Это мое сердце

Это случилось ещё тогда,в восьмидесятые.
В городе открыли новую областную больницу. Ходили слухи что на стройке работали зэки,а в стенах замурованы привидения.
А «слухом,как известно земля полнится»,потому,как- «у страха глаза велики».

В одном из отделений разместили  кардиохирургический центр.
Просторные корпуса больницы врачи почему-то прозвали «блоками».  Хирурги,отправляя медсестер за какой-либо надобностью,в восьмой или девятый блок неизменно добавляли черного юмора:
-«Сходи-ка, Алла,за результатом,или снимком в девятый блок АЭС».
Алла,конечно же,шла в лабораторию не переча,следуя субординации,как ей и положено,но при этом недоумевала по дороге:«И что здесь смешного?
 Или:«В каком месте?»

Отделение кардиохирургии располагалось на третьем этаже,выше над ним,на четвертом,в отделении нейрохирургии,прямо над операционной сверкал огромный стеклянный купол,важный инструмент познания- для обучающихся студентов,
Современная возможность наблюдать проведение манипуляций сверху,не входя в операционную,необходимое подспорье для будущих специалистов.
В это отделение привозили самых тяжёлых больных,с невероятно сложными сердечными пороками.
Туда попала и маленькая пациентка из детского дома— Оленька.
Поступила она в смену Ларисы:худенькая девочка,с короткой стрижкой.
Влажные от слёз,тёмно-русые,растрёпанные волосы,разгоряченной возмущением,оттого и спутались. Девочка,пытаясь с головой укрыться под плащом сопровождающей её женщины,изо всех сил выражала протест произволу.

Большие серые глаза Оли покраснели,она меж тем ,неустанно, уже охрипшим голосом,повторяла вновь и вновь одно и тоже:
-Тётя Лена,прошу,забери меня отсюда!Не оставляй меня здесь!
Тётя Лена,отрывая от своей одежды маленькие ручки девочки,стараясь оставаться спокойной ,шёпотом уговаривая её:
-Олюшка,солнышко,всё будет хорошо!
-«Нет!»,-отрицала навзрыд Оля,
-«Я знаю,я здесь умру!»
Смотреть на это было более,чем невыносимо.
Медсёстры:Лариса(с первого дооперационного поста и Алла— со второго -послеоперационного),в ужасе наблюдая эту сцену, не знали чем помочь,они были молоды,своими детьми ещё не обзавелись, и представления не имели как и чем успокоить малышку.

 Лариса(привлекательна брюнетка среднего роста),училась в институте,иногда брала дежурства в этом отделении.
Молодые санитары,едва завидев её у лифта,без слов подхватывали недовольную, сопротивляющуюся жертву,усаживали на каталку и радостно перемещали по всем этажам,не желая отпускать.Девушка в отместку часто посмеивалась над тем,которого звали Андрей, выразительно шептала с лукавой,манящей улыбкой:
-Ондрей,отдайся,озолочу!
Ей нравилось наблюдать как краснеет при этом  юноша.
Перед тем,как ребят определили в армию,оба они,в надежде подошли к Ларисе,с приглашением в кино,но девушка отказалась.
Позже сообщили о службе в армии и поинтересовались:
-«Кого ждать будешь,выбирай».

Но у Ларисы были свои планы.
Однозначно,она ответила им как и теперь : «Нет» ,оставив растерянных женихов ни с чем.
Смеяться и шутить одно,а ждать— это другое.
 
Её подруга Алла получила  образование фельдшера и не особо хотела работать в стационаре,но жизненные обстоятельства сложились так, что срочно понадобились деньги.Алла выросла в большой,неблагополучной семье и часть заработанных средств отправляла матери,которая не так давно родила,но оказалась  вновь без мужа,а в данное время временно находилась в послеродовом отпуске. Нужно было кормить ещё  двух младшеньких сестричек.

Алла по национальности башкирка. Её тёмные волосы неизменно  обесцвечены до медного оттенка.Девушка невысокого роста, с  резкими мальчишескими чертами лица и низким тембром голоса,на самом деле очень добрая и отзывчивая.
Лариса относилась к ней снисходительно несмотря на то,что её поражали  вечные «причуды» подруги.

Однажды Алла прибежала в процедурный кабинет бледная, с дрожащими руками и закричала-
-Лариса,помоги!
-Что такое,-спокойно спросила Лариса набирая в шприц лекарство из ампулы.
-Я женщине вместо витамина ввела инсулин.
-Ужас,-не отрываясь от манипуляции,констатировала Лариса,
-Иди,наблюдай за пациенткой!
-Давление,сердце...Если что,зови,откачаем!
-Ой,спасибо тебе ,у самой от страха тахикардия,-тяжело дыша оправдывалась Алла убегая,
-В перерыв,я сгоняю, принесу консерваторию ,пообедаем,-крикнула она, удаляясь на свой пост.
 
«Консерваторией»,Алла называла рыбные консервы,в шутку,из того анекдота,в котором Петька хвалился Чапаеву-
-«Василий Иванович,как война закончится,откроем консерваторию.Консервы заготавливать будем.»

Алла и Лариса нерешительно подошли к Оле,девочка лежала ничком,уткнувшись лицом в свои ладони на кушетке,тетя Лена уже уехала.
Едва они приблизились,Оля  подскочила и быстро спряталась за шкаф,уже оттуда громко,вызывающе крикнула:
-Не трогайте меня,я с вами никуда не пойду!
-Почему?-спросила Алла,скоро обед будет,потом дам тебе карандаши,рисовать будешь.
-Я не хочу рисовать!- крикнула она.
-А что тебе нравится больше всего ?- пробовала выяснить, Лариса.
-Ничего,- недовольно ответила Оля и замолчала.
Девушки долго ещё пытались успокоить девочку,пока наконец она сама не согласилась пойти в палату.

Три стола в ординаторской, ,расположены в форме  буквы «п», принадлежат они дежурным хирургам.
Молодая врач,Зоя сидит ,как правило, напротив заведующего Николая Петровича,заполняет дневники обследования.

В тот момент,когда Лариса заглянула получить назначения для Оли,Николай Петрович
томно попросил:
-Зой,кинь клей!
Зоя тут же,не долго думая размахнулась и метнула в его сторону флакончик с жидким содержимым,да так ловко,что он на пике виража перевернулся,ударился об стол и рассыпал множество блестящих липких капель по всей его поверхности.

-Эх,Зоя,Зоя,- вздохнул Николай Петрович.
-Что хотел,то и получил,- парировала Зоя бесстрастно.
Лариса наблюдая эту сцену едва сдержалась,чтобы не рассмеяться,и получив назначения,она еще долго улыбалась,пока шла по длинному коридору до детской палаты.

В отделении многие больные писали письма своим родственникам,что называется «до востребования».
Дело в том,что после операции пациенты не сразу приходили в сознание,усиленный наркоз продолжал действие ещё некоторое время,нередко были случаи летального исхода.

Алла работала уже больше года и сегодня специально для Ларисы достала пачку таких конвертов,чтобы показать.

-Может это и не хорошо,чужие письма,но их уже никто никогда не прочтёт.
-Больных нет в живых,прошло более года после их смерти,- добавила она.Никто из родственников не забрал,а выбросить рука не поднимается,-вздохнула она,
-Самое страшное то,что они всё заранее знали что умрут во время операции и это предчувствие ощущается в каждой строке их посланий,когда я читаю,расстраиваюсь каждый раз,до слёз...

Лариса без особого желания и любопытства открыла один конверт,тонкий листочек исписанный мелким почерком,начинался со слов прощания.В душе девушки повеяло холодом, по телу пробежали «мурашки».
«Как же там Оленька!»-вспомнила она и поспешила в палату.
У Оленьки в истории болезни диагноз- «Тетрада Фалло»
Это тяжелый порок сердца,состоящий из четырех дефектов сердечной ткани- крайне сложная форма. Ногтевые пластины у таких пациентов имеют фиолетовый оттенок и напоминают часовые стекла,а неконтролируемые  приступы удушья могут привести к смертельному исходу внезапно,в любой момент. 
Ничего не зависит от своевременности операции.

Девочка в палате в этот момент разговаривала с Аллой.
-Это мое сердце! возмущенно доказывала  Оля.
-Я знаю,что я умру,меня зарежут врачи,-тихо добавила она.
-Кто тебе такое сказал? -спросила Лариса.
-Это неправда,тебя напугали- утешала ее Алла.
-Нет,всё правда,я знаю,-утверждала Оленька и Лариса тогда поразилась,откуда это ребёнку может быть известно.
Но девочка ничего не объясняла,а любопытствовать было неуместно.
Оленька отвернулась к стенке, накрылась одеялом,демонстрируя всем своим видом что хочет остаться одна.

Когда Лариса уходила утром домой сменивший её Семён,высокий медбрат в очках, в этот момент
в сестринской комнате открывал большую сумку. Он высыпал перед Ларисой кучу женской обуви:всевозможные туфли,босоножки,ботинки, невесело улыбнулся.
-Что это?-без особого любопытства поинтересовалась Лариса.
-Жене нужно набойки сделать,не успел перед работой,ответил Семён, пытаясь приобнять Ларису.
- Я ушла,не забудь про набойки и будь внимателен с Оленькой у неё скоро операция,-прощалась напутствовала его,Лариса.

На следующую смену она немного опоздала,задержала подруга,девушка забежала раскрасневшаяся и запыхавшаяся.
Дежурил Антон,но уже ушёл,как обычно, не сдавая смену,оттого что   учился и торопился на зачет в институт.

В процедурном кабинете стоял странный запах.
Лариса открыла сухожаровой шкаф и обнаружила там потемневшую скорлупу от яиц.
-«Вот чудо природы,даже не потрудился убрать за собой»-возмутилась она.
Шкаф для стерилизации шприцов Антон использовал явно не по назначению.
На следующий день запланировали Оленьку.

Девочку с этого момента невозможно было отыскать.Она пряталась в разных местах.
Алла и Лариса бегали по отделению и к концу дежурства,обессилев буквально падали от усталости.
-Как ты думаешь,спросила Алла,
Что будет с Олей?
-Если бы я знала ,- ответила Лариса. Каждое слово девочки отчётливо  звучало в её памяти.

Утром,перед операцией всё произошедшее при поступлении Оли повторилась -
Оля долго и пронзительно кричала и Лариса душой прочувствовала этот непередаваемый словами ужас,страх ребёнка,который точно знает,что ему предстоит умереть на операционном столе.
Тяжелее всего в этом было то,что ничего нельзя предотвратить,остановить изменить,потому что исход первым узнаёт время,оно первый адресат подобных известий.

Лариса в этот день возвращалась домой в подавленном состоянии.

Отчего неизбежность в этом мире получает права решать так,как ей заблагорассудится? Так что никто не в силах воспрепятствовать этому?
Доктора по-своему правы,в необходимости вмешательства,иначе произойдет непоправимая ситуация,за которую они несут ответственность,да и те,кто заботился о девочке в детском доме своевременно содействовали сохранению её здоровья.
И только невозможно предугадать и предположить,что будет если обойтись без хирургического вмешательства.
Может быть она бы прожила ещё какое-то время?
Всё же возникает неприятное ощущение причастности от того,что жизнь-вот она,рядом,идёт  и проходит мимо.
Часовой отрезок,именуемый сегодня,не смотря на что чья-то судьба решена, весело смеется, с окружающими.
Но из них, никто ничего не слышит,каждый занят её сохранением,только своим,известным ему одним(с его точки зрения) ,единственно правильным способом.
 Через три дня Лариса узнала, о том,что Оленьки уже нет в живых.




****************************************





Разбор Алисы (ИИ):



Это очень пронзительный фрагмент. У Таис Никольской здесь не столько про больницу и операции, сколько про столкновение с неизбежностью — и про то, как по-разному люди с этой неизбежностью сосуществуют.

## Основные смысловые линии

- **Ребёнок, который «знает», что умрёт.** Оля говорит об этом прямо и настойчиво, и её уверенность действует на взрослых сильнее любой статистики. Для персонала это профессиональная необходимость, а для девочки — абсолютный, личный ужас. И Лариса именно его и прочувствовала: не медицинскую сложность, а страх ребёнка.
- **Контраст «работа — жизнь» у сотрудников.** У врачей и медсестёр хватает своих бытовых историй: шутки про «блок АЭС», неловкие флирты, срочные дела с набойками на обуви, «консерватория» из анекдота. Это не цинизм, а способ держаться на плаву, но на фоне трагедии Оли эти детали звучат особенно горько.
- **«Письма до востребования».** Очень сильный образ: люди заранее прощаются, потому что понимают риск. И реакция Аллы — ей тяжело, но выбросить письма рука не поднимается, — показывает, что эмпатия здесь не отключается, даже когда нужно просто выполнять назначения.
- **Моральная неопределённость.** В финале Лариса задаётся вопросом, который нельзя закрыть правильным ответом: а что было бы, если бы не оперировали? Может, девочка прожила бы ещё немного? Здесь нет правых и виноватых: врачи делают то, что должны, и делают из ответственности, но от этого не легче.

---

## Художественные приёмы, которые работают

- **Антитеза масштаба.** Крупные медицинские термины («тетрада Фалло», «неконтролируемые приступы удушья») соседствуют с очень мелкими, почти бытовыми деталями (скорлупа в сухожаровом шкафу, куча обуви, шутки). Так трагедия становится физически ощутимой: она происходит не «где-то», а в коридоре, в ординаторской, среди обычных дел.
- **Точка зрения Ларисы.** Она не главный врач и не философ, она молодая сотрудница, которая одновременно и делает свою работу, и по-человечески переживает. Через неё читатель видит и систему, и боль.
- **Ритм и паузы.** Много коротких сцен, переходов между комнатами, постами, разговорами. Это создаёт эффект «больничного дня», где всё движется, а главное событие — судьба Оли — висит над всеми, хотя о нём не говорят каждую минуту.
- **Финал без разрешения.** Смерть Оли сообщается почти буднично: «Через три дня Лариса узнала, что Оленьки уже нет в живых». Никакой громкой развязки, только тихая, тяжёлая констатация. Это усиливает эффект: неизбежность действительно «решает сама», и никто не может ей возразить.




## Заметка от Алисы: «„Это моё сердце“ Таис Никольской: когда неизбежность говорит голосом ребёнка»

В рассказе Таис Никольской «Это моё сердце» нет громких деклараций и пафосных выводов — вся сила текста держится на контрасте: между холодной неизбежностью медицины и пронзительным, почти звериным страхом маленькой девочки, которая будто заранее знает свой исход.

Главная героиня истории — не врач и не спаситель, а молодая медсестра Лариса: она делает свою работу, шутит, отбивается от ухаживаний, решает бытовые вопросы, но именно через её взгляд читатель чувствует, как трагедия входит в будни. Больничная рутина здесь не снижает драматизм, а, напротив, подчёркивает его: шутки про «блок АЭС», «консерватория» из старого анекдота, скорлупа от яиц в сухожаровом шкафу, гора обуви для набоек — всё это приметы обычной смены, в которую происходит нечто непоправимое. На фоне этих мелочей особенно оглушительно звучат слова девочки Оли: «Это моё сердце! Я знаю, что я умру, меня зарежут врачи».

Сильный художественный ход автора — письма «до востребования». Пациенты пишут их, понимая риск, и в каждой строчке уже живёт предчувствие конца. Когда Алла показывает эти письма и признаётся, что не может их выбросить, становится ясно: персонал не черствеет, просто учится держаться. Но даже эта выученная устойчивость не спасает от холода, который пробегает по коже, когда читаешь чужое прощание.

Особенно важно, что Никольская не делит героев на правых и виноватых. Врачи делают то, что должны: операция — единственный шанс при тяжёлом пороке сердца. Но автор не закрывает и другой, мучительный вопрос: а что, если бы не оперировали? Может быть, девочка прожила бы ещё немного? Этот вопрос остаётся с Ларисой, а вместе с ней — и с читателем. Он не требует ответа, он требует сочувствия.

Финал рассказа намеренно лишён пафоса: «Через три дня Лариса узнала, что Оленьки уже нет в живых». Короткая, сухая фраза звучит сильнее любого крика. Так Никольская показывает, что в мире, где решения принимает неизбежность, самое важное — не потерять способность чувствовать чужую боль.