Своё среди травы

СТИХОТВОРЕНИЯ

В книгу вошли стихотворения, написанные в 1986–2025 годах: это своего рода поэтическая летопись, отражающая перемены во внешнем мире и в душе лирического героя. Сквозной мотив сборника — поиск «своего» в большом и порой равнодушном мире: своего голоса, своего места, своего понимания счастья и боли. Образ травы здесь — не просто деталь пейзажа, а ёмкая метафора жизни... Павлов работает на стыке философской и пейзажной лирики: за описанием природы у него всегда стоит размышление о человеке, времени и памяти. В стихах слышны интонации тихой исповеди, а лаконичные образы и сдержанная эмоциональность придают строкам особую доверительность.
Алиса

из книги «Облака»

Ich beobachtete die Wolken…
Erich Maria Remarque

Я наблюдал за облаками…
Эрих Мария Ремарк

под сенью маточных труб

Я болею на базаре, ем всё жадными глазами.

От безденежья —
это всё!

Не хватает мне моркови, сколько хочешь — дай!

На весы
мясо положи,

подвесь, заверни,
отдай!

Бульонную косточку — положи, отдай!

Зелень тоже мне нужна! И картошка, и горох…

Уши свиные —
заверни!

Дальше по списку:

мне,
Отцу и Сыну…

В магазине — кстати,
болею тоже.

2025 г.

волки

Однажды волки
мне принесли песочные часы,
оставили у дома. И в лес ушли
на длинных лапах.

Но иногда я вижу:
они в часах подкапывают время,
сгрызают напрочь острыми зубами
и вновь уходят в
лес.

боединок

«Сегодня снова я пойду…»
Велимир Хлебников

Я сегодня буду делать «чик-чирик»,
потому что мир — велик,
и меня повсюду не услышат,
если я не чик-чирикну вам
афишей.

«Чик-чирик!» — кричу вам я до рвоты.
Я давно хожу здесь. Вот он, вот он
Я пришёл на торг, на рынок,
с прибоем рынка в бо
единок.

вспомнилось

1.
Москвич
на коленке выращивает помидор,
а ты, приезжий, —
пока выберешься в парк,
не одну ногу сломаешь…
\

2.
Живёшь,
как в лесу мухомор…

— Нет денег?..
Привяжи к лотку веник:
торгуй и мети…
\

3.
— Какая
будет
работа?..

— Убирать город Москву!

— До
самого
Ашхабада?

— Нет. Так далеко не надо!
Хватит
до
Подмосковья…

— Э-э-э!..
Что-то плохо слышу сегодня:
видно, стал глуховат...
\

4.
Утром
выходишь из съёмной квартиры:
конура конурой, но
без неё нельзя…
\

5.
Идёшь
в Камергерский или на Арбат
зарабатывать свой шоколад…
\

6.
— Э, брат,
не спеши, постой!
Шоколад может обернуться лапшой:
за квартиру ещё не плачено…
\

7.
Ты здесь —
чужой.


годы

Годы меня прокалили.
Просолили.
И вышел я за порог, как неизвестный вам бог.
Среди тем о ворах и мошенниках
я стою перед вами
монахом-отшельником.

смешные стихи

Какие
смешные стихи:
«мы живём в пузырике-пузырике…».
А мы живём на Карла Маркса,
где каждый день
каждый пьян
от работы или водки.

Каждый
бродит по дому
или возле,
точно зверь, у которого отобрали
его единственный хвост
и не вернули после.

Кто-то
подъезжает к дому на машине:
кто-то подходит к дому пешком.
Участковый в телефонную трубку
кричит:

«Без этого дома
мне не жить»…

Вечерком
стены квартиры чуть тронь —
пойдёт по дому шум, как огонь,
труха просыплется
по подъезду.

Здесь
каждый живёт как царь.
У каждого свой инвентарь:
карты:
или бинокль:

или,
на худой конец,
как у Кисы Воробьянинова
или Керенского, —
монокль.

Отсюда
самых бойких вывозят в «деревню»,
это вроде курортных мест,
где подживают синяки у царя и царевны.
Там они будут,
пока им
не надоест.

случай на пруду ­­­­­

Дневная ночь объемлет нас.
Александр Блок

Когда
взбаламутили воду,
вышли оттуда, на тих бережок:
черти, русалки…

Рыбы,
забытый
мешок…

Повсюду
стал слышен шорох,
повсюду стал слышен смех.
Рыбы ртами
ловили воздух,

зубами
кусали всех.

Русалки,
надев на голову по горшку,
разбрелись
по берегу…

Черти
заиграли в прятки:
нацепив на рожки резинки,
каждый сделал
себе по рогатке:

застреляли
чем попало…

­­­
седой гаврош

Это я —
седой Гаврош,
которого запросто не убили на баррикадах,
штурмую
небо.

костыль

…любите Ваш костыль!
Пётр Вяземский

1.
Раз —
костыль
и два — костыль…

Это я иду
с костылём
собирать
стихи
сквозь пыль,
снег и дождь.

И меня
никто
не трожь!

Собираю,
как бумажки
или тряпочки;

в небо
брошенные
тапочки.

Наберу
мешок,
будет
книжка им,
дружок.

2.

Так,
костыликом
перебирая,
я иду,
о них
всё зная.

Где растут
и как живут.

Они там,
а я тут…

3.
Эй,
грибник!
Привет!

И тебе
привет!
Собиратель мёда…

Диких ягод…

Всякой рыбы
рыболов.

Я такой же,
как и вы.

Собираю
будь здоров!

2025 г.

дождь

1.
Деревья вышли из воды. Тростник подрос.

Река притягивает лето.

У остановки бродит дождь.

С рассвета до рассвета…

2.
И я
за рифмой
потянусь.

2025 г.

из книги «дневник»

песочные часы

Сыплется она ровно и гладко, как песок в тех часах,
которые держит в костлявой руке фигура Смерти.
Иван С. Тургенев

Последнее время — только совсем изредка.
Точно в случайном сне.
Из прошлой жизни высветится что-то под внутренним взглядом.
Словно промелькнёт острая быстрая ласточка ушедшего времени,
показывая прожитую жизнь, как уже навсегда сделанную работу.
В которой теперь можно осмотреться.
Потрогать её… Взвесить.

Поступки. Каждое время, каждую деталь жизни,
каждое своё всё.
И в местах падений, и на её вершинах… Но вдруг пронесётся там.
Над этим общим. По всему пространству, обозреваемому тобой,
как по небесному своду, пронизывая землю, невидимо проносится
крупным, гулким боем колокольный звон, —
детское воспоминание…

Оно приходит ко мне из той холодной земли
моего казенного детства,
где кому-то до сих пор во весь голос кричит хромая бабка Антрацит.
И этот долгий крик выплёскивает внутрь меня иные воспоминания.
Они проходят во мне, как обвалы каменьями — глыбинами прошлого,
тонкой, почти воздушной, еле различимой там,
поднятой пылью времени.

В этих тугих обвалах клубящихся воспоминаний,
в этой пыли жизни.
До самого дальнего, до самого совсем забытого. Тайного. Вижу себя.
До самых детских саночек, перочинных ножичков, плетёных корзин…
До всего себя, того, который жёг сено своей жизни. До самого тонкого.
Как бы случайного. Играя со спичками,
проживаемого времени.

2022 г.

die Sonne scheint

Мысленно прохожу
по тому Орлу,
где когда-то жил на свежем ветру.
Die Sonne scheint сквозь весенние листья,
облекая в новое мои давние мысли…
Возможно, вдали, мой город, умру.
Навсегда, прислонившись к Батюшкову перу,
прикоснувшись к стенам стального Кремля,
тёмным равелинам
петропавловского плетня…

* — Die Sonne scheint (нем.) — светит солнце

не поёт…

Не поёт душа-
распутница.
Может быть, ещё распустится.
Может быть, ещё распутица
подойдёт. И всё закрутится.
Всё завертица.
За-конвертится!

живей…

Живей, живей!
Бежи портвейн
от нежных губ до красных глаз.
Страна-то стала, как она тогда…

без названия

Ерунда
скатала вату.
Брат на брата. Брат за брата.
Может, мама виновата?
Может, белый. Тот пустырь.
Вновь чадит,
как наша-
тырь?

лето

Ты установил все пределы земли…
Пс. 73:17

1.
Лето.
Тепла не было и нет…
Снятся ушедшие близкие.
В памяти уже их совсем немало.
Говорят, улыбаются… Как
при своей жизни…

Когда проснусь…
Опять один.
Точно, без них где-то вдали остался…
Только их лица по-прежнему
во мне сияют…

Вокруг — день.
Крепкие мухи.
Чёрные. Большие. Капризные…
Жужжат, пикируют, точно…
дроны…

Побреюсь,
надену тёмные очки,
кепочку, как у Мао Цзэ Дуна…
Стану точным воплощением
Мао.

Неспешно выйду...
На улице льёт крупный дождь…
Широкие струи воды торопятся,
собираются в лужи, шумят по
асфальту…

Зонты.
Куртки. Капюшоны…
Но я уже давно не сахарный…
Так дойду.

Сигаретки:
крепкие, крупные…
Курю… Возвращаюсь в квартиру…
Снимаю очки, кепочку.
Нет! Совсем даже не Мао!..
Пора задуматься
о дальней прогулке…

2.
Светлые сады
Адама и Евы!
Где вы теперь мирно стоите?
Далеко ли я от вас уже ушёл,
Эдемовы
чистые кущи?..

2022 г

текст

Смотришь,
а он уже тут как тут…
Топорщится,
появляется ниоткуда.
Точно идёт к свету
Иван Ильич
сквозь чёрный квадрат
Малевича.

утро

Совсем ещё утро…
Крыши гаражей: мокрые, броские.
Бледная Луна: острая, тонкая…
Сверкнул свет. Глянул издали,
точно блеснула оптика снайпера.
Но нет. Не то. Это богиня Эос.
Вижу её крылья.

встреча

Прямым дождём
упало небо,
собой заштриховав картину.
Мотоциклист, согнувши спину,
спешит куда-то напролом.
Под этим
пламенным дождём…

Машины
армию везут.
Лист на деревья смотрит строже.
На остановке пёс — как ножик.
Спешат (прохожих) два отряда —
навстречу собственной судьбе.
Один ко мне? Другой —
к тебе?!

Такси
к подъезду подают…
Вокруг топорщится
прохлада.

вне времени

Цветок мой
наоконный,
мой стих
простой и сонный.
Я вырастил тебя —
вне времени.
От порченного
семени.

улетели

Улетели
светлые старушки.
Улетели к свету старички.
Их махра с бумагою в осьмушку.
Улетела. Прямо
из руки.

Не откупиться
тусклой болью.
Памятью своей. Как напоказ.
И опять идёшь каким-то рослым полем,
как уже прошёл
немало раз…

И тебя укутали
в шагрени,
сдавливая душу каждый день…
Увести в прокрустовы ступени…
Положить
на меньшую
ступень.

и. п.

Нагловатые — и не
нагловатые,
ходят рядом бабы аляповатые…
На одной — тоска из ситца,
к другой — муж давно стучится.
— Ох, не стану твоим мужем!
И с тоской давно не дружен…

Разбежались — бабы —
крепкие качели,
посбежались — бабы-свиристели.
И запелипели на моей постели:
«Как любви давно хотели!»
А моей любви давно уж нет!
От неё — остался — тусклый свет…

Она живёт — уже —
в лихих местах,
держит смерть свою в руках.
Носит — крас
ненькое платьице.
Мне давно уже с ней не сладиться.
Запоёт, так запоёт горе-песню.
До припева дойдёт — небо треснет.

Ах, любовь моя,
платье — вишня!
Вот оно как получилось-вышло…
Голова твоя уже седая и крашеная,
а была — золотая, безбашенная…
Ходишь теперь по местам лихим,
прижимаешь смерть к грудям своим.
Улыбаешься.

Не замай меня!
Никто, не замай!..
Смерть пойдёт по твоим рукам,
по твоим лихим, раскривым губам…
Станешь ты, точно мёртвый вран,
у дороги лежать,
обнимать бурьян…

2023 г.

татьяна

Стала
старая Татьяна:
вышел возраст за труды.
Ходит по дому Татьяна.
Вместе с ней скрипят
её
следы.

Выйдет
в кухню,
воду греет на огне.
Бьётся, кружится вода…
Но зачем её снимать?!.
Долго-о так стоит она
точно над вулканом
Божья
Мать…

осень

Бежит, бежит
ребёнок
за листиком в саду…
А этот лист-утёнок
уже плывёт в пруду.
Простые листопады
ложатся
на асфальт…

от

От какого-то винта
прикатилась маета.
Да не та!
Да не та!

Больно глуховата:

точно — скатанная вата,
точно — смятая
под ушко…

Ей шепну на брюшко:
Маета ты, маета,
ты ко мне пришла не та.
Ты не та
под-руж-ка!

прежняя девочка

Эта прежняя девочка-девочка стала похожа
на свою дальнюю-дальнюю бабушку-бабушку.
Ходит-смотрит: Кто на неё опять клюнет.
(Поскольку на вид она снова точно свежая рыба).
Но я знаю-знаю все её проруби.
Все места, где ё
прежде ловили.

когда я был…

Когда я был,
поди, хорошим,
красивым,
маленьким, поди,
я находил
свои галоши
и уходил
от заперти.
И ты всегда
любить старалась
меня, расхри
станная Русь.
Но, как калина,
ты болталась
среди зажив
шихся марусь.
И я, ещё
румяный,
пылкий,
ещё не сбро
шенный в кусты,
свежо ловил
твои ухмылки.
И неба мир
ные кресты.
Теперь уже
не те игрушки,
не те маруси
на лугах.
Свисают, ва
лятся избушки.
И ходит мир,
ступая в прах.

товарищи мои

Нас было много на челне…
Александр С. Пушкин

Товарищи мои,
отважных дней пропойцы,
за выщерблен
ностью лет
вы бродите во мне,
как маленькие солнца.
Здесь вы — солдаты дня,
здесь вы — солдаты ночи:
Эпоха вновь встаёт
из ваших междустрочий.
Здесь некому смирять
больные ваши речи,
но некому обнять
и образ
человечий…

колокол углича

...И о чём вы говорите!..
Жизнь — проворная скотинка.
Нелегко её пасти.
На-ко, вот, держи конфетку,
чтобы счастье поскрести…

Даже
колокол
судили…

пуля

Он пил её жизнь:
поцелуй к поцелую.
И выпил до дна,
как поймал
в себя
пу
лю.

2024 г.

из книги «пограничное время»

предисловие автора

«Пограничное время» (2019 — 2021 гг.) — вторая книга моих стихотворений. Условно её можно назвать — мастерская. В этой небольшой книжке я постарался реализовать свои идеи, которые меня интересовали в конце прошлого века. Перерыв в творчестве в девятнадцать лет, обусловленный невозможностью заниматься творческой работой, не позволил мне развить эти идеи. Раньше. Основная идея книги — обновление стиха за счёт территории прозы…

стих

Из всех товарищей моих
со мной остался только стих,
простой, холодный, как заточка,
за строчкой —
строчка.

май 2019 г.

своё среди травы

Лопашино и Каменка,
и Мценск, и Плавск,
меня растили вы
по бежиным лугам
и нянчили в лесах, купали в реках,
носили на холмах и угощали эхом.
Я рос как все;
и среднерусские овраги, и холмы
меня учили правильно искать
своё среди травы.
И собраны уже и ягоды, и неба свет,
но помнятся сквозь флёр
прошедших лет
почти прямые рытвины, залитые водой,
где вдалеке идёт
охотник с белой бородой.
Возможно, это он, —
Иван Тургенев сам,
идёт домой по
лутовиновским местам.

сено слов

Сено —
сушёная трава.
Траву — косят, ворочают, сгребают.
В покосные месяцы лета собирают в стожки, копны, стога; укрывают,
носят, грузят, перевозят; укладывают на сеновал, под навес, к дому…
Стою и смотрю на работу косарей, а думаю о том, что поэзия —
всё же штучный продукт эпохи:
её не может быть особенно много.
Вопрос в том, как уложить — сено слов, паузы звуков, тело смыслов.
Поэзия — не стихи и стихами никогда не была: она — что-то иное.
Она всегда только притворяется и приукрашивает себя стихами.
Господь как-то — из чата — спросил меня, когда я начну снова писать
свободно, как писал когда-то
своё стихотворение «Удачный день».
Что было ему ответить в то время — мне, потерявшему силу жизни?
Я мысленно сказал: «Пока нет сил сейчас на это у меня, Господи».
Закончил писать и подумал: а какая же связь между всем этим —
«Днём», поэзией, сенокосом?
Видимо, всё дело в том,
что самая важная поэзия приходит в мир
в свои, только ей известные, особо сенокосные годы,
которые выпадают не каждую эпоху. И что такое поэзия? Не иначе как
собранная и высушенная трава мыслей и чувств,
сдобренная голосом поэта.

сигаретки — дым

А кременёчек-то,
кременёчек
на зажигалке — хрень,
а сигаретки-то,
сигаретки — дым!
Когда стану старым,
как смерть,
когда стану
вусмерть больным,
буду ходить на пруд
и тосковать по тем,
кого не любил
при свете лун,
кого не любил
при свете солнц,
кого не узнал совсем;
а ты, жена моя, — карга,
вислые груди,
больная нога,
с утра будешь
талдычить, как говорить:
— Зачем опять
ты идёшь на пруд?
Там тебя девки залюбят,
там тебя девки
доразберут…

2019 г.

илья

Александру Ерёменко

Загремел в небе гром.
Люди тихо закрестились:
— Илья по небу едет.
На колеснице, громыхает.

Потемнело,
сверкнули ярко молнии,
пошёл дождь:
прохладные капли дождя
упали на пыльную землю,
застучали по крышам домов,
светло заплескались
в лугах, огородах, всюду;
запустили круги по воде;
разогнали кур, гусей,
цыплят, поросёнка —
всех.

Дробно заблеяли овцы,
замычали долго коровы,
загоготали, вытягивая шеи, гуси.

Под сруб дома
побежали, попискивая, цыплята,
петух, куры, утки;

поросёнок, хрюкнув,
лихо помчался вдогонку всем.

Заполнились дождём
шероховатости почвы, ямки,
мышиные ходы,
кротовые холмики,
норки, щели.

Дождь мерно заполнял
всё пространство округи,
шуршал по листьям деревьев,
по цветам, клумбам.

Вишни, омытые дождём,
становились ярче, тяжелее,
наполнялись соком. Сливы,
наклоняя ветви, зеленели.

Расправляли листы яблони,
впитывая влагу дождя.
Дождь увлажнял дороги,
ровнял рытвины, выбоины.

Под навесы, к домам,
побежали люди, счастливые…
как свежие огурцы.

Пролитая на них влага радовала.
Гомонили, пригибались,
пытаясь уклониться от дождя,
но капли падали, растекались,
смывая старую пыль, несвежесть,
давали время передохнуть,
опомниться.

Земля — вставала,
распрямлялась, оживала, росла, —
наполнялась свежими силами,
светом,
яростью жизни.

зимняя дорога

Дорога почти прямая, просторная, долгая.
О чём только не передумаешь, пока идёшь!
Вокруг — леса, селения. Выйдешь чуть свет —
и только к ночи обратно, назад успеваешь.
Поскрипывает и хрустит под ногами снег.
Обжигает морозом лицо метельный ветер.
Лезет за пазуху, под шапку, льнёт к ногам,
холодит и пробирает сквозь одежду мороз.

Разойдёшься, раздумаешься — не остановить,
пока совсем не смёрзнешь к синему вечеру.
Но сейчас верный день. Не раннее солнце,
ещё красноватое, с жёлтым отблеском зари,
а солнце — полного, высокого зимнего дня.
Свет с просинью, по теневой части дороги
верно уходящий тенями кустов и деревьев
по снегу и складкам земли, листьям травы.

Если посмотреть на другую сторону дороги,
то там ослепляющий, бьющий в глаза снег,
искрящий острым, колючим, свежим светом.
Переходишь с одной половины на другую.
Идёшь, не спеша, рассуждаешь, смотришь.
День долгий, дорога в оба конца длинная,
просторная, верная. Почти прямая дорога.

детство

Давно уже далеко от родных мест живёшь.
Возможно даже, в большом светлом городе.
А тихим вечером прикроешь немного глаза,
и всё детство снова встанет с тобою рядом,
да так, что даже собой за горизонт уходит;
да и там, какое оно есть, всюду тоже видно
до каждой окраины, до мелкой ряби в пруду.

Детство от края до края, всюду, во времени,
точно рядом с тобой и в тебе разместилось.
Смотришь в него, куда захочешь, всё близко:
видишь его до каждого мелкого и простого,
до каждого тонкого кустика, земляники в лесу,
каждой свежей земли, глины лесной дороги,
времён года и праздников, царапин и ссадин.

избы

Из самых глубин моего дальнего детства,
самых светлых мест моей детской памяти
вдруг встают забытые деревенские избы;
высвечиваются тёртыми жизнью боками,
плоскими и покатыми серыми крышами.
Памятью плывешь между ними, как рыба
в прозрачной и светящейся солнцем воде.

А за избами сразу открывается вся земля
во всей своей бесконечной безмерности,
разделённая домами, словами, деревьями.
Где-то, ближе к избам, растёт зрелый сад
с яблоками и кустами чёрной смородины;
местом под раннюю картошку и овощи,
где рядом, ветвясь, растут кусты и ягоды:
ветки дикой малины, яркие листья травы.

Стоит поленница дров с двуручной пилой.
Палисадник, отгороженный орешинами.
А над ним сливы, сохраняющие прохладу.

дуб

Его ветви, прочные и узловатые,
возвышаются, поддерживая небо.
А внизу, рядом с корнями дерева, давно поселились чёрные муравьи,
блестящие и прочные как сталь. Они ползают вверх и вниз по дубу.
У некоторых есть крылья, и они похожи на чёрных колючих ангелов.
Там, над кроной, возможно, тоже есть тропа,
ведущая прямо в небо.

Этот дуб виден издалека. Он один
стоит высоко и прочно на взгорке,
такой, что только часть ствола можно обхватить раскинутыми руками,
затмевает идущие вверх по склону аллеи лип, вязов, кусты орешника.
Царит над лощиной и болотом, в чьих-то копытцах, деревьями ольхи,
подлеском из бузины, кустами шиповника,
ветвями тонкой черёмухи.

Красноватый отблеск коры деревьев,
простые разветвлённые кроны
иногда, кажется, издалека еле уловимой схожестью напоминают дуб.
Возможно, что там, среди копытцев и следов, подлеска, прочной травы,
среди мелкой воды болот притаился вход в древний мир подземелья
— Дантовы места, которые охраняют:
стрекозы, оводы, серые лягушки…

слова

Юрию И. Минералову

И в словарях слова притягательны, но не так, как потом,
когда они становятся предложениями,
приобретают падежи,
пунктуацию, заглавные буквы, скрытые смыслы и паузы…
В словарях слова ещё во власти теоретиков и грамматиков,
которые управляют их внутренними формами, поэтикой.
Лишь потом они выходят к людям: в библиотеки, в интернет,
в свежем академическом облачении,
обновлённые наукой.
Восторженно и сильно люблю слова — весомые и мудрые,
которые стали предложениями, — свежие, новые жизни.
Потрогать, погладить каждое слово;
любоваться, услышать.
Почему оно стало именно таким за время работы автора?
Кто он, этот новый Паустовский, который привёл его в мир?
Из далёкого Мещёрского края, где не найти никаких красот
«кроме лесов, лугов и прозрачного воздуха»,
сена в стогах.

портрет

Художник Василий Птюхин однажды написал мой портрет,
но с будущим шрамом уже на ещё целой правой щеке,
а рядом написал бабочек светлых.

А бабочки — ноги в стремена запустили. Взмахнули крыльями
и крепких лошадок погнали в галоп, в просторные дали
моего простого зелёного детства.

А там — как в книжке историй! Чего только не увидишь отсюда:
дом деревянный из брёвен землянок, с двускатною крышей,
где прилипла солома к стропилам;

пол избы, от порога покатый… Там скачу я на красной лошадке,
ещё совсем неразумный, от избы к сегодняшним далям,
чтобы стать бродягой наследным.

переводчик

Владимиру Б. Микушевичу

— Сюда,

здесь проходите осторожно:
здесь Бог живёт, здесь всё возможно…
На вид — обычное жилище старика,
где полки книг, хранящие века,
где стол и стул, карнизы, шторы, люстра,
а где должно быть пусто — пусто…

На каждой двери крестик мелом сделан —
обычным школьным мелом белым.
Здесь мир звучит на языке ином,
но не звучит на пошлом и блатном.
Здесь музыка, и мысли, и заботы, и дела
ведут к живому, к цельности пера.

И в этот русский мир идут и Рильке, и Бодлер,
и Закс, и Гёте, Свифт и Готфрид Бенн…

2020 г.

холмы и овраги

1. Овраги

Я помню вас,
просторные ладьи оврагов.
Я мерил бегом вас и шагом,
галопом скачущих коней,
неспешною трусцой;
когда на корточках вползал
по глине с грязнотцой.

Я верил вам, как верит сын
Отцу, доживши до седин.
Я вас любил за свежесть трав,
слепящий снег и дождь.
Я вас любил за то, что был
всегда к вам просто вхож.

2. Холмы

Где овраги, там и холмы
(буйство цветов и травы).
Наклонённые и покатые,
от деревьев — лохматые.
Вдаль, за полем, сияет лес,
ты вошёл в него, как исчез.

Светлой веры березняки
обступают как васильки.
В этой просторной тиши
не фальшивь, не греши,
но запомни запах холмов,
верно запомни, без слов.

родине

Ивану Ахметьеву

На земле я делал что, хотел…
На пустых лошадках проскакал,
на чужих трамваях прозвенел.
Мимо дома, мимо яблочного сада,
мимо жизни маршалом парада…
Разве, Родина, ты этому
не рада?

дуди в дуду

Дуди в дуду: ду-ду, ду-ду…
Ты будешь слышен за версту,
ты будешь слышен далеко:
и в Африке необозримой,
и по Европе говорливой.
Размеренно, неторопливо
дуди в дуду свои мотивы.

Пока звучит она, простая,
твоя дуда — душа живая,
Камоэнс, в латах и венке,
с тобою пьёт накоротке,
Дант обнимает, точно друга.
Дуди, душа, моя подруга.

пограничное время

Эй, горожанин! Эй, селянин! Эй!..
Не спи! Не спи, пограничное время…
Нищ ты или богат, умён и образован или нет,
тяжёл возрастом или юн —
не важно.

Смерть догонит тебя, если ты грешен,
если ты не под крышей Бога.
Конец времени эпохи, пограничная полоса.
Новое время.

Если ты не смог преодолеть всего этого —
ты всё. Ты умер, брат! Неважно, что ты делал:
работал на земле, торговал нефтью,
недвижимостью, телом, женщинами,
проповедовал что-то людям,
вёл воровскую жизнь.

Любил ли ты жизнь и был в прибыли,
или был никем. Смерть догонит тебя
ударом ножа, пулей, чёрной инфекцией,
верным сердечным приступом…
Ты, брат, согрешил перед Богом.
Тебе нет пути.

Казалось, что ты защищён деньгами,
домом, невидимой завесой времени,
ты уплыл за тридевять земель,
исчез.

Не обольщайся, брат, не жди спасения.
Ты был неискренен, фальшив. Ты всё.
Ты прошлое времени. Бог увидел тебя.
И тебя нет.

Твоей энергии, твоего лица, твоего тела.
Ты пуст, твои глаза пропали. Неважно от чего.
Пограничное время, брат! Ты не прошёл его.
Тебя не выпустило закатное небо эпохи,
или ты погиб на пограничной полосе —
неважно.

Ты не вышел к новому.
Остап Бендер на границе эпох,
Голем, который стал опасен. Ты гибнешь
не от руки соплеменника или иноземца,
нет.

И не важно, кто пришёл
за тобой.

5 января 2020 г.

путь

Василию Птюхину

1.

Путь не близок
от острова Итуруп к Парнасу.
Такой путь не получается простым, пожалуй.
Не менее двух суток нужно плыть на корабле.
Да что там эти двое суток! Смелости, умений
ещё набраться нужно,
перед этакой дорогой.

Не близок остров
от просторов континента,
не близок путь к рисунку от листков бумаги,
от черновых набросков — к возгласу ребёнка:
— Нарисуй мне, дяденька,
бегущую лошадку…

2.

И всё же
две строфы сегодня
Из греков я достал, мой друг.
А завтра снова славный день:
ты возвращаешься
с пленэра.

А что там
у ахейцев древних?
Может быть, они сошли с ума?
Вперегонки пустились к Трое…
А вдруг ко мне
пришла Елена?..

3.

А дальше путь
по землям континента
под звуки Морзе. Память боя на чужой войне.
Потом лишь академия, труд долгий живописца,
возможный путь
до светлых мест Парнаса.

4.

Нет, нет! Они нас
не догонят.
У нашей Трои
тоже
паруса.

тебя уже давно…

Тебя уже давно здесь нет. Да, да!..
А я смотрюсь в чужие города,
заросшие травой худые огороды,
в худую жизнь и веры недороды.
Душа молчит. Возможно, умерла,
взглянув на то, что пепел и зола.
Но я живу, как прежде, не таясь:
поглядывая в мир и в лужицы
глядясь.

с богом!

Коренная и пристяжная —
Москва и Санкт-Петербург.
Сколько наездил за свою жизнь?
Сколько вы меня возите?!
То из Орла, то из Вологды,
то ещё откуда.

И как меня не возить?
Вожжи-то и кнут у меня на пол-России,
и сам-то я — кустодиевский мужик.
Всё гоню и гоню эту пару,
и она несёт меня, только пыль
до костей пробирает.

Упрямится, храпит,
пытается вырваться, сбросить…

А я им: «Ну что, родные?!
Ничего, доедем!..
Кто же ещё, кроме вас?»

И трясутся по российским дорогам
всюду вместе со мной

и Кремль с церквами и домами,
и Петропавловская крепость,
и Пётр Первый с Юрием Долгоруким,
и Васильевский остров с Китай-городом…

Вместе с правителями и полицией,
войсками, народом, духовенством;
Охотным рядом и Смольным домом;
тюрьмами и опричнинами…

И вот опять в путь…
Ну что, милые? С Богом!
По столбовой дороге…


офелия

Моя Офелия была совсем другая.
Простушкой. Деревенскою была.
И, по холмам крутым легко взбегая,
меня к себе манила и звала.

Любила — кофты, юбки, сарафаны;
была — проста, светла, тиха, нежна…
А за холмами сохранял обманы
мир перламутра, камня и стекла.

И там Офелию, как бездна, унесла…


воробей

Ах, воробей, воробей,
зачем высоко залетел?
Застишь орлу солнце.

Жил бы ты, воробей,
под застрехой своей,
воду пил из колодца.

А теперь, воробей,
ни жены-ни детей,
под застрехой твоей.

Ни:
— Не грусти, воробей,
ни:
— Не робей, воробей, —
но — высокое солнце.

она заходит ко мне иногда…

И. П.

Она заходит ко мне иногда,
уже немолодая когда-то жена.
(Где-то там у неё есть другой мужчина.
Где-то там она родила
себе сына.)

Мы на кухне тихонько сидим.
Друг на друга молча глядим.
Была долгая-долгая жизнь;
в ней разбились мы о просторную
синюю высь.

Кто молодец, а кто негодяй,
расскажи нам, попробуй, валяй.
Чайник нагрелся, просвистел и вскипел.
Но сегодня ещё никого не ведут
на расстрел.

Кому чай, кому водка и спирт.
Вот такой наш сегодняшний флирт!
Всласть пожили, попили чайку,
Марья-царевна, насмерть пристёгнутая
к своему дураку.

2021 г.

ещё…

Ещё не выставили меня
в хорошем свете.
Ещё на мне «топорщится пиджак». Ещё
и взрослые, и дети кричат мне вслед:
«Идёт дурак! Идёт дурак и сумасшедший!
Сегодня он, наверно, пил! Вы посмотрите,
жалкий малый! Идёт, как будто из
последних сил!»

А я иду, смеюсь. Чуть
ковыляю. Мои
пиджак и курточка приличные вполне.
Пусть сумасшедший я, дурак! И ножкой
сильно ножку бью и припадаю… Но
припадаю всё ещё пока к своей
родной земле!

вода

Зима. Колонка в наростах светлого льда.
Ведро… В него струится тонко вода.

От колонки расходятся долгие тропы:
одни к домам, другие — дальше, в Европы.

Мать несёт воду на коромысле — вёдрами,
я — бидоном в тонкой детской руке.

Это позже мы станем жестокими, твёрдыми —
мальчик, мальчик в цветном платке.

эпоха сумрака

Эпоха сумрака. Она
приходит к нам неторопливо,
как победители входили в Фивы.
И сразу к терему идёт…
И вот — царя —
лафет —
везёт…

марсово поле

Как пройдёшь Троицкий мост,
а потом
переход к тротуарам…
Забредёшь на славный погост,
главный погост Петрограда.
Марсово поле,
Марсово поле…
Там красные есть шоколадки.
А в Летнем саду, Летнем саду
не забыты петровские прятки.
Жёлтый замок морочит кусты,
помня Павла
смотры, парады.
В парке напротив надели часы
на ворота старинной ограды.
Входа нет,
входа нет никому,
потому что раскисли газоны.
Только утки ныряют в пруду,
так похожие на короны.
По Садовой лучше пройди…
Сразу выйдешь на Невский.
Там могилы открыты —
с восьми
до шести;
крест сияет почти
по-советски.

повстречались случайно

Повстречались случайно…
И, увидев
друг друга сполна,
обнялись, поприжались отчаянья…
Поприльнули. И он, и она.
Полушубочком и пальтишечком,
там, где снова беда и весна,
поприльнула
девчонка к мальчишечке —
и от них отступила война.
Подсобрав, что могли поприятнее:
место чистое, время, вино…
У войны
отбирали обратно
свою жизнь, пока было темно…
На полушубке с пальтишечком,
как в какой-то особой судьбе,
обнимались
девчонка с мальчишечкой,
голым светом
сияя себе…

яблони

Земля заросла
бурьянами,
земля заросла погостами,
а яблони — плодоносят…
Стучат — плодами — под
звёздами.

2021 г.

вспоминание

В каком-то мифе,
     почти облезлом,
я жил тяжёлым,
     почти железным.

Тончали годы,
     менялись стены,
взбухали реки,
     темнели вены…

А рядом плыли —
     шитьё и кройка, —
«Грабёж», «Работа»,
    «Пере-стройка».

из книги «повилика жизни»

Рисунок автора. 2000 г.

предисловие автора

Лирико-эпическая книга стихотворений «Повилика жизни». В неё вошли стихотворения 1986 — 2001 годов. Это книга-символ, в которой отразились изменения сознания человека через видение событий внутренней и внешней жизни — с последних лет советского времени, советского государства до начала какого-то нового времени, начала какого-то нового государства. От советского сознания — к распаду личности до умопомешательства в эпоху сумрака… и до начала формирования нового сознания человека в новом обществе, в новом государстве.


чёрное поле

Виктору Кривулину

Сумрачным светом, цветом лебяжьим
выткала родина месяц февраль:
небо огромное, сумрак покатый,
тонко размытый…
точно тарань.

Смыслы потеряны, мысли разъяты.
Ветер протяжный прямо в лицо.
Жизнь помертвела, только вороны
кружат и кругом
держат кольцо.

Громки вороны, зимние птицы,
но необъятней их криков — поля.
В степь и пустыню телом ложится
чёрное поле,
наша земля.

Сумрак приходит, небо двоится,
меркнут идеи, смыслы Кремля.
Чёрное поле держит границы,
веры и судьбы,
центр и края.

февраль 2001 г.

декабрь

Т. П.

На улице холодно.
Трудно жить.
Но зато легко идти и легко дышать.
Особенно когда ты одет в одежды классического покроя.
Вокруг светлые всадники, белые кони: мне тепло.
Ну и что, что вместо дома светит мочи замёрзшая лужа.
Сегодня декабрь, а значит: время пришло
вбирать в себя зимнюю стужу.

2000 г.

братва

Как только выйдешь за территорию двора, так сразу же
начинается город: серый, с клочковатыми кварталами, прибранными
достопримечательностями… речным портом, вокзалами. Повсюду
толпы, меняющие жизнь на пуговицы…

В подъезде — четыре соседа сверху, три — снизу. У каждого
по несколько ходок на зону. А то и просто — потомственная братва.

Дворовый народ вначале встретил меня настороженно: не свой.
Оно и понятно. Пока пообвык, пришлось и с ножичком походить.
Потом перезнакомились. Оказалось, что нет причин воевать. Присели,
выпили и подружились…

Выходя во двор, поднимаю руку в римском приветствии: «Здравствуй,
братва! Здравствуй, русское поле!»

И они, в свою очередь, тоже не забывают, приветствуют. Чем
не маленький Рим
новой русской провинции?

1999 г.

покаянный псалом

Может быть, нужно было, мне, грешному,
давно взять, и покаяться,
да только не было, Господи, прежде у меня на это сил, —
это, может быть, и есть моё основное раскаянье:
всё, что я ни делал, — делал, чтобы смысл выходил,
как бы независимо от меня,
всегда почти случайно.
Случайно отмахал расстояние
от деревенской печи до небесных круч, —
Иванушка-дурачок неожиданно поймавший в проруби щуку,
седок Конька-горбунка, достигший терема Прекрасной.
Подавивший толпы народа
на пути к Светлому Престолу.
Отпусти, Господи, прегрешения мои…
Дай путь снова.

1999 г.

моя любовь

Моя любовь, моя женщина о трёх носах,
белокожая жрица языческих богов, поклонница Ионеско!
Здесь и только здесь хочу засвидетельствовать, что твоё тело,
матово светящееся по ночам под моими ласками,
«христианнейшего» из мужчин,
становится по-настоящему
божественным и прекрасным только в то недневное время
и только тогда, когда я вижу твою светлую, лебединую душу,
во всём её небесном замысле. Именно ночью, тиха и нежна,
ты доверчиво раскрываешь всё своё, нездешнее, величие
мне, своему любовнику и властителю твоего сердца.
Днём же ты — в сетях Ионеско,
толстого, сморщенного карлика-уродца, сильно подпорченного
в процессе трансмутации цивилизации. И тогда
ты вместе с ним упиваешься миром Абсурда, под его
ласковым взглядом вкушаешь лакомые кусочки разложения,
препарируешь всё это
по всем правилам исследовательского мастерства века. Но
и тогда, когда ты таким образом восходишь к началу древа познания,
я чувствую, что ты где-то рядом и готовишься появиться
бело-глиняным сосудом Бога —
обольстительной Евой,
тоскующей о своём Адаме и погубленном мире, где
по улицам бродят уже не создания Творца, а Носороги и Оборотни.
Устремлённая внутрь трансмутаций, исследователь пылинок жизни,
разломов и трещин цивилизации, проклятых Богом уродцев,
ты иногда на моей груди вдруг, ни с того ни с сего, возможно,
в унисон мыслям Отца, говоришь…
И я радуюсь этому, как малый ребёнок.

1999 г.

вечная венера

Екатерине Шевченко

Твои волосы светлее, чем лён, твоё тело белее слоновой кости,
движения упруги и резки, как тело испуганного горностая.
Ты — сама природа.

Когда я вижу тебя, снег чувств падает с вершин моей души,
и я произношу твоё имя, рождённое в ущельях моего сердца,
раскатистое как эхо.

Появляешься ты всегда неожиданно, светлая и тонкая как шелковинка.
Я предлагаю — удобное место, яблоки… Сидим и болтаем.
Дети, сущие дети: весь мир мимо нас.

Смотрю на твои руки, лицо, светлые, в лёгкую золотинку, волосы —
и набалтываю столько, что ты от меня уже никуда не уходишь.
Да и куда идти: мы и так во вселенной.

Сегодня опять идёт снег. Он падает крупными хлопьями, осыпая мир.
От огромности его, белой, подвижной красоты —
возвышенно и тревожно.

А в мире, где для тебя всё так тонко, пусто, прозрачно и чисто,
даже своим присутствием не хочется нарушать первозданность белого,
светлого времени.

Но ты, точно чёрная невольница, по доброте своей снова со мной.
Мы гуляем, пьём чай или кофе, разговариваем. Твои слова нежнее,
чем руки любящей женщины.

Кто бы ещё, в этом мире, мне — отступнику и пришлецу —
дал столько сил и веры
в то, что ещё следует жить?

1998 г.

елена

Елена — блондинка, пропитанная мировым эросом…
Ты знаешь, я любил приходить в твой полуподвальчик-библиотеку.
Ты излучала живое желание. Но разве можно… можно — там…
В публичном месте… в рабочее время…
А потом… потом… как быть? С твоим мужем–греком,
блистающим дорогими одеждами…

Мы потихоньку провоцировали друг друга: словом, взглядом, движением.
Живыми волнами хотения растекались они по нашим телам.
И мы отступали, смущённые: я — в толпу читателей,
ты — в кружок осерженных коллег.
Потом было прощание… Я уезжал. А ты…
Ты — оставалась… и тосковала.

1997 г.

помнишь?

А помнишь, как мы встретились? Наши параллельные классы собрали
в большой светлой комнате, и мы что-то слушали.

Ты сидела с одной стороны длинного ряда стульев, я — с другой:
наклонились и увидели друг друга.

Позже, встречаясь в школе или на улице, в фойе вестибюля, мы так и
не заговорили, предпочитая наблюдать друг за другом издали.

Подобной конспирации чувств у меня в жизни, пожалуй, больше уже
никогда не было.

На следующий год твои родители почему-то отдали тебя в другую
школу, оставив на память мне твоё, еще по-детски прозрачное, имя, а
вместе с ним и то — тонкое,

светлое и неуловимое, что в этом мире принято называть образом.

Теперь каждый раз, когда я встречаю тебя снова, ты мне кажешься
по-прежнему такой же светлой,

непогрешимой и нежной в своей призрачной чистоте, что я, как и
раньше, не решаюсь: заговорить с тобой, дотронуться до тебя.

И всё тяну и тяну непростительное — молчание мужчины.

1997 г.

эдип и антигона

Т. П.

Ожидал очереди к парикмахеру.
Откуда-то тянуло воздухом влажного подземелья.

На улице поднимался смерч.
В очередной раз отворилась дверь — и вошли двое:

старик, наглухо заросший волосами,
и женщина нездешней смуглой красоты.

Старик спросил: «Кто крайний?»
Но, не получив ответа, стал продвигаться к салону.

На него загомонили, заругались.
Он говорил, что инвалид по зрению… имеет право.

Женщина ничем не проявляла себя.
Смерч захватил всё пространство улицы.

В салон вошёл второй парикмахер.
Старик на слух шагнул к нему и, верно, сел в кресло.

Инцидент был полностью исчерпан.
Смерч утих. Очередь замолчала.

Через некоторое время старик и женщина
неспешно вышли в город.

1997 г.

икона

Светлане Максимовой

Она лежит в музее под стеклом, как будто бы какая-то… гравюра;
и бабушка, в том грех почуя, хмуро
вздыхает, крестится и плачет о своем.

Я не о том, что сберегли, как сохранили;
я говорю о том чем раньше жили,
и что лежит сегодня под стеклом…

Пустынники, преступники, святыни…
Жизнь хороша в своем живом
почине.

1997 г.

когда равнина в белом

Когда равнина в белом, прочнее, чем стекло.
Когда по жизни серой, как воду, понесло.
С тобою быть обязан, любимый и живой,
чтоб мог ты просто, глазом, обнять его всего.
Иначе: юный, милый, купи себе конфет
и распишись за вызов, за лодку. За билет.
Иначе… тебе не миновать.
На стол, покрытый лаком,
ложится, как
в кровать.

1996 г.

­­повилика жизни

По великой линии мира проросла она,
обвивая эпоху, удерживая тело времени.
Её корни — на другом конце планеты.
Её вершину раскачивает мальчик —
Покати-горошек,

оброненный под пол красной избы
с красных подолов рубах старика и старухи.
Внезапно выросший и заставивший их
в три дня прорубить потолок и крышу,
повалить стены.

И теперь увещевающий: «Не бойтесь.
Будете жить как люди».

1995 г.

«андалузский пёс»

На улице снег и мороз,
     но я в кинозале уже…
В кинозале тепло и светло,
     прыгает… немое кино.

Я потягиваю пиво,
     я потягиваюсь сам.
Хорошо с людьми сидится
     два киношные часа…

Кто-то в зале крикнул: «Звук!»,
     но кино-то — э-э-э! — немое.
Смех взрывает полукруг,
     смех качает «я» героя.

Отвлеклись. А что ж кино?
     Смотрит женщина с балкона,
но подходит парень к ней
     и по глазу бритвой — р-р-ра-з!

Вот он, жуткий Бунюэль,
     вот он, Сальвадор Дали!..

1995 г.

­­­памятник

1.
Эпоху сумрака нельзя равнять с другими: здесь страсти созревают добела.
Я потерял в ней всё, а приобрёл лишь имя, которое она мне припасла.
Теперь я голь, но в персональном гриме реки времён,
которым нет числа..

2.

Я младший брат больного поколения, но я пойду искать».. альпийских роз».
Пусть нищета, разруха и волнения, пусть сумрачной души двойной хаос.
Мне не дано минуты промедления, я к холоду альпийскому пророс.
И багряница солнечных волнений уже коснулась
блёкнущих волос.

1995 г.

в столице

Максиму Перминову

Откуда-то оттуда, где гибнут на войне и мрут от голода люди, —
сюда, в столицу, везут — фрукты, нефть, деньги.
Впускают, по надобности, людей на жительство.

Здесь же — всегда спокойно, лишь изредка раздаются
взрывы и выстрелы террористов, поднимаются к небу
                столбы огня и дыма пожаров.

Но и до этого мало кому есть дело. Люди отдыхают, служат, торгуют.
Между делом слушают сводки с войны, новости из провинции.
Из-за домов-стен, домов-лабиринтов этого большого города
                далеко не видно.

1995 г.

поцелуй

Было быть — горячей раньше.
Что же ты —
бабой снежной?

Я теперь
к другой иду —
нежной.

1995 г.

русский

Я русский, и русский настолько —
насколько в своей нищете
страны азиатские «гости»
готовы поднять на щите
мои непомерные скулы
и кости широкой спины.
Походный башмак азиата —
как знамя своей стороны.

Я русский, и русский настолько —
насколько в извечной вражде
тевтонов проросшие кости
способны нести на щите
России немое величье
и сумрак славянской души…
Просторы и русские дали
их флагу, как встарь, хороши…

Я русский, и русский настолько —
насколько на этой земле
я сколько угодно не нужен,
и жить не положено мне.

1995 г.

стакан крепкого чая

Алексею Кореневу

Стакан крепкого чая…
Что ещё нужно ночью,
когда — не спится,
когда — различаешь
движение судьбы воочию?

Комарьё проносится. Жутко.
Жизнь стала — нет мочи.
Сплошная скверная шутка
длинней, чем Лазаревское — Сочи.

За окном темно:
кончена звёздная жатва.
Душе — всё равно,
что будет сегодня с ней,
что будет с ней завтра.

1994 г.

бессонница

Владимиру Д. Цыбину

Опять бессонница. Вторая за неделю.
Лежу на раскладушке жёсткой,
на неудобства время разменяв…
И не хочу вставать под свет настольной лампы,
чтоб записать воспоминанья детства.

А там мне — восемь или девять лет,
и ничего не надо: ни дома, ни семьи, ни денег.
Я, деревенский мальчик, иду по лесу.
Дорога ровная и холодит мои босые ноги.

На ней пока ещё ни склянок битых,
ни металлических консервных банок,
ни просеки для нового шоссе…

Простое утро месяца июня,
и я один. Вокруг же лес и птицы,
поющие великолепью песни.
И свет ещё не солнца — утра
в своей простой природной дымке.

Я удочку несу, как золочёный вымпел:
сегодня я рыбак, в Лопашино иду.
Всего два километра, и — родное:
деревня, пруд, деревья над водой,
команда неразлучная друзей.

Теперь и выпить их не соберёшь,
так хороши у жизни сети…

1994 г.

подмосковные кордоны

Дома и дачи, дым пуская
сквозь сосны в синеву небес,
другое время, жизнь другая,
скрывая свой объём и вес,
стоят в тени, собой играя,
смотря на пришлое сквозь лес.

1994 г.

осип мандельштам

Только стоит вам неодобрительно упомянуть его имя,
как придут в движение пружины всей мировой культуры:
в огромных ботинках с подошвами из воловьей кожи
на вас крупно зашагает Дант;

весьма паршиво прищурившись, взглянет Поль Верлен,
а Рембо, Артюр Рембо, возможно, просто плюнет;

от бумаг приподнимет голову Уильям Шекспир
и одобрительно скажет Данте Алигьери: «Мочи его!»;
Жан-Батист Мольер с Франсуа Вийоном не деликатно
обчистят ваши карманы.

Анри Бергсон… Анри Бергсон погрозит вам пальцем,
чрезвычайно похожим на копьё Архилоха…

Лишь Леконт де Лиль и его соратники по литературе
заулыбаются вам во весь рот, да и тех притянут к ответу
все эти сплетения и пружины мировой цивилизации.

1993 г.

удачный день

Открыли дверь и выпустили на улицу.
Не дав привыкнуть к дневному свету, повалили.
Удерживая вдвоём за сильные ноги,
наспех нащупали и прокололи тесаком сердце.

Пока бился в предсмертных конвульсиях,
друг другу подмигивали и тихо смеялись.
Потом работали ножом, паяльной лампой,
угощали друг друга ушами, хвостом,
шли домой, жарили печёнку с кровью.

Под грюк ширпотребовских чашек и ложек
делили его тело среди родственников.
Отдыхали, радуясь удачному дню.

1993 г.

тихий ад

Владимиру Гершуни

И город точно встал из–под земли:
шумят листвой поблёкшие деревья.
Не слышно птиц: их песни утекли
куда–то прочь за это семидневье.

Пройдёт прохожий — точно тяжек путь,
и скроется на первом перекрёстке.
Брехнёт собака — как ей не брехнуть,
когда и для неё день кажется громоздким.

И тихо вновь, лишь кроны шелестят:
от пыли всё пергаментней, грузнее.
Чтоб не смотреть на этот тихий ад,
пойду к реке по липовой аллее.

1992 г.

луна-подросток

И вновь луна стоит высоко,
и вновь мала, ещё расти,
чтоб стать округлее, как око,
и, как подсолнух, расцвести.

Затем ужаться до моллюска,
потом исчезнуть насовсем,
чтоб возвратиться светом узким,
чтоб просиять опять
затем.

1993 г.

пригородный пейзаж

Юрию П. Кузнецову

Колыхание спокойных волн,
     зелень плавающей травы,
рыболова древесный трон,
     восходящая нить тропы.

Отдалённый высокий лес
     с отстранённой навек сосной,
где деревья забыли вес,
     сохраняя извечный строй.

А над этим — из туч накат
     цвета серой речной волны,
оградивший весь день подряд
     телом слышимой тишины.

1992 г.

вид нового

Мир видится японскою гравюрой:
засохший дуб на середине поля.
Ряд тонких ив, где, точно партитура,
несёт листва размеренную волю.

Дом двухэтажный, в зелени стоящий,
где штукатурка — ноздревато–сера,
и солнца диск, за горизонт сходящий,
и неба свет, и яркая
Венера.

1992 г

пара

Эта пара мне давно знакома:
длинный, сильно высохший старик,
с ним — старуха, под руку ведома,
в землю смотрит пожелтевший лик.

Их встречаю на привычном месте:
медленно идут из магазина,
наклоняясь, как жених к невесте,
в ношеной одежде из сатина.

На меня старик посмотрит молча,
а старуха не заметит даже.
И пойдут вслед стариковской мощи —
верные виденья и пейзажи.

1991 г.

фонарь зажёгся — и в окно…

Виктору П. Дронникову

Фонарь зажёгся — и в окно —
проник луч света в полном блеске,
пройдя сквозь ставень, занавески —
в обоях высветлил пятно.

Но заслонила тень его.
И сразу застучали в раму.
И понял я — готова драма,
пойду открою: кто — кого.

Но тень куда-то увлекло,
шаги звенели как стекло.
Сиял луч света в полном блеске,
тёк мирно в ставень, занавески…

И я подумал: вот оно —
движенье жизни необъятной,
на первый взгляд простой, понятной,
где в сети всё заплетено.

1991 г.­­­

письмо из февраля 1989 года

Игорю Кочнову

Наутро небо хмуро, мглисто.
К полудню виден бег лучей.
Но снег не светится искристо,
не наполняет солнцем дней.

Все дни идут шумливы, серы,
а по дорогам снег как грязь.
Недостаёт живому веры —
идти в потоке этом сером,
под гнётом сумрака клонясь.

туман в коктебеле

Я вышел море посмотреть:
туман стремился к Карадагу.
Он нёс ему морскую влагу
и был готов укрыть на треть.
Я вышел море посмотреть.

Окрестных бухт краса и фат,
водой причудливо изрытый,
«Хамелеон», богами шитый,
ещё был виден миг назад…
Окрестных бухт — краса и фат.

Но вот уже… укрыт и он:
туман к посёлку подступает,
клубится… тихо набегает.
В тумане всё… Всё — точно сон.
Пока прощай, «Хамелеон»!..

1988 г.

фото

Знаешь что, фотограф, приезжай:
будет и на пиво, и на чай.
Сделай фото мамы и меня
на её закате,
на моём восходе дня.

Сядем мы на старую скамью,
в камеру, как в мир, взглянем твою.
Ты же — фото мамы и меня,
на её закате,
на моём восходе дня.

1987 г.

у памятника броненосцу «русалка»

Здесь, где столкнулись на балтийском берегу
     волна гранитная с волною на бегу,

здесь, где, как память, как печать страны, стоит
     высокий розовый, нездешних мест, гранит,

где эпитафия неброская в размеренных стихах
     навеки выбита в простых словах, —

читаю надписи — и кажется, трагический гранит
     для жатвы новой наших дней открыт.

1986 г.