Нюанс

   
                Нюанс

      Беззаботно сидевший в кабинете за большим столом депутат Городской Думы Иван Иванович Щукин остановил взгляд на стопке бумажных листов – написанной для него предвыборной речи.  Щукин  планировал переизбираться  в Городскую Думу на восьмой срок и, вспомнив сейчас об этом,  грустно подумал: «Какой удачный день! Всё складывалось хорошо, одно к одному, одно к одному. Но, вот только коснись до чего, так тебе и, пожалуйста!». 
    Недовольным голосом он попросил секретаря пригласить к нему спичрайтера, Станислава Гусева¬ – журналиста независимой газеты «Продолжительный гудок», а по совместительству выполняющего работу  составителя текстов.
– Согласитесь, Станислав, в какое непростое время мы с вами живём, – произнёс Щукин, когда тот зашёл к нему в кабинет.
– Случилось что, Иван Иванович? – опасливо поинтересовался независимый журналист, в нерешительности замерев у входа.
– Да ты проходи, присаживайся, в ногах-то правды нет, – депутат приглашающим жестом указал Гусеву на стул. – Хотел обсудить с тобой текст моих предвыборных обещаний. Так сказать, растворить в нём некоторые назревшие идеи. Пускай даже  микроскопической дозы…
    Станислав Гусев, подойдя к столу и скромно  присев на край стула, открыл блокнот с готовностью тут же зафиксировать в нём все предстоящие замечания:
  – Что-то не так? – суетливо спросил он.
  – Да всё так, всё так, – поспешил успокоить его Иван Иванович. – Но есть один нюанс.  Не знаю, как и сказать? Много неправды, что ли, на мой взгляд: льстим, заискиваем перед избирателем!  Дай Бог, чтобы нам не знать, что такое ложь и не знать этого никогда, во всю свою жизнь. Кто льстит, кто говорит неправду, кто обманывает людей, кто думает одно, а говорит совсем другое – это противный человек, – начал издалека раскрывать причастность упомянутого нюанса к предвыборной речи депутат. – Но порой наш электорат нам другого выбора не оставляет.
– Так в этом деле без воздушных поцелуев никак не обойтись, – поспешил согласиться с ним и тем самым оправдать тональность написанной речи Гусев. Однако Иван Иванович  не стал торопиться  расправлять нахмуренные  брови.
– Так-то оно так, но уж как-то слишком откровенно льстим.   Вот, например,  ты пишешь об избирателе, что он и неприхотлив, и непритязателен, что у него ангельское терпение, –  при каждом с нажимом высказанном слове Щукин проводил карандашом жирные линии  на страницах предвыборной речи.  Станислав Гусев, вытянув шею, следил за линиями депутатского карандаша.
  – Подумайте: разве это правда? Ангел – существо небесное, бесплотное, светлое, как солнечный луч, в высшей степени незлобивое, кроткое существо;  а наш избиратель? Вы видели нашего избирателя?  Он и в теле, и бывает, капризен, и завистлив, и часто сердит, да, пожалуй, иногда готов и в морду дать ближнему своему. Что  тут ангельского?   Щукин с укором уставился на спичрайтера.
 –  Или ты думаешь, что ни напишешь, с тебя как с гуся вода? – спросил он Гусева, и в уголках губ депутата отразилась усмешка.  – Надо же писать о том, к примеру, с какими непреодолимыми трудностями встретится избиратель, если он, скажем, вдруг не выберет меня, – без излишних обиняков Щукин сразу потянул одеяло на себя.  – Понимаешь?
 Лицо независимого журналиста стало выглядеть сконфуженно и виновато, он хотел было что-то сказать, но Иван Иванович перебил его:
    – Вот ты пишешь, казалось бы, всё правильно, что наш избиратель трудолюбив, что он просто красавец… Конечно,  в нашем одномандатном избирательном округе, для нашей партии «Не тронь меня» он лучше всех на свете. Но не умой его, не причеши, одень не в те наряды, и как будет выглядеть его красота?
   Гусев, поправив очки, попытался оправдаться: – Иногда, мягко говоря, приходится наш электорат приукрасить из-за желания  угодить ему, сказать  приятное слово, похвалить его за то, за что может и не следует или  чего даже на деле-то вовсе и нет. 
– Вот, вот … это дело тонкое,  ты должен понимать!  Сейчас нам  важно и избирателя не обидеть, и себя подать правильно, а лучше совсем сделать так, чтобы люди почувствовали главное: что они без меня жить не могут. 
– Я знаю, лгать не хорошо, просто горе, когда люди лгут на каждом шагу. Иной раз солжешь от нужды, хотя и это уже великий грех. Надо за правду умирать, а лжи не допускать, не осквернять свою душу ложью. Но мы вынуждены говорить то, что избиратель хотел бы от нас услышать. Правда ведь не всякому нравится, а нам важно говорить то, что бы избирателю нравилось. Так?
 – Так я, вроде, как мог…
– Читал, читал, – перебил журналиста Щукин, глядя куда-то вдаль. Однако взгляд его, как казалось  Гусеву, вдали ничего не видел, взгляд его, словно оставался внутри  Щукина.
  – Непростительно, конечно, лгать  без всякой нужды, так, по какой-то греховной привычке, – пустился Щукин в рассуждения. –  Солжет человек раз – может быть, ему и поверят, а потом, если он и правду скажет, пожалуй, не поверят. Как верить тому, кто может говорить неправду?  Щукин вдруг на некоторое время замолчал,  словно засомневавшись в верности этого утверждения, и сейчас обдумывал это. – Однако верят же, вот уже семь раз как верят, – прервал он молчание.  – Я бы рад правду сказать, как рад! Правду порой так хочется сказать, а как её скажешь, она ведь может и не понравиться избирателю. Вот ведь какое дело!  Правда, это, конечно, хорошо, но могут и не выбрать... такой вот нюанс.
– И куда деваться?! – в растерянности развёл руками Гусев.
– Вот и надо как-то выкручиваться… – словно очнувшись, Иван Иванович вышел из-за стола и, подойдя к спичрайтеру, прежде чем положить перед ним листки с предвыборной речью, стряхнул будто бы притаившуюся на его плече  соринку.
– И здесь ты правильно пишешь: «наш избиратель умный», – похвалил он журналиста, указывая карандашом на нужную строчку.
– Дай-то Бог, чтобы хоть это была правда, чтобы он был и умный, и порядочный.  Тут можно и польстить избирателю, но так,  чтоб не зазнавался. Он может быть и умный, но не умней букашки какой-нибудь; букашка и та предчувствует холод и непогоду, и знает, где ей найти себе пищу, умеет построить себе гнёздышко, умеет сама спасаться от опасности, а избиратель наш и этого бывает не умеет сделать. Ему порой сразу  всё готовое вынь и подай. Так чтоб знал, что ему никак без нас, без избранных. Вот как-то так бы надо...  Тучная фигура начальника отхлынула от оробевшего Станислава Гусева и вернулась за стол.
Независимый журналист спешно зафиксировал в своём блокноте  высказанные депутатом сентенции.
 Щукин искренне верил в то, что только он один и знает, как надо дальше жить, что делать и к чему стремиться.
 – Если правду скажешь и не пообещаешь что-нибудь светлое, то могут и не выбрать, – накинув нижнюю губу на верхнюю, он многозначительно покачал головой. – Я-то уж знаю. 
    – То есть нам надо и похвалить свой электорат, и сказать одновременно, какой он на самом деле,  как бы облечь лесть наружностью правды? – попытался Гусев уточнить, что имеет в виду Иван Иванович.
– Ну, уж прямо-таки лесть! Нам надо, что называется, за неимением бумаги гербовой писать на простой!  Главное, всяких там льгот и повышений разных... компенсаций… много не обещать. Ты понимаешь?  Нам важно дать понять, что избиратель для меня вроде как дитя малое, а я для него словно  родная мать над его колыбелью. Об этом все молитвы мои над его изголовьем; об этом заботы в бессонные ночи, печали и слёзы. И чтоб он, то есть мой избиратель, не огорчал эту мать.  Для этого нужно, чтоб избиратель любил и почитал меня, избранного. А я уж, если кто нуждается в помощи, то поскорее поспешу с нею. И если будет такая возможность сделать что-либо для облегчения суровой доли страдальца  какого-нибудь или больного, то я всегда готов. Я всегда скажу ему доброе слово, обласкаю его. Вот как-то так… улавливаешь суть? – заключил Иван Иванович.
 По мере того как Гусев вносил поправки в предвыборную речь, народ, к которому с этой речью должен был обратиться депутат, становился менее значимым и всё более  зависимым от избранника своего. Получалось, что если этот народ не выберет депутата Щукина от партии «Не тронь меня» на очередной срок, то избирателю будет совсем плохо, а вот если выберет Щукина, ему сразу станет легче дышать, и всё у него наладится и образуется. Закончив таким нехитрым способом запугивать электорат, независимый журналист Гусев прочитал Щукину несколько только что рождённых тезисов.   
  – Ну вот, совсем другое дело! Вот ведь можешь, когда надо… Сейчас намного лучше, – довольный Щукин облегчённо выдохнул. – Правду надо писать, зачем избирателю  льстить. У бедного простого человека и так счастья больше. Вот прошёл дождь: для тебя это может быть грязная обувь, а трудовому человеку это опять же счастье, землю поливать не надо.   Правду надо писать!  Не дай Бог, чтоб ваше чистое перо когда-нибудь научилось писать ложь. 
      И Щукин с лёгким сердцем отпустил спичрайтера  исправлять  предвыборную речь.

Ноябрь 2021г.