук фонограммы. Гости кушали, чуть шевелили губами. Дирижёр приподнялся, повернул стул ко мне спиной, но остался. Через сорок пять минут я закончил. Подошёл Борис:
— Миша, феноменально! Такого я ещё не видел. Он не ушёл.
— Ты хоть слышал, что я играл? Я сам себя не слышал.

По дороге в туалет я украдкой взглянул на грозную спину чёрного пиджака дирижёра и обомлел. Неожиданно спина развернулась. В глазах мелькнуло, как мне показалось, злорадство, и указательный палец позвал меня к себе. В голове пронеслась мысль: «Ну всё, зайчик, допрыгался. Только бы не узнал, что я учился в консерватории».

Подошёл. Суровый маэстро всё манил пальцем, тряся головой. Пришлось подставить ухо. Шёпотом, с той же тихостью, что я играл, Великий дирижёр произнёс:
— Уважаемый, имеете хорошее piano**.

Через полчаса начались танцы-пляски. Я запустил крупную артиллерию — своих певиц. Но дирижёр уже этого не слышал. Сидя в кресле на берегу озера и укутавшись пледом, он наблюдал за стаей уток и величественным закатом.

* «Summertime» (рус. Летней порой) — тема, написанная Джорджем Гершвином.

** piano — тихо (итал.).

17.09.2021