Мёртвая голова

 На даче попадались удивительные экземпляры насекомых чудищ. То пауки со страшными мохнатыми лапами: наверное, это были паучьи горцы. То вылезет из взрыхлённой сапачкой земли личинка огромных размеров. Блестящая, двуносая, мраморно - янтарная. Брр. Но  больше всех я  не любила бабочек, что называют « бражник» или « мертвая голова»
 Ко мне ходил  тогда мальчик. Загорелый, медноволосый , с прохладными строгими глазами, очень умный золотой медалист Пашка.  Мы встречались пару раз в неделю.  Он жил за лесом, и держался осторожно, не частил, потому что его мама была против. Она говорила : ой, Пашка, у тебя этих будет ещё воз! Он любил маму и владел рассудком, чего нельзя было сказать обо мне. Я при виде Пашки превращалась в пучок искр.
Мои родители спокойно отпускали меня гулять, Пашка уверил их в своей надёжности. К тому же  они понимали, что бесполезно влиять на влюблённую дочь, легче смириться.
Я же, часто прогуливаясь с высоколобым Пашкой по лесу встречала этих бражников, так и липнущих на мой белый хлопковый свитер.
- Ты для них как мишень.- улыбался Пашка и тянул меня прочь сухой, вечно мелко израненной ладонью за выхоленную ручку. Он везде видел войну.
 Однажды я ждала его возле своей калитки. Наша улица заворачивалась дугой, а по загривку этого « месяца» тянулся лес и уходил вправо. Я продрогла от вечерней свежести,  куталась в материну шальку и ходила по песчаной дороге до соседского нежилого двора и обратно.  Скорые южные сутемки налились густой синевой вечера.
 Нет, он сегодня забыл, оставил меня, когда такая  чистая ночь и мигающее небо.
 Но вот из леса донесся хруст. Ближе, отчётливее. Я слышала уже, как переламывается сухая падалица сучьев от велосипедного колеса, как вдавливается в жёсткий хребет тропинки каждая хвоинка или шишка. Мне казалось, что я даже слышала щелчки веток, ударяющих по Пашкиным брезентовым штанам и по жёсткому дерматину кроссовок.
 Он подъехал.
- Грустим? А где ракетница и гром орудий? Не ждала, да? - спросил Пашка и засуетился, снимая что- то с велосипедного руля, блестевшего хромом в уже почти неразличимой темноте.
- Ждала…даже очень.- пролепетала я, сразу согревшись от румяной краски в щеках.
Пашка подошёл к фонарному столбу, обмазанному гудроном и стукнул по выключателю ладонью. Тут - же у фонаря заметались блестящие мошки и с жужжанием полетели на свет жуки.
Наверное, вид у меня был очень отчаявшийся.
Я глупо дрожала, пока Пашка не дал мне в руки литровую банку с темным и длинным комочком внутри. 
- Гонялся за ним гонялся…Победил всё- таки! Ахеронтия атропос. Смешно, правда?
На дне банки сидел бражник. Под фонарём я зависла, а Пашка любовался, как я осматриваю бражника, улыбаюсь, закусив губу, как ребёнок - детсадовец.
- Огромный какой… Умер?- спросила я и встряхнула эту герметичную сферу, запертую полиэтиленовой крышкой, в которой бражник немного надышал.  По  прозрачным стенкам  будто текли слёзы.
- Был жив, когда мне прямо в личико стрельнул.- сказал Пашка и отвёл глаза , словно пожалев о внимании, отданном мною какой- то там бабочке.
- У него на спинке череп… Есть целая команда в животном царстве, которая носит вести от мёртвых к живым.- сказал Пашка, пока я ловила свет боком запотевшей банки.
– Не хотела бы я получать такие вести. – вздохнула я.
  Пашка этого уже не мог выносить дальше. Он взял у меня из рук свой подарок и обнял меня так, что я благодарно расплющилась  о его плечо и вдохнула  противный одеколон. Значит, он ко мне собирался, не как к « этим» , которых имела в виду его мать.
Через неделю Пашке пришла повестка из военкомата и он гордый от будущих своих подвигов, осенью улетел воевать.
Пашка  погиб  в Дагестане не отслужив и года. Письмо я получила только одно. На родину доставили тело Пашки, без головы.
 После той встречи я положила мёртвого бражника в коробку из-  под  игральных карт.
Не пришлось и мне вернутся в тот мир странных насекомых, где жила, наверное, южная тёплая темнота ещё долго, после того, как я выкупалась в ней до всей полноты красок своей тогдашней влюблённости.
 В коробке бражник с подсохшим розоватым брюшком, но всё с теми - же бархатными крылышками и белой прорисью чьей- то головы лежит и сейчас. Я раньше часто доставала его, смотрела, что изменилось? Это было похоже на то, что я ждала каких- то вестей, которые он мог мне передать.
 Но он не передавал мне ничего, кроме своего космического молчания. Не являл никаких перемен в своём облике. Я  поняла, что он, как и тот, кто его подарил мне когда- то, будет жить вечно в моей памяти, как в стеклянной сфере, где последнее дыхание стало просто каплями конденсата.