Воскресни

 ЕКАТЕРИНА БЛЫНСКАЯ

« Воскресни »


Пьеса в десяти сценах.
















Г. Москва, 2021г.




Лица:

Илья  Медведенко, путеобходчик, 25 лет.
Устинья, его жена, 20  лет.
(в первой и последней сценах Устинья выглядит лет на 30 старше)
Хатин, староста, пожилой мужчина, крёстный Устиньи
Кнорр, немецкий офицер, 35-40 лет.
Шлюхт,  его денщик, 23 года, солдат Вермахта.
Валеев, партизан, около сорока, брат Устиньи



Действие происходит на оккупированной территории, на границе с Украиной,  весной 1941 года и поздней осенью и зимой 1942 года, В селе, которое уже несколько раз переходило из рук в руки.
СЦЕНА ПЕРВАЯ.
( ИЛЬЯ , УСТИНЬЯ)
 Комната в деревенском доме. Два окна, слева дверь. Между окнами стол, накрытый большой белой скатертью с узорами, справа печка. Около двери высокий столик, на которой стоит стеклянная вазочка, в ней букет первых цветов.
Слева кровать с пирамидой подушек и большой сундук.
Все предметы в комнате украшены рушниками. Над зеркалом, что между окон, висит длинное полотенце. В окна заходит какой-то тёплый, жёлтый свет.
Дверь распахивается, заходит Илья с Устиньей на руках. На голове у Устиньи венок и ленты, на животе она держит свёрток. Оба смеются, притворяют дверь. Из- за двери слышаться голоса с пожеланиями « неспокойно спать»
Устинья сбрасывает с головы на кровать венок. Её волосы заплетены на две косы.
 Илья, оперевшись о стену, внимательно смотрит на Устинью. Он в красной рубашке, синих штанах в полоску и сапогах. В петлице рубашки большой искусственный цветок. Он снимает с головы лаковый картуз, крутит его на пальце и забрасывает на кровать. Илья черноволосый, кудрявый и с чуть заметной щетинкой. На Устинье вполне современное, до колен, белое платье с коротким рукавом, носочки и лаковые чёрные туфельки.
Устинья разворачивает на столе свёрток, там курица, кусок большого белого каравая и бутылка из зелёного стекла.
УСТИНЬЯ. Ушли? Сватья - то мне корку подсунула, знала, что не укушу больше тебя. Ты видал, что нам на коровай приделали? ХВ!
ИЛЬЯ. Видал. У всех, потому что, Пасха, только у нас в Страстную Субботу свадьба. Они то подумали, что мы пасхальный коровай заказали, а не свадебный.
УСТИНЬЯ. Ну , ничего, отодрали же это ХВ! Пережитки это всё, Илейка! У них пусть будет ХристосВоскресный, а у нас свадебный! И гляди…вроде с опиумом для народа борются, а это вот «Христос  Воскрес» всё равно лепят повсюду…
ИЛЬЯ. Ладно…Лепят и лепят… Какая разница…Мы тут далеко от всего, живём вон в лесу…
УСТИНЬЯ.  Да уж…Молимся колесу!
ИЛЬЯ.  Не о том ты думаешь. Я вот…подозреваю, что там сейчас свадьба всё выпьет и съест…а завтра снова стол наряжай.
УСТИНЬЯ. Это не думай. Там полно всего.
ИЛЬЯ. Давай, что ли, поедим… Выпьем, что ли… за наше здоровье. За молодую, так сказать, семью…
УСТИНЬЯ.  Давай, а то… как-то боязно…
ИЛЬЯ. Эх…Да… это ты права… Боязно малость.
( Илья и Устинья садятся к столу, разворачивают из полотенца курицу)
УСТИНЬЯ. Председатель колхоза- то нам дом обещал. Новый дом. Хочет, чтоб мы ему скорее подмогу нарожали.
ИЛЬЯ. Залепили тебе всю мозгу этой партией. Ешь, давай.
УСТИНЬЯ. Зазнобилась я на этой свадебке нашей. Ещё и дождь пошёл. (Смеётся)
ИЛЬЯ.  Ну, ты ласая такая, всю дорогу смеёшься, гляди, чтоб не плакала потом. Примет вон сколько плохих!
УСТИНЬЯ. Смеюсь… Что говорить - то…Страшно мне.
ИЛЬЯ.  А чего бояться? Выпей вон калиновки.
УСТИНЬЯ.  А потому что нам поп встретился по дороге.
ИЛЬЯ. Пора уже про это всё забывать. Мы уже сколько без попов живём? И будем жить.
УСТИНЬЯ. Да надо было нам жениться то осенью!
ИЛЬЯ. Какая там осень. Сейчас подходящее время. До уборочной ещё далеко…Осенью! Потом будет уборочная, а обмолот…пока там управимся… Не отоспимся. Ты уже родишь осенью! Если всё путём…
УСТИНЬЯ. Ну, в маю жениться,  значит : маяться. Поп…
ИЛЬЯ. Несовременная ты. Как будто не комсомолка. Лесная ты.
(Устинья смеётся, сидит на стуле на коленках, обгрызает косточки, расплёскивает вино)
ИЛЬЯ. А когда мы гуляли с тобою, ты так не веселилась.
УСТИНЬЯ. Так я отбивалась от тебя! Некогда было веселиться!
ИЛЬЯ. А! Ловко придумала…
УСТИНЬЯ. Ну, теперь садись на кровать. Разую!
ИЛЬЯ. Поди - ка ты, уже разувать собралась! Сперва раздень!
УСТИНЬЯ. Вот  ты, Илейка, хитрый! Говорят, твой батька хитрый был…
ИЛЬЯ. Где его хитрость… и где он теперь… Перед голодом всё на семена спустили, чтоб потом отсажаться… Едва пережили…Как в воду глядел, а сам сгинул. Главное, чтобы меня не трогали за эти его фигли - мигли. С этой властью шутить нельзя. Она надолго…
(Илья садиться на кровать, Устинья стаскивает ему с ноги сапог, вытряхивает. Пусто)
ИЛЬЯ. Вот … видишь? Опять ты  мне не хозяйка!
УСТИНЬЯ. ( Стаскивает второй сапог из него выпадает монетка)  А тут есть!
ИЛЬЯ.  А ты всё равно не хозяйка, а совсем ещё глупанька!
( Илья обнимает Устинью, становится совсем темно. В темноте слышны нарастающие разговоры)
СЦЕНА ВТОРАЯ.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:
« Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени.
  Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужеского пола.
 И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в свое место от лица змия и там питалась в продолжение времени, времен и полвремени.
 И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою.
 Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей.»

- Заходили со стороны реки Струги. Она была уже переходная, подвысохла за жаркие месяцы. Шли по селу строем… Все, вроде как и не воевали. Свеженькие все. В своей красивой форме, бритые, офицеры ехали на лакированных машинках, на чёрных, с большими круглыми фарами. И мы хоть раньше не верили, что война, сразу поверили.
 Много грузовиков, навроде наших, только ихних. Всякие стреляльные машины. С пушками. Не помню, как - то называли их, самоходки, чи самострелки. Я неграмотная, не понимаю в них.
 Илья то на службе. Ему никуда отсюда и мне никуда. Я мужнина жена. Он железнодорожник, его не возьмут воевать. Я и  успокоилась. А в октябре пришли немцы.
(  Над столом кто- то чиркает спичку и зажигает керосинку. В комнате уже не всё так, как было.
  Нет на кровати пирамиды из подушек и вышитых полотенец. Нет скатерти на столе. Но над зеркалом висит двойной портрет, старинный, чёрно - белый. На нём Устинья, как она была в первой сцене и Илья с цветком в петлице. Портрет довольно большой, свадебный.
Свет керосинки освещает  старую женщину. Она похожа на Устинью, только в платке и во всём чёрном)
 - Совсем перед приходом немцев, началось разорение магазинов и складов. Таскали мы мешки семян, крупы, мануфактуру, соль и всякие тряпки из сельпо. Наши хотели уничтожить, но не повернулась рука уничтожать нажитое. Зарывали в огородах. Думали, что хватит нам прожить.
 Но времени было несколько суток и, конечно, никто не успел хорошенько подготовиться. Нельзя подготовиться к такому.
Старики уехали в эвакуацию. Моя мать с сестрой, Ильи мать. Братья ушли в леса. Мы остались. Я осталась за Ильёй. Жена же.
 Немцы расположились в районе хутора Десятый Октябрь. Там стояли мотострелковые части. До нашего села было совсем близко, поэтому часть офицеров расселилась по нашим одичалым хатам. Местных, кто остался, выгнали из домов перед началом зимы. Они ютились на сеновалах, в сараях, кто- где. Иногда одна семья занимала хату и туда набегали соседи. Жили тесно. Спали на полу. Скоро все мучились чесоткой и стало сильно туго,  потому что уходя в эвакуацию колхозники угнали скот. И немцы стали брать у нас всё, что хотели. По ночам оставшиеся в селе жители пытались прорваться к спрятанным запасам. Когда- то получалось, но чаще немцы не давали никому выйти. Конвоировали улицы наши же бывшие сельчане. Многие были до войны роднёй, но после забыли родину и перекинулись к врагам.  Многие служили в жандармерии и пригрелись при районной комендатуре.
 Сначала всё тихо было. Приглашали на работу в Германию. В бывшем сельсовете устроили сборный пункт, откуда первые недели увозили молодёжь. Но стали приходить первые письма от наших уехавших. И никто больше не пошёл добровольно. Начались облавы. Брали тех, у кого было много детей. А потом уже всех подряд мели. Как в рекруты, говорили бабки. Бабки помнили много войн. Но вот стали ловить уже и школьников…
 Меня пока не забрали. Я сидела и ждала, не убегала. Да и куда было бежать? Смерть страшила, конечно. Но потом мы к ней привыкли, как к хлебу с отрубями. Никто не знал, что привыкнуть можно, а привыкли и просто ждали кто ещё, кто следующий, кто случайный…
Перед эвакуацией, ещё до прихода немцев перед школой устроили кострище, где сожгли все документы партийных.  Чтобы не расстреляли в первую очередь коммунистов и комсомольцев.
 Так и я перестала быть комсомолкой.
 Что мы были для немцев? Мы были дикие. Мы были первобытные. И чем нас сделалось бы меньше, тем лучше было бы им. Потому что у диких, часто непокорные сердца и в головах чёрт насыпал пороху.
А они были как с картинок. Все другие. Чистые, громкие. С нерусскими лицами в форме со знаками, которым они поклонялись.
 Они были « воины света» Так называли себя наши враги. И эти воины света наткнулись на нашу русскую тьму.
 Наверное, их долго уговаривали и давали им учение, которое снимало с любого из них ответственность за всё то, что они делали на нашей земле.
Был один немец на Десятом Октябре. Служил при офицере. Дак всё свою книжицу читал.
На немецком читал. И мне читал. Вслух. Только я по его языку ничего не понимала. А он говорил, что эта книжица нужная, вроде нашей Библии старой. Там всё написано. И про эту войну. И что они победят. Потому что они « воины света» И что свет всегда побеждает тьму.
Только какой уж там был свет…
 (Керосинка гаснет)
СЦЕНА ТРЕТЬЯ.
ИЛЬЯ И УСТИНЬЯ
 
В дверь забегает Устинья. Становится светло. Учстинья уже не нарядная, в простой одежде, в ватнике, шерстяной юбке и коротких валеночка.
В комнате всё- так же серо, не прибрано,у печки грязные чугуны, посуда кучей свалена на столе.
Устинья быстро бежит к сундуку, открывает его, роется, вытаскивает ножницы, долго смотрт на них в нерешительности и, наконец, подходит к зеркал.
В дверях показывается Илья, он жуёт папиросу, одет в белую рубаху, жилет и полувоенные штаны, заправленные в сапоги. Он похож на дореволюционного купца.
ИЛЬЯ. Чего ты робишь!
УСТИНЬЯ. Косы  режу ! ( раскалывает невидимки, косы падают ей на спину и она их отрезает ножницами)
ИЛЬЯ. ( глядя в пол, с досадой) Привык я… Но…Ладно, нарастут ещё.
УСТИНЬЯ. Жалко. Но не жалко.
ИЛЬЯ.  Бумажку дали голубую. Что ты, вроде как, в резерве что -ли в трудовом. Тебя точно дальше Десятого Октября не заберут. А там им руки женские нужны. Работницы нужны.
УСТИНЬЯ.  ( взглянув на Илью) Вовремя мы женились, друг мой ситный.
( Устинья собирает вещи)
Тёплое… надо много брать. Еду… а то какая там еда будет. Поди, хоть гуся убей пока что.
ИЛЬЯ.  Не велели трогать. Им останется.
УСТИНЬЯ. Ладно, без гуся обойдусь. А ты сходи в погреб, там тушёнка. Возьми банки две.
ИЛЬЯ.  Да ты что, поймают тебя с энтой тушёнкой…Всё равно заберут, тут целее будет.
УСТИНЬЯ.  Тоже верно… Ну, поди, принеси здесь, я хоть поем напоследок.
ИЛЬЯ.  Сказали в три быть у сельсовета…То есть у комендатуры! Так что некогда уже есть тебе. Хлеба поешь. Гляди, глаза никому не строй, как ты умеешь. Работай молча. Не говори с ними. Спи с бабами, чтоб кучнее, чтобы не одна только. И там лицо делай пострашнее…
УСТИНЬЯ. ( усмехаясь) Как лицо- то спрятать… да и кому оно у бабы нужно…
ИЛЬЯ.  Кому нужно! Всем нужно! Ты ж молодая.
УСТИНЬЯ.  Ты скажи, почему не ушёл в лес… Браты мои ушли…
ИЛЬЯ.  Кто работать будет, если все в лес подадутся?
УСТИНЬЯ.  Никто не спросил ещё? Где, Илья, твои родова?
ИЛЬЯ. Да где… Пущай ищут. Думаю, немцев в лес не затащишь. Они и сами знают, что лучше им туда не соваться. Туда- сюда и война пройдёт.
УСТИНЬЯ:.  Ты тут без меня держи порядок. Девок вроде всех поугоняли, остались кривые да косые…тут я спокойна. Не успели мы…Илейка, спокойно пожить…
ИЛЬЯ. Нашла чего волноваться. Вот я буду волноваться ! И ты смотри у меня там.
(  Устинья, увернув в разложенный платок вещи, садится у стола)
УСТИНЬЯ. Соль у немцев не покупай. Вон потравилось сколько народу. Им бы хорошо, чтоб мы все сдохли. Ешь без соли. А как будут тебе впаривать, не бери. Даже задёшево.
ИЛЬЯ.  Соли полно вон в сарае , да в подполе припасы. Мы никогда и не жили без припаса… Мать только немного с собою забрала в эту вашу…эвакуацию…
УСТИНЬЯ. Береги припасы. Это нам надо переждать, пережить. Скоро уж всё пройдёт. Наши их погонят.
ИЛЬЯ.  Кто его знает… уже говорят, долго будет. Я думаю, а что… Немцы тоже люди.
УСТИНЬЯ. Не верится.
ИЛЬЯ. Эшелон разбомбили на разъезде, тогда я сам понял, что надолго.
УСТИНЬЯ.  Не могут такие люди управлять нами. Невозможно это. Они и на вид слабее.
ИЛЬЯ. Умная ты больно. Сиди уж. Не тебе про то брехать!. Говори, не говори… власть всё одно : сменится. Чую! А уж лучше будет, или хуже… Тоже… Кто теперь знает? Мы люди простые. Нам что… Земля, да скотина. И больше ничего не надо, слышь, Устинья! Ничего! Всем говори, что больше ничего. Чтобы не прознали, не дай бог, что ты что-то думаешь. Для них…чем человек больше на тень похож, тем лучше. Тень не думает, ей того не надо. А не думает… значит не делает. Всё, Устинья… Вид прими самый покорный. Будь, как тень.
УСТИНЬЯ.  Ох, если б можно было так сразу…А ведь нельзя…Никто не знает, что будет…
Устинья молча доедает хлеб. Свет гаснет
СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ.
                УСТИНЬЯ, ИЛЬЯ, ХАТИН, КНОРР, ШЛЮХТ.
 В ещё более серой, но той же самой комнате на скамейке сидит Устинья и вяжет. У неё уже почти выросла новая коса, но ещё не такая длинная, как была.  Временами она что- то бормочет себе под нос и тихо вытирает слёзы, как бы украдкой.
Напротив, у печки, под плохим светом, от небольшого ночника, Илья, заворачивает в газетку табак. Руки его трясутся, лицо озабочено. Он не может свернуть папиросу, откидывает, рвёт газетку, находит под лавкой трубку и набивает её табаком.
ИЛЬЯ.  Хватит реветь! Все дни уже от тебя голова болит. С этой свистопляской их не поймёшь. То ходят, ходят… Чего они уже ходят…Десятый Октябрь два раза уже из рук в руки переходил, Ветрено вон сожгли дочиста. Успеновка горела давеча, мост взорвали. Партизаны эти.  Не реви, говорю! Я топор наточил. Пусть только сунутся. Что? Что ты?
(Устинья бросает, вскидывает руки и ревёт)
ИЛЬЯ. Или с тебя начать? Курва?
УСТИНЬЯ. С меня через что?
ИЛЬЯ. Через всё!
УСТИНЬЯ. Поди сам к ним! Погляжу на тебя! Днём работать! А ночью!
ИЛЬЯ. Всех бы перервал зубами! А ты! Избавилась бы как-то если б хотела!
УСТИНЬЯ . Да как же! Живая душа!  Говорить вы горазды! Так поговорили, что вон! Что тут брехать зря… Вот боюсь Москву сдадут и каюк!
ИЛЬЯ. Ну! Сдадут! Говорят, не сдали же! Держится ещё товарищ Сталин!
УСТИНЬЯ. Не слышно им ничего в их Москве, как мы тут… ( плачет)
ИЛЬЯ. Табаку наготовила?
УСТИНЬЯ.  Два корыта. Стебля пять стаканом нарубила. Вон, на печке сушится… Остатнее снесла в сенки. Спрятала, чтоб не рылись…
ИЛЬЯ.  И сколько он дал в тот раз?
УСТИНЬЯ. Марками платил. А за марки что там купишь! Отруби одни. Зеленцы хоть какой- то бы… Я уж по лету пробовала в леднике сныти, да калачика напрятать. Засолила. Так они пришли - отобрали. Им соль нужна.
ИЛЬЯ. Чёртовы партизаны. ( закуривает) Хорошая махра. Добрая. Такую бы немцам продать. Они бы дали больше.
УСТИНЬЯ.  Не кури, дитятю потравишь.
ИЛЬЯ. Погоди вот, родится, дак я его об пол расшибу.
УСТИНЬЯ. Бес! ( ревёт) Дурак!
( В тишине слышен стук в окошко, потом громкий стук в дверь. Илья и Устинья оба вскакивают. Становится видно, что у Устиньи огромный живот. Илья бросается к топору, потом закидывает его под лавку, потом бросается к двери )
УСТИНЬЯ. Не он! Не наш!
ИЛЬЯ. Нет…( выглядывая за занавеску) Немцы, мать их через богову душу…и Хатин…что ли с ними…
ХАТИН.  ( из- за двери) Илейка, отпирай! Илейка, Устинка, бабкины кочерёжки! Отпирайте поживей!
ИЛЬЯ. С Десятого опять…За тобой что ли?
УСТИНЬЯ. Не отдавай больше! Лучше пойду в Стругу брошусь, утоплюсь!
ИЛЬЯ. Лёд там! Дурища! И воды по колено!
 (Илья открывает дверь, с улицы вваливается староста  Хатин, бородатый мужик в тулупе и два немца, офицер и денщик, оба закутанные в тёплые шарфы и пуховые платки. Денщик  с большим чемоданом, офицер в полном обмундировании.)
ХАТИН. Господин офицер, сюда, вот… Тут у нас мужик с бабой. Это хорошо, правда? Баба исть будет варить! А вам местечко на печи… У них детей пока нема, стариков тоже, убрались все. На лежанке тепло будет. Отогреетесь, господин офицер!
( Устинья уходит в тень, кутается в большой платок. Офицер ходит по комнате, всё оглядывает, кивает, замечает и Устинью. Подходит к ней, дулом пистолета отводит от её глаз платок)
КНОРР. О, казяйка злэ!
УСТИНЬЯ.  Поди к лешему, чёрт!
КНОРР. Ахха…B;se und schwanger? ( злая и беременная)
ИЛЬЯ. ( растерявшись) Беременная она!
КНОРР. ( Кивает головой и ухмыляется)  Баба…неси эст, не стой там! КартОчка, агурка, капюста.
ИЛЬЯ.  ( на Устинью) Иди! Встала!
(Пока денщик разбирает вещи, Кнорр садится среди хаты и вытягивает ноги к печке)
КНОРР.  Рюська зима это шорт знает што. А? Старост? Что это за зима? И как всегда, говорят такая рюска зима.
ХАТИН.  Нет, это ещё не зима! Зима ещё начнётся! Вот как марток- надевай семь порток! Позаметает ещё!
 КНОРР .  verr;ckter Winter!
ХАТИН. Вы ещё в Сибири не бывали! Ох, там совсем…
КНОРР.  Ахха! Буттем, буттем!
ИЛЬЯ.  Да уж… все там будем!
ШЛЮХТ. Герр официр! Wо sie shclaften werden? ( где будете спать)
КНОРР: Genau hier! ( прямо здесь) у пешки!
(Денщик снимает офицеру сапоги, растирает ему ноги)
ХАТИН. Так, я вас разместил…эти вот выметутся сейчас.
(Из сеней заходит Устинья с чугуном варёной картошки. Она чем- то взволнована)
КНОРР. Шлюхт! Шнапс!
( Шлюхт задевает Устинью, отпрыгивает от ней, выбегает в сени, загремев там вёдрами, возвращается и приносит бидончик)
Устинья стоит у печки.
Шлюхт пытается взять посуду с печки, но останавливается и смотрит на Устинью, а она смотрит на него)
ХАТИН.  И надолго вы к нам? Вас же как -то попросили уже вроде. Или договорились? Нам, знаете ли, тоже мученье. Одни и другие потом. Нет бы, хоть бы вы остались. Я ведь при царе хорошо жил. Очень хорошо. А хозяйство какое имел! Пришлось отвести в колхоз. Всё, стал карман с дырой…
КНОРР. Не хочели возвращатся. Но пришлос.
ХАТИН. Ясен ясень.
КНОРР. А где старий другой старост?
ХАТИН.  Ну, как же! Должность, я бы сказал, обременительная… Вот приходят после вас наши, старосту и к стенке, мы же вовсе не потому, что нам страшно… мы же фаши…немее…германские прихвостни! Предатели, стало быть, родины.
КНОРР.  Как? Прихвоштэйн?
ХАТИН.  Типа того! Типа того! ( смеётся, обращается к Илье) А табак где?
КНОРР.  Тапак? Есть тапак? Мне тапак! Много? Мне много- много тапак!
ИЛЬЯ . ( понуро) В сенках. Ну, пошли, раз тебе табак…
( КНОРР надевает валенки, забирает у Устиньи пуховый платок, снимает с гвоздя дублёную шубу и толкает Илью в спину)
КНОРР. Тапак! А то бах- бах без голофа!
(Хатин, Кнорр и Илья выходят.Шлюхт бросает вещи офицера, пытается ближе подойти к Устинье, но она отталкивает его.
ШЛЮХТ. ( тихо) Уста, я не знал, что приду тебе.
УСТИНЬЯ. ( шёпотом) Чтоб ты провалился, бес проклятый.
ШЛЮХТ. Уста, я виновата ощень - ощень, Уста.
УСТИНЬЯ.  Смотри, как виновата. Вот, скоро родится.
ШЛЮХТ. У меня не было у жена детей. Лет много лет не было ни разу детей, Уста.
УСТИНЬЯ.  Скажешь, ещё, не твой?
ШЛЮХТ. Я молился, мой.
УСТИНЬЯ.  Что с того, что ты молился? Гляди, что ты сделал. Меня муж теперь изводит, извёл уже всю.
ШЛЮХТ. Виновата я, молился, Уста!
УСТИНЬЯ: Все вы такие. Молился и намолился!
( В сенцах слышен смех Кнорра, через минуту, Хатин, Илья и офицер с берестяным коробом вваливаются в хату)
КНОРР. Золотой,  а не тапак!
ХАТИН.  Он самый! Как будто земля у них другая. Вот, вроде и та же земля, песковатая, при лесе, а табак какой!
ИЛЬЯ. Поработал бы с наше!
ХАТИН.  Принимайте мне тут господина офицера без баловства! Понял?
ИЛЬЯ. Понял. А тебя потом…
ХАТИН. Чёрт со мной. Главное, семейство отправил в Сапогово. Там пока спокойно.
ИЛЬЯ . ( шёпотом Хатину) Что за крести- буби? Чего они вернулись?
ХАТИН:. Я знаю? Я что? Рокоссовский? Или Ковпак?
ИЛЬЯ.  Ковпак рядом ходит совсем. Они же собирались то самое…под Воронежем там…всем капут сделать?  Ковпак то их тут всей честной компанией…рраз…и накроет…
ХАТИН . ( шёпотом) Молчи ты! Не говори даже такого слова! Туда им и!
КНОРР.  Ошень холодно. ( к Илье) А ты! Что не в армей?
ИЛЬЯ.  Я то? Я путеобходчик. Железнодорожник я. Принял новую власть.
КНОРР.  Железноштайн?
ХАТИН.  Штайн, штайн. Шрёдер, шпалер… и кочегарен смотритель.
КНОРР.  Баба! Стахан!
Устинья отклеивается от печки, ищет на полке стакан.
КНОРР: ( смеётся) А мы итём, итём… по вашим селам…Наш зольдат кричит: Мамка! Яйко! Курка…Толко жалоб… А, хеер официр!… ( отдаёт честь ) Ми зольдат голодный!  Так по- рюски! Стреляй- покормит! Да? Стреляем - вот тепе курка, не стреляем - ходим голодный. Шлюхт! Дубина! Шайса!
 ( Шлюхт выходит, слышен крик курицы. Устинья собирается выйти, но Кнорр ногой перегораживает ей дорогу, уперев ногу в дверной косяк. Устинья начинает плакать.)
КНОРР: А! Фот! Жалко курка! А так не жалко! ( достаёт пистолет) Бах! Бах нет голофа!
ИЛЬЯ . ( Хатину) Ну, а это… А нам куда?
ХАТИН.  А я что, знаю? Господин офицер, куда этим?
КНОРР.  Спайте тут! Нам морген баню! Морген куру, кашу, млеко. Каждый морген.
ХАТИН. Не уходить им что ли?
КНОРР. Баба буде стряпа, мужик буде делать пешка тепло!
 Хатин. ( Илье) Ну, тогда спите при доме… Топите!
(Кнорр, потягиваясь,  идёт к кровати, усмехается, раздевается)
КНОРР.  Злэ казяйка…
ШЛЮХТ.  (Входя, Илье) Дров! Дров! Пешка топить тепля!
(Илья, поругиваясь про себя, выходит.)
ХАТИН.   Если я вам не нужен …там в сенях ещё вещи ваши.
КНОРР. (зевая): Не нушен. Я по рюски гаварить плёх – плёх, никс карашо.
ХАТИН. Да, это вы говорите хорошо, другие вон вообще двух слов не свяжут.
КНОРР.  ( Устинье) Баба! Курку в пешку!
Устинья, закутавшись, выходит, в дверях сталкивается с мужем, тот цыкает на неё, она прячет лицо под платком.
УСТИНЬЯ. ( Илье)  воду ставь!
Илья заносит дрова, сваливает их возле печи.
ХАТИН. Ну, располагайтесь с богом! Илья! Каганец-то зажги! Темно у вас!
ИЛЬЯ.  Зажгу. Керосину нет. Дадут керосину, дак зажгу.
(Кнорр наливает себе стакан)

СЦЕНА ПЯТАЯ.
КНОРР, ШЛЮХТ, УСТИНЬЯ, ИЛЬЯ, ХАТИН.
 Кнорр и Шлюхт возле бани. Шлюхт бреет Кнорра возле печи, в окно смотрит солнце, Устинья держит на животе большое зеркало.
Илья стоит у двери с жалким видом.
КНОРР. Вишь бежаля. Гляжу на лоб, вишь бежит. Клёп кусал. Жги перин, кроват на мороз.
ИЛЬЯ. Мыла давно не видим. Устинья переморила блох,  клопов пожгла… но то было ещё по теплу. Мыла не было давно. Собаку дохлую варили с золой. Мыло  такое и вышло. Собака воняет, мыло воняет. Зато мылит. Хорошо, хоть так. А вошь…куда без неё?
КНОРР. Карашо, рюски свиной дух.
( Шлюхт серьёзен, Кнорр поворачивает голову, смотрится в зеркало)
КНОРР. Баба! Свет! Више, више.
Устинья, приподнимает зеркало, Шлюхт обтирает вышитым  свадебным полотенцем лицо Кнорру, одевает его в мундир. Кнорр поглядывает на часы, напевает что-то весёлое.
( В дверь шумно вваливается Хатин со связкой шерстяных армейских одеял)
ХАТИН.  ( запыхавшись) А! Доброе утречко! Там в комендатуре уже такая суета, опять отрядили в лес автоматчиков…Прочёс, так сказать!
ИЛЬЯ. Уж я сам туда боюсь, даже у переезда постреливают.
КНОРР.  А! Ви! Старост! Шлюхт, шнелле, hol die Maschine!
(Денщик убегает в сени, возвращается со швейной машинкой в чехле)
КНОРР. ( Илье) Ти, говорят, портный?
ИЛЬЯ.  Ну, умел. Батька мой, которого коммуняки …это самое …он всю округу обшивал. Одеялы тоже строчили с фыфертью всякой. Лабазик у нас был за площадью.
КНОРР.  Стоп, стоп! Фот тебе одеали. Шей нам хенде…ну…
ХАТИН. Варежки! Мать вашу! Вареги! Рукавишки!
КНОРР. Как? Рукавиши? Йя!
(Пока Кнорр заматывается в башлык, денщик раскрывает машинку, смотрит, всё ли хорошо. Кивает Илье)
ИЛЬЯ . Да! Такая у нас и была! И ножная была…да вон там, у матери стояла в хате. Сказать кому…сами работали. Какие мы были кулаки… Нас двенадцать детей было, все работали. Какие мы кулаки… И отца всё- же…
УСТИНЬЯ. ( перебивая Илью) Что ему ещё то пошить? Может, тулупчик какой?
ХАТИН. Рукавицы!
КНОРР. Йя! Рукавиши!
( Кнорр  подходит, раскидывает одеяло на столе, кладёт руку на самый край) денщик подаёт уголёк. Илья смотрит)
УСТИНЬЯ. По краям -то приберите ещё на пальчик, для строчки. Рука то не влезет…
ХАТИН.  Цыц! Сказал герр офицер так кроить!
ИЛЬЯ. Маловатая будет. Найн!
КНОРР: ( Вытаскивает пистолет)  Нормале! ( стреляет в потолок)
УСТИНЬЯ. Дяденька офицер! Не надо! Нихт  шитсен!
ИЛЬЯ.  Да шоб тебя! Ладно, башка твоя лубяная. Как сказал, так и сошью.
ХАТИН.  Илья! Пойдём, там на подводе ещё одеял насобрал. Дотащим.
КНОРР. Йа! Штоб вернусь били рукавиши!
( Офицер, Илья и Хатин выходят, Кнорр напевает и выходит за ними.  Устинья разглядывает машинку)
УСТИНЬЯ.  Челночок- пулька…Всё детство думала… почему его так назвали… а потом только поняла.
ШЛЮХТ. ( подходит ) Майне либе… Всё сердец мне выпила кровь.
УСТИНЬЯ. Скажи, пожалуйста…вроде я сама тебя тянула…
ШЛЮХТ: Спать не хочу, не могу. Читал, вспоминал. Я не в партии его, а он меня не любит совсем - совсем, герр офицер. Никого не любит.
УСТИНЬЯ.  А что он другого себе в помощь  не возьмёт?
ШЛЮХТ. Чтобы не сказали, что он плёх офицер, что он зольдат не дружит.
УСТИНЬЯ.  Хорошо ты настропалился  балакать- то по – нашему.
ШЛЮХТ. Что сказал, Уста?
УСТИНЬЯ.  Балакать… пойдём, я тебе травы запарю, вон тебя покусали клопы- то…
ШЛЮХТ. ( улыбается) Кароший ты Уста, мой Уста. Я видел, знаю. Ты тут злой, беремен. А там ты был кароший.
УСТИНЬЯ. Кабы знать… там Илья не ходил… Не глядел…Да и ты не обижал… Разве надо злиться?
( Из - за двери зовут Шлюхта, он выбегает. Заходит Илья)
ИЛЬЯ. Чего красная? Жарко натопили?
УСТИНЬЯ.  Офицерику на лежанке дыхать нечем.
ИЛЬЯ.  Ну, ладно ему, а ты что такая?
УСТИНЬЯ. Чего- чего… Болит всё. Голова болит.
ИЛЬЯ. Эх, Устинья, ты бы так ко мне…Ты бы ласкова была, что- ли. А то я уже мёрзну без тебя.
УСТИНЬЯ.  Врёшь ты всё. Не сказала бы тебе… не узнал бы. Растил бы, как своего!
ИЛЬЯ. Можно подумать, что всех там попортили!
УСТИНЬЯ. Всех! А что они, спрашивать будут? Ты, вроде как, хочешь? Ну, так выбирай кого хочешь! Русская свинья! Ну, выбирай, у нас тут один лучше другого!
ИЛЬЯ. Ну, знаешь ли! Пока одна ты нагуляла! А работать всех брали.  Тоська страшная какая! Вон Надежда Евсеева налысо брилась. Говорила, что тиф…дома осталась. Светилку твою, подружку Верку, тоже не забрали, взяла кота, взбучила его, он ей морду разодрал. Зашли… сказала, что больная, кровя текут. Не взяли. Ещё тот ходил староста, которого первого стрельнули на кургане. С лесными жителями. А ты что! Может, тебе интересно было, что они за люди, немцы эти?
УСТИНЬЯ.  Ну, тогда я в голову не возьму, почему ты в партизаны не пошёл. Может тебе что пообещали? А?
ИЛЬЯ.  Всё так. Круто повернётся это колесо. И будет всем не по себе, кто нас обижал.
УСТИНЬЯ. Да… стреляют, народ изводят, скотину забирают… Зато в церкву допускают. Говорят, на Водокреса вырубят иордань. Можно и окреститься будет. А может, в ихнюю веру найдутся такие, кто перекинется? Там у них, говорят, своя вера.
ИЛЬЯ. А что! Ещё колокола из речки выкатят!
УСТИНЬЯ . Коли до лета тут пробудут, тогда и колокола выкатят.
ИЛЬЯ. А не пойти мне пономарём, как мой дядька?
( Оба молчат, Илья пытается зажечь газету.)
К чёрту… мне всё одно теперь. Беда есть беда, пришла… открывай ворота. Хоть на голову встань. Чего теперь делать, если так?
УСТИНЬЯ.  Вот и я про то. Другие в леса ушли, а тебя теперь за твою доброту- к стенке. Будет стенка и тебе и мне.
ИЛЬЯ. Молчи ты, окаянная! Стенка ей! Они от мороза передохнут. Теперь вон как морозно, они уже богу душу отдают. Молчи!
( зажигает печь)
УСТИНЬЯ. Того года зима помягче была… Или я не заметила…Работала…
ИЛЬЯ. Ещё бы ты заметила… Тебе поди вон… не до того было…
УСТИНЬЯ. Не прощаешь? Сколько говорить, что я не виноватая.
ИЛЬЯ. Сучка не захочет, кобель не вскочит.
УСТИНЬЯ. Да что я смогла бы!
ИЛЬЯ.  Тебе по сену кувыркайся, а мне приблудного расти. Крапивника.
УСТИНЬЯ.  Ну, брось меня.
ИЛЬЯ.  А то буду тут тебе сидеть с тобой!
УСТИНЬЯ.  Ну и не сиди! Война пройдёт, разойдёмся. Сама подниму…Нас, поди,  в церкви не венчали!
ИЛЬЯ. ( Толкает Устинью, она падает) Потаскуха, говорила мне мамка. Коли была она рядом…
УСТИНЬЯ: Я тебе, однако, ничего худого не сделала, Илейка. Нас с тобой разлучили на самой радости нашей…
ИЛЬЯ: Да молчи ты, радость! Молчи! Прибью и тебя и твоего немчонка!
Илья гонится за Устиньей, она выбегает с визгом, сорвав тулупчик с гвоздя.
ИЛЬЯ. Вот и визжи там! Хоботится тут под руку.
(Сам Илья садится за машинку, берёт овечьи ножницы и вырезает варежки)

СЦЕНА ШЕСТАЯ.
ШЛЮХТ, УСТИНЬЯ, ВАЛЕЕВ,КНОРР, ХАТИН
Поздний вечер. Устинья прибирается у печи. Достаёт с полатей мешок, роется в нём. Что- то пересыпает. На столе стоит фотография. Устинья, подходит, смотрит, берёт в руки, плюёт на стекло, протирает передником.
УСТИНЬЯ. Чтоб вы сдохли, фрицы окаянные.
( Стук в окошко. Устинья испуганно открывает. Заходит денщик. Устинья пятится к печке.)
ШЛЮХТ. Не бойс. Ваши баню открыли. Наши пошли. Клюб тоже открыли. Пляшут, поют.
(Шлюхт ловит Устинью за полу длинной юбки)
УСТИНЬЯ. Уйди, не лезь. Убью! ( хватает валёк)
ШЛЮХТ. ( смеётся) Ох, ох…Уста. Ох, Уста. Некарошая казяйка. Дай мне Уста…
( показывает руками что- то круглое)
УСТИНЬЯ.  Что?  Яйца? Ваши всё позабирали! А герр офицер ваш сожрал сегодня утром три яйца! А они у нас не растут!
ШЛЮХТ.  Та нет! от зуба! Дай это!
УСТИНЬЯ. Орехи?
ШЛЮХТ. Это от зуб! Болит! Падает зуба.
УСТИНЬЯ.  Да что! Лёд  приложить?
ШЛЮХТ. Это…ну…как там…Циплю! Ципуйлу.
УСТИНЬЯ. Что? Цыплёнка? Курчонка забить?
ШЛЮХТ. Зуб, болит, круглый!
УСТИНЬЯ. Цыбулю?
ШЛЮХТ. Йя! Цыбулю!
УСТИНЬЯ. Ты уже сколько тут у нас пасёшься, дьявол, а языка не знаешь? Горе горькое.
ШЛЮХТ. Подожди! Зуб дрян. ( Пытается обнять Устинью, гладит её по животу)  Зольдат Великой Германии. Белый, та? Белый рицар, сила.
УСТИНЬЯ. А вот если девка! ( отталкивает Шлюхта) Вот картошка…( подаёт с печки чугун) Пойду на хату за цыбулей…
ШЛЮХТ. Боится? Ты боится?
УСТИНЬЯ. Отбоялись. То одни, то другие, один чёрт.
ШЛЮХТ. Хитлер, Сталин… капут…Зуба болит.
УСТИНЬЯ. Цинга, что ли?
(Шлюхт садится за стол, нюхает картошку из чугуна, Устинья медленно собирается. Закутывается в платок)
УСТИНЬЯ. Сами пришли, сами и получать будете. Никто вас здесь не боится. Смотри ка… у вас оружие, у вас там книжки какие-то… а никто вас не боится, да?
( Шлюхт кивает, ест картошку руками, обжигается)
Серников нет! Эй! Скажи офицеру своему, что патроны в печку будем высыпать. И если твой генерал тут рванёт вместе с нами, то не мы виноваты. У нас серников нема! Слышь? Эй!
 ( Шлюхт кивает)
УСТИНЬЯ. Что, голодный? Набегался?
ШЛЮХТ. Ошень набегался.
УСТИНЬЯ.  ( улыбаясь) Ладно! Поговорим ещё… вот, поговорим - погутарим! Потом за хворостом пойдёшь со мной в берег?
ШЛЮХТ. Да…
УСТИНЬЯ.Там поговорим.
( Устинья выходит, но сразу же возвращается, её кто-то вталкивает в хату. Перед Шлюхтом оказывается ВАЛЕЕВ, в тулупе, заросший, с пустым мешком. Устинья, прислоняется к стене, развязывает платок.)
ВАЛЕЕВ. Гутен таг! Хотя, уже, конечно, вечер.
ШЛЮХТ. ( замерев) Йa! Гутен абенд.
ВАЛЕЕВ. Приятного аппетита.
ШЛЮХТ. Данке.
ВАЛЕЕВ. ( Устинье) Ну, что ты осела, бабонька моя? Не ждала?  Давай, насыпай.
(Устинья бежит к печке, тащит мешок с табаком)
Корня насыпай!
УСТИНЬЯ. Тарасик, ты не знаешь, что ли? Не знаешь, что у нас в хате немцы встали?
( накидывает в мешок стаканы, считает, стоит на коленях перед мешком)
ВАЛЕЕВ. Да все вроде в баню собирались… А ты видала, церкву завели. Поп служит!
УСТИНЬЯ. Ох…мамоньки… Тарасик… и меня с вами стрельнут!
ШЛЮХТ.  Табак гут!
ВАЛЕЕВ.  О, что ты, господин фриц! У неё самый наилучший табак!
ШЛЮХТ.   ( пытаясь незаметно достать пистолет) Баба кароший…
ВАЛЕЕВ. ( садится напротив, кладёт перед собой руку с обрезом) Что ты! Сама лёлечка! Вот как война пройдёт, она родит, вас мы погоним…
ШЛЮХТ. ( снова замирает)  Йа! Погоны!
ВАЛЕЕВ ( наливает стакан, выпивает залпом) Нам никак, понимаешь, нельзя там без табаку. Конечно, если ты сейчас соберёшься меня убивать, то и мне тебя придётся… Но без табаку нам нельзя. Одна радость. Не кору же курить? Ты подумай, холодно, хотя, конечно, мы всё хорошо устроили там. Но радости то нет! Одна радость, когда вот ваш обоз продовольственный, например, едет. И тогда хорошо. Но вот в чём беда…мы вас… а вы наших тут… так что…А,  вообще, не нужно так. Мы же люди.
ШЛЮХТ. ( кивая) Меншен! Шнапс?
ВАЛЕЕВ. ( чокаясь со Шлюхтом) Будем, фриц.
ШЛЮХТ.  Йохан.
ВАЛЕЕВ. Добре, а я Тарас. Ваши-  то  господа все в бане. А лютые товарищи жандармы бегают их плохо охраняют. Вот сейчас… прямо сейчас в районе элеватор взорвали. А отсюда не слышно… Тут лес потому что. Лес густой… Ничего не слышно. Как вы не боитесь только.  Смелые вы фрицы, не боитесь… Потом вашим концерт в клубе будет. А вот эта, знаешь, как хорошо поёт?
УСТИНЬЯ.  Тарасик! Пойди!
ВАЛЕЕВ. ну, сколько там стаканов то?
УСТИНЬЯ.  Да чёрт его знает. Полмешка с утрясом.
ВАЛЕЕВ. Лосятину я принёс. По подпорожком ,у кошачьего хода, заберёшь потом.
УСТИНЬЯ.  Бери, забирай, Тарасик. Ладно убьют, в комендатуру же потащут. Ой, страшно там. Там полицаи. Немцев не так страшно… а полицаи наши…
ВАЛЕЕВ.  Илья то где?
УСТИНЬЯ. Обходит. Давеча взрыв был на разъезде. Шёл эшелон с ранеными. Детей много было. Всех пожгли, Тарасик. Железо до сих пор растаскивают. А людей поскидали в отсып. Добили всех.
ВАЛЕЕВ.  Да. Люди…
ШЛЮХТ.  Меншен!
ВАЛЕЕВ. Ну, а как тебе шнапс?
ШЛЮХТ. Гут, гут…
ВАЛЕЕВ. Устя, пошёл я. Эти шабутные фрицы там веселяться… хоть жги их. А мне охота было табаку. Могу я
УСТИНЬЯ.  Пойди, пойди скорее, Тарасик.
ВАЛЕЕВ: Спрячь в погреб лосятину. Сама навяль и ешь. Этим не давай. В другой раз приду на той неделе, если что…если эти ещё будут, то не приду. ( Шлюхту)
Доброй вечери! ( прощается со Шлюхтом за руку)
УСТИНЬЯ: Пойди, ради бога, Тарасик!
ШЛЮХТ: Данке! ( Валеев уходит. Устинья молча стоит у косяка. Шлюхт пристально смотрит на Устинью, достаёт пистолет, кладёт на стол) Цибукля.
УСТИНЬЯ: а! От же… Цибулю же не принесла.( Выходит в дверь)
( Шлюхт, задумавшись, крутит барабан револьвера. Задумчиво смотрит на него, револьвер разряжен. Шлюхт лезет в карман, достаёт патроны, заряжает. Руки у него дрожат, он вытирает пот со лба)
Входит Устинья с вязанкой лука, бросает её на стол.
УСТИНЬЯ. Что? Скажешь офицерику?
(Шлюхт смотрит на неё, на револьвер, на доски пола, достаёт нож и очистив луковицу ест и морщится.
Шумно заваливают раскрасневшийся Кнорр и Хатин. Хатин ведёт офицера под руку.
Устинья, не поворачиваясь к ним раскалывает лучину у печки.
ХАТИН. Ужинаете? Что, полегчало тебе? Йохан?   А вот нашему герру офицеру что- то плохо стало в бане. Что - то красный стал весь. Он у тебя сердцем не болеет? Не пошёл он смотреть, как наши бабы спевают.
(Шлюхт кивает)
КНОРР: ( Шлюхту)  Нilf mir, mich auszuziehen ( помоги мне раздеться!)
Шлюхт встаёт со стула, идёт медленно к офицеру разувать его. У Шлюхта мокрые штаны.
СЦЕНА СЕДЬМАЯ.
УСТИНЬЯ , ХАТИН, ИЛЬЯ
Устинья толчёт в ступке табак, перед ней сидит Хатин, как и офицер, вытянув ноги на полкомнаты.
ХАТИН. Я тебе тоже говорил, сиди дома. Ты сама на Десятый Октябрь поехала.
УСТИНЬЯ. Скажи мне лучше, дядька Павло, что если б не пошла, ты меня отправил в самую растудыть! Ты сколько отправил? По девке брал, по парню с хаты брал.
ХАТИН. Ну! Они лишние были. Я лишних брал. А что ты хочешь, Устинья? Надо было кого- то брать. Я брал! Они же только сначала тихенько приглашали. Мол, работайте, граждане, вам обеспечим чистые рабочие места и зарплаты. Ну, так и было. Это уже потом ловили эту молодёжь, как зайцев бешеных. Они сами уже и виноваты. Склад взорвали, в подполье подались…А мне ищи…свищи…
УСТИНЬЯ. Конечно! Кто добровольно в плен поскачет!
ХАТИН. Так кто- же знал, что там плен… Думали же, что работать будут. Я и не жду, что меня по бороде станут гладить. Я то своих потому и отправил, что на свою беду дал согласие на фрицев работать. И ты знаешь! И чего я тебе тут рассказываю!
УСТИНЬЯ. Да! Что ты мне тут мотнёй зря трясёшь?
ХАТИН. Да вот… Слушай… Только молчи, а не то…
УСТИНЬЯ. А то что? Я вроде как ещё боюсь! Я если что и боюсь, то чтобы побыстрей убивали.
ХАТИН. А я вот совсем не хочу, чтоб убивали.
УСТИНЬЯ. Микитку вон зарезали у берега? А? В лозняке? Нечего было своих стрелять. Его тоже ведь в полицаи не гнали. Он сам пошёл! Всем вам только такой исход.
ХАТИН. Добрая ты всё- же, душа, Устинья! Я ведь твой крёстный!
УСТИНЬЯ.  А всё же и не мой, вроде, иногда.
ХАТИН. Я же знаю, что к тебе Тарас ходит. Взять мы его не можем… Ни его, ни других… Брат ведь твой. Как его будешь брать?
УСТИНЬЯ. А если знаешь, если не можешь, то чего спрашиваешь? Он своим  товарищам и так вынес уже всё, что мог. Тут немчура подъедает. Мы уже всех кур перебили. Уже ходим на поле, буряк из земли царапаем. А на хате ещё два ведра кукурузы и полмешка гречи. И всё! Веской голод придёт, если этих чертей не попрут!
ХАТИН.  Не попрут, душка… Им тут надолго ещё оставаться. До полного вашего уничтожения. Я вот что… ты передай Тарасу, чтобы они меня не трогали. Передай, чтобы ребят наших не трогали. Что мы не со зла. Заставили нас, понимаешь?
УСТИНЬЯ. Кабы ты не хотел своих сдавать… не пошёл бы! Ушёл бы в лес!
ХАТИН. Устька! Как бы я ушёл? У меня пятеро голов! Я их отправил, жену отправил, а мне уж… Но как то не хочется мне помирать совсем. Понимаешь ты?
УСТИНЬЯ. Понимаю, вроде мне хочется!
ХАТИН. Ну, так вот ты и скажи им!
УСТИНЬЯ. Сказать? Скажу. Им скажу. А тебе скажу…Каждый гребёт на свой хребёт!
ХАТИН. ( Встаёт, застёгивает ватник) Дура ты, ну, дура…Ты, гляжу… нагребла уже.
УСТИНЬЯ. А хоть бы ты и крёстный… ты сам так хотел…
Хатин уходит, Устинья вытирает слёзы.Илья стучит в сенцах, заодит с полным ведром воды.
ИЛЬЯ. Сегодня офицер у своей мадамы заночевал.
УСТИНЬЯ. А кто его мадама?
ИЛЬЯ. На Иловой, второй дом.
УСТИНЬЯ. А, почтарька…
ИЛЬЯ. Она.
УСТИНЬЯ. Таким война- мать родна. Кудри крутит- будет ветер.
ИЛЬЯ. Ну, вот… тебе ветер.
УСТИНЬЯ. (Как будто равнодушно) А этот его служивый… что, в палисадке караулит? Чтоб другие не нагрянули? Расписание у них  там к мадаме ходить?
ИЛЬЯ.  А, денщик то? В штаб полетел. Послали его на Десятый через Ветрено, с пакетом каким то.
УСТИНЬЯ.  Куда  послали? Там же наши стоят…
ИЛЬЯ.  Стоят… авось и стрельнут. На одного меньше будет.
( Устинья замолкает, прячет лицо от Ильи. Илья наливает воду в рукомой, умывается)
По мне, чем их меньше, тем лучше.
УСТИНЬЯ.  А он тебе давеча паёк свой отдавал.
ИЛЬЯ. И что?
УСТИНЬЯ. Мне сахару притащил с полевой кухни. Сахарную голову.
ИЛЬЯ.( с издёвкой) А! Пожалела? Что ли?
УСТИНЬЯ.  Я не каменная. Глядеть на это всё мочи нету уже. Как выйдешь на улицу, то кого- то тащут, то кого- то гробят за кустами.
ИЛЬЯ.  А…так ты пожалела… Ну- ну… Устинка, жалостливая ты моя. Я теперь понимаю, почему у тебя вон… пузо на нос лезет… жалостливая ты. А я ведь за тобой этого не знал!
УСТИНЬЯ. (ударяя ступкой об пол) Лихоман. Не знал он!
ИЛЬЯ.  Да что там… Жалость… это хорошо. Иногда и другого не надо. Жалей себе и всё. Одного пожалеешь, другого пожалеешь… и вот тебе уже и мануфактуру тащут, и цацки всякие. Да? Да, Устинья?
( Устинья пытается выйти, но Илья толкает её на кровать)

СЦЕНА ВОСЬМАЯ
КНОРР, УСТИНЬЯ, ШЛЮХТ, ИЛЬЯ, ХАТИН
 Устинья нарядная, в красных бусах, сидит у стола. Под глазом у неё фингал, на лбу полоса. Кнорр ругается, разглядывая варежку на руке. Илья стоит за его спиной. Хатин  стоит в дверях, временами чуть приседая.
КНОРР. Рюсски свиня! Почему ти так плёх- плёх шил?
ИЛЬЯ. Сами просили средства экономить.
УСТИНЬЯ. По-  вашенской же долони  он шил! Говорила надо прибрать ещё по сторонам, что рука не влезет!
КНОРР. Рюсски свиня! Ферфлюхте! Убю!
ИЛЬЯ. Что вы кричите, герр офицер!
УСТИНЬЯ. Сам такие просил! Говорила, приберите с краёв!
ИЛЬЯ. Молчи! Дура!
КНОРР. ( Надевает варежку, близко подносит её к глазам, разглядывает)  Ошень холодно!
ИЛЬЯ. Давай, новые буду шить! Можно эти намочить и растянуть!
ХАТИН.  Давай, шей! А то они мёрзнут! Тебя намочить и растянуть!
ИЛЬЯ.  На пробу же шил!
КНОРР.  Всо так у вас! Не то, ни со! От балди!
ИЛЬЯ. Это ты верно сказал, что от балды.
ХАТИН.  Только не стреляйте!
УСТИНЬЯ.  А что! Пусть стреляют. Пусть стреляет. Серников то нет!
ХАТИН. Господин офицер, спички обесчали.
(Шлюхт, заходит, еле таща дощатый ящик)
КНОРР.  Gib mir die Streichh;lzer!  ( дай спички!) Пей, баба! Пей песня! Убю!
УСТИНЬЯ ПОЁТ:
«Як у нас на полях
Нынче неурожай.
Уродилась одна
Погорела верба!
 А пид той пид вербой,
Лежал мил неживой!
Голова у него вся порезана,
Бела грудь у него вся постреляна!
Ты лети- ка мой конь
Во Расею домой.
Скажи мамке моей,
Что среди я полей.
Что нявеста моя,
Да калёна стрела…
А светилка моя,
пуля железная…»
( замолкает, тяжело дыша)
ИЛЬЯ.  (заправляя машинку) Весёлое спой…
УСТИНЬЯ. Какая жизнь – такая песня!
ХАТИН.  ( топчется у двери) Серники то, герр офицер!
(Шлюхт достаёт из ящика несколько коробков спичек)
ХАТИН . Благодарствую! Вот! Будем беречь! О…наши… то есть ваши… трофейные, стало быть!
ИЛЬЯ.  Жрать все горазды, а спичек не допросишься. Только знай пистолетами машут.
КНОРР.  Шайсе!
УСТИНЬЯ.  Петь ещё?
КНОРР. (  смахивая слезу) Ешо дафай!
ХАТИН. Герр офицер… там лейтенант Терц вас ждёт. Что про варежки сказать?
КНОРР.  Шей рукавишки! ( машет пистолетом) А ты пей песня!
УСТИНЬЯ. ( поёт) « Как у нас на полях
Нынче неурожай… »
 За дверью лает собака. Шлюхт открывает ножом тушёнку. Кнорр наливает и пьёт, плачет, ругается на собаку. Достаёт пистолет, выходит, стреляетю Собака скулит. Устинья замолкает. Илья сидит спиной к Устинье, вжав голову в плечи. Хатин топчется возле Ильи.
ХАТИН. Ты это! Самое! Давай шей как положено, говорю!
КНОРР. ( возвращаясь)  Шайсе... ферфлюхте хунд!  Ну, баба! Пей песня.
(Устинья вытирает слёзы и смотрит на Шлюхта, тот тоже молчит)
ХАТИН. Господин офицер… Там… А, ну вас…перепьются, а потом ни до чего дела нет.
( уходит, хлопнув дверью)
УСТИНЬЯ. Пасла Катя гусей, пасла Катя гусей…
Деревенская Катя пастушка…
И понравился ей белокурый Андрей,
Раскудрявый красавец Андрюшка.
( Устинья поёт, Кнорр плачет, глядя на небольшое фото, целует его. Шлюхт подходит к Кнорру, у него в руках нож)
КНОРР. Ах, майне либе мэдхэн… Эти чёртовы рюские. 
УСТИНЬЯ. Катерина…бросай деревенскую жизнь…
Я тебя научу городскую…
И куплю я тебе
Тёмно синий коздюм
 И красивую шаль голубую…
КНОРР. Рукавиши завтра десят штюк! Много- много шей! Большие шей!
УСТИНЬЯ поёт
« Живут год, живут два, а Андрея всё нет,
Уж сыночек растёт- подрастает…
Научилась она в ресторанах гулять…
 В ресторанах и мужа встречает…»
ИЛЬЯ. Ну вот! Иголку сломал! Устья, где у тебя иголки!
УСТИНЬЯ.  Вон в швейке воткнуты.
( поёт дальше)
Закипела тут кровь в Катерины груди,
Вострый  нож ему в сердце вонзила:
- За измену твою, за коварную жизнь,
Я навеки тебе отомстила!
(Шлюхт поднимает нож над головой Кнорра)
УСТИНЬЯ . ( схватившись за живот) Ой, мамыньки!
КНОРР. (Подпрыгивает на месте)  Партизан?
(Шлюхт, испугавшись, отходит к печке, бросив нож под лавку)
УСТИНЬЯ. Сейчас, сейчас! ( согнувшись, выбегает) ( из – за двери) Илья, на сеновал беги, воду неси, беги за Любченковой бабкой!
КНОРР. Гут! Гут! (скидывает валенки, лезет на лежанку)
ИЛЬЯ. ( вскакивая, кричит УСТИНЬЕ) Бабка –то… больная лежит, застудилась… Она же в землянке зимует, а в хате немцы стоят!
ШЛЮХТ.  Ich habe sanitater studiert!   Я сам можу!  ( отодвигает Илью)

КНОРР:  Eine Frau wie ein Hund! ( баба сама, как собака)  Швей! Рукавиши!
ИЛЬЯ : ( про себя) Чума какая…родить ей пригорело…
(Шлюхт хватает пустую дежку, ведро и полотенце, находит под лавкой нож, обтирает о полу шинели, выходит)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС, ТЕМНОТА:
 «И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу
 и клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и всё, что на нем, землю и всё, что на ней, и море и всё, что в нём, что времени уже не будет;
 Но в те дни, когда возгласит седьмой Ангел, когда он вострубит, совершится тайна Божия, как Он благовествовал рабам Своим пророкам.
 И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною, и сказал: пойди, возьми раскрытую книжку из руки Ангела, стоящего на море и на земле.
 И я пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь её; она будет горька во чреве твоём, но в устах твоих будет сладка, как мёд.
 И взял я книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд; когда же съел её, то горько стало во чреве моём.
 И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многи»
СЛЫШИТСЯ КРИК МЛАДЕНЦА.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ.
УСТИНЬЯ, ШЛЮХТ, ИЛЬЯ, ХАТИН

 Шлюхт собирает вещи офицера. Крутит в руках небольшую книжечку в чёрной обложке. В хате появилась колыбелька, висящая на крюке под потолком. Шлюхт ходит вокруг колыбельки, нерешительно подходит, смотрит, суёт книжечку в ноги младенцу под матрасик, пытается дотронутся до спящего ребёнка. Устинья с охапкой дров заходит в дверь.
УСТИНЬЯ.  Ревело дитя?
ШЛЮХТ.  Найн. Не ревела.
УСТИНЬЯ.  Ну…хорошо…( сваливает дрова) Картошка только кончилась. Как ты через партизан то проскочил, скажи ты…
ШЛЮХТ.  В окопе был, там ваш был. Двое сидели. Там стреляли сильно. Наши и ваши оба стреляли, а мы оба сидели. Пять часа сидели. Ели галет. Ели спирт. Галет мой, спирт не мой. Ели, пили… Уста… Потом я ушёл. Он не тронуть меня. Враг мой не тронуть, я молился. Вот так…( крестится) и ты тоже учись и молись так.
УСТИНЬЯ.  Нам нельзя молиться, мы коммунисты.
ШЛЮХТ. Тихо нужно. Так… Бог, сейчас я в трудности, в беде, мне страх. Помоги. ( берёт руку Устиньи, показывает как надо крестится)  Ваши так делают. И молись карашо. Будет добро.
УСТИНЬЯ.  Да, только слева направо…
ШЛЮХТ. Так…
ШЛЮХТ. ( кивает)  Йя…Зуппе…( показывает на маленький бидончик) Поешь, больше нет. Наши боятся, ваши близко, я к вашим уйду.
УСТИНЬЯ. Дурной ты парень. А я ведь… как тебя тогда не было… что - то мне так стало страшно. Что тебя стрельнут… Спасу нет, как страшно стало. Что не вернёшься. Жалею я тебя, слышь?
ШЛЮХТ. ( Смотрит на Устинью) Я хочу уйти.
УСТИНЬЯ. Уйти? Ты и так уходишь.
ШЛЮХТ. Лес, партизан. К тебе остаться. С тобой быть.
УСТИНЬЯ. У меня муж есть.
ШЛЮХТ. Сын остаться.
УСТИНЬЯ. Может, и не твой. Сколько вас было там, на Десятом.
ШЛЮХТ. Мой. Белый.
УСТИНЬЯ.  Ну, выращу, не боись. Уходи уже, не томи.
ШЛЮХТ. Дезертирен, лес, партизан.
УСТИНЬЯ. Ну, тогда тебя либо наши, либо ваши…
ШЛЮХТ. Сын остаться.
УСТИНЬЯ. Ну, останешься… И что дальше то? Расстреляют? В плен пойдёшь?
ШЛЮХТ. Рюс работать.
УСТИНЬЯ. Дурак ты, иди с ними. Может, потом… После.
ШЛЮХТ. Как после? Долго война.
УСТИНЬЯ. Тут не нам уже решать. Долго, коротко… Пройдёт ведь она.
( С улицы слышен голос Кнорра)
КНОРР.  Nimm deine sashen! Йохан! ( ВЫНОСИ ВЕЩИ!)
ШЛЮХТ. Ich komme gleich! ( сейчас, иду)
УСТИНЬЯ. Иди… вырастим.
ШЛЮХТ . (роется в карманах, достаёт зажигалку)  Feuerzeug… Вместо спишек.
УСТИНЬЯ.  Эх… Даже и свет – то у вас особенный какой-то…Да вы , может, ещё вернётесь… С вами так… Болтаетесь, как говно в ополонце…
( Шлюхт , порывшись в мешке,  достаёт мыло. Потом, подумав, погремев  чем-то, затаскивает мешок  под стол и подходит к Устинье)
ШЛЮХТ.  Казяйка, мило. Не вари  больше собаку. Мило кароший.( показывая на мешок)  А там…ест. Эссен. Спрячь и ешь тихо, без мужа ешь. Будет голод.
УСТИНЬЯ: ( бережно берёт мыло) Вот это хорошо. Давно я мыла в руках не держала. (улыбается)
Шлюхт пытается обнять Устинью. Она оглядывается на окно, сама порывисто обнимает его
УСТИНЬЯ. Пойди уже, пойди до своих. Говорят гады вы, убийцы. А я пока не видала. Говорят, враги, а я не понимаю…
ШЛЮХТ. Не все плёх. Все нетакие.  Вернусь ночь.
УСТИНЬЯ. Не надо уже возвращаться. Иди до своих.
(Устинья смотрит на Шлюхта)
УСТИНЬЯ.  И так ты был хороший. Самый лучший. Мне теперь на всю жизнь хватит.
ШЛЮХТ. Прощай меня.
УСТИНЬЯ. Это надо было раньше.
ШЛЮХТ. Прощай.
ХАТИН . ( заглядывая)  Илья!
УСТИНЬЯ. Нету его! На станции дежурит!
ХАТИН. А ты кукобишься!
УСТИНЬЯ. А что ещё делать! Вот, немцы уходят.
ХАТИН. Вас там зовут, герр зольдат.
УСТИНЬЯ. Идёт он! Потерял фонарик, ищем!
(Хатин с подозрением уходит)
УСТИНЬЯ. Машинку забери. Потом нам за эту машинку… секир - башка…
ШЛЮХТ. Найн! Памят. Найн. Шить будешь.
УСТИНЬЯ. Нужна мне такая память… вон у меня память… в зыбке дрыхнет.
ШЛЮХТ. Прощайте меня. Потом жена в Германии… детей нет.  Тут жена есть, сын есть. О, майн гот… Уста…
УСТИНЬЯ. И тебе не хворать.
ШЛЮХТ.  Und unser Land bleibt ver;ngstigt und tot…( вся эта проклятая страна запугана, мертва)  ( на улице слышны автоматные очереди, крики)
Шлюхт уходит. Устинья идёт к колыбельке, берёт спящего младенца, ходит сним по комнате, наконец, высмотрев в окно, что все ушли, кладёт младенца обратно и бросается к термосу, открывает его, жадно ест суп.
Входит Илья с дровами.
ИЛЬЯ . Поехали наши немцы… Вот уж не думал, что слезу уроню, пока буду провожать их. А прямо изревелся весь. А ты что… А! Тебе добрый молодец поесть припас?
УСТИНЬЯ. Припас. Мне дитя кормить надо.
ИЛЬЯ. Хорошо! За что такие почести?
УСТИНЬЯ.  Дурак ты. ( продолжает есть) Подумай за что.
ИЛЬЯ.  Смелая ты, однако, стала.
УСТИНЬЯ.  Осмелеешь тут. Тебя вот бы туда. На Десятый Октябрь. Мыть, стирать, шить…. А по ночам ещё не спать. И по дням не спать. И вообще не спать. Глянешь потом на наших девок. И поглянешь, что с ними. Все принесут. И косая, и кривая. И лысая Надежда. Вот какое хорошее наследство. Скажи ты мне только, кто нас так хорошо защищает? Где у нас хорошая судьба?  У нас, у баб? И есть ли она вообще.
ИЛЬЯ. Ясно! А что! Можем и разойтись! Вот посадим только огород!
УСТИНЬЯ.  Посадим! Спешу и падаю я с тобой огород сажать! Загребись он в доску!
ИЛЬЯ. Дура! ( хлопает дверью)
УСТИНЬЯ : ( доедает) Да, а что! Дура! Натуральная дура, что за тебя пошла. Лучше бы в лес к партизанам. Дитя было бы своё, русское! И не было бы всей этой свистопляски.
( хлебает суп)
 Холодный, как моя жизнь. Но ничего. Хоть холодный.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС, ТЕМНОТА:
« Шестой Ангел вострубил, и я услышал один голос от четырех рогов золотого жертвенника, стоящего пред Богом,
 говоривший шестому Ангелу, имевшему трубу: освободи четырех Ангелов, связанных при великой реке Евфрате.
 И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей.
Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его.
 Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней — как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера.
 От этих трех язв, от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, умерла третья часть людей;
 ибо сила коней заключалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили.
 Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить.
 И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем.»


СЦЕНА ДЕВЯТАЯ
ВАЛЕЕВ, УСТИНЬЯ, ИЛЬЯ.
( ВАЛЕЕВ, развалившись,  сидит за столом. Напротив его Илья.)
ИЛЬЯ. На  поле в ноябре…высадились парашютисты. Спятались в Бочарову хату. Там их бабка покормила, обогрела. Потом ночью Бочаров побежал в жандармерию. Там пришли человек восемь и с ними солдаты были и два офицера. Вобщем… Те отстреливались четверо суток. А потом их подожгли. И сожгли.
ВАЛЕЕВ. А сука эта где? Бочаров этот?
ИЛЬЯ. Убёг. Говорят, подался за немчурой.
ВАЛЕЕВ. Выслать его описание… в райцентр… ну, если живой ещё. Ты знаешь, вообще, что они, парашютисты эти, Гудериана хотели пленить? Сейчас уже все только про это и говорят. Если бы их не выдала эта паскуда, полгода бы войны выиграли. Полгода назад бы немцев  не было здесь!
ИЛЬЯ. Немцы у нас стояли. Устинья вот родила. Оставили они свою швейную  машинку, можете забрать.
ВАЛЕЕВ. На что нам… Надо на хутор отправить. Там  наши сейчас передыхают, дивизия подходит. Хотя и недолго наши стоять будут… Дальше надо скорее гнать паршивого немца. ( подходит к колыбельке , улыбается) Белясый какой…не в нашу породу… И не в вашу…
ИЛЬЯ. Ну, белясый, знамо дело. Знай сопит…
ВАЛЕЕВ.  Девка, чи парень?
ИЛЬЯ. Парень. Ванёк.
ВАЛЕЕВ. Ясно.
ИЛЬЯ. Пущай растёт туда его в дышло.
ВАЛЕЕВ. Коровы - то есть у кого?
ИЛЬЯ. Бабка Фенька свою не дала. Пошла, как увидала, что их колхозники согнали в стадо, дак свистать начала. И корова к ней через лес прибежала.
ВАЛЕЕВ.  Ну, хорошо…Так вот… мои из отряда  у тебя поживут…пока. Их шесть человек. Этого  лелёшку убрать надо. Надо нам отдых и тепло. И через неделю наступление вроде…Съестное у нас всё своё. Коза осталась?
ИЛЬЯ. Котная. Не доится. Уже в запуске.
ВАЛЕЕВ. Тогда на мясо режьте.
ИЛЬЯ. Как! Козу!
ВАЛЕЕВ. Вам ещё хорошо! Ты посмотри, как село выжгли…
ИЛЬЯ. Видал.
ВАЛЕЕВ. Ещё надо чтобы указали место, где наших по осени стреляли и закопали.
ИЛЬЯ. Все знают где. За курганом. Там их дОщечками завалили, немцы не давали хоронить. От собак вот закидали дОщечками. Девки наши…что ушли…
ВАЛЕЕВ.  Добре. Хорошо, что уйти успели…Однако… Плохо, молока нет, я бы попил молока.
ИЛЬЯ. Нету. Ничего нету. Тут у старосты покойного… зерно нашли. Вот, сделал жёрновы, Устька намолола. На хлеб не тратим, завариваем и едим похлёбкой. А нам голодно самим. Скирды обмолоченные разобрали по полям. Солому варили.
ВАЛЕЕВ. Но скоро весна… Добудете.
ИЛЬЯ. Добудем.
ВАЛЕЕВ. А что на немца работал и жена твоя… то ты должен перед советской властью искупить это.
ИЛЬЯ. Как искупить?
ВАЛЕЕВ. КАК? Пока пойди козу режь.
ИЛЬЯ. Но котная же! Скоро окотится!
ВАЛЕЕВ. Пока она окотится, мы тут ноги протянем. Иди, говорю.
УСТИНЬЯ.  ( Заходя с ведром( Валееву)) Куда ты его посылаешь? Ирод?
ИЛЬЯ. Козу резать! Что такое!
УСТИНЬЯ. Пиши  : пропало. Только что окотилась двойкой. Немцы не тронули, а ты… режь, да режь!
ВАЛЕЕВ. Неси табаку, хозяйка. Одного котьку зарежь тогда. Мы мяса не видели уже чёрт знает сколько.
УСТИНЬЯ. Всё выбрали.  Табака нет. Что вы… лучше панов… или что…
ИЛЬЯ. Паны - на двух  одни штаны, в соломе спят, зубами чухаются.
УСТИНЬЯ. Вот полведра корня с листом осталось. И всё.
ВАЛЕЕВ. Ну, мы тебе продовольствием возместим. А! Лосятина то сохранилась, может…Ну, когда тогда я приходил, фриц сидел тогда ещё с тобой…Выпивал…
ИЛЬЯ.  Когда ты приходил?
ВАЛЕЕВ.  А вот… недавно… Табаку взял, лосятины оставил.
УСТИНЬЯ. Немец вымел. Они как уходили всё выбрали в обозы. Все погреба людские выгорнули.
ИЛЬЯ. А мне не говорили…что…ты приходил…когда фрицы…
ВАЛЕЕВ. Ну, идите вы со своей козой и со своим мясом. Переживём! Но вы ж там что-  то прятали, зарывали? Несите! А то козу эту!
УСТИНЬЯ. Что ты к моей козе припал, як репей до кожуха? Да, прятали! Много спрячешь!
ВАЛЕЕВ. Ты всё равно на Десятый  идёшь. Тебе не до козы будет. А вы мародёрствовали, сельпо грабили перед немцем!
УСТИНЬЯ.  Так чтобы врагу не досталось! И на семена думали! А что? Ты сказал? Опять на Десятый? И что там?
ИЛЬЯ.  Что там! Спрашиваешь! Мабуть, принесёшь ещё одного! Наши там теперь стоят. Баб надо, за ними досматривать!
УСТИНЬЯ. Так зима же! Всё мёрзлое.
ВАЛЕЕВ. А нам не разбирать.
УСТИНЬЯ. Ну не рубаха длинная, так хрен короткий!
ВАЛЕЕВ. Так что- то вы тут развесёлые все, как  погляжу.
ИЛЬЯ. Повеселились уже.
ВАЛЕЕВ. Ну, вот что! Тебя , Устинья, на Десятый Октябрь, а ты, Илья, перебудешь тут  недельку без жены. Скоро немца погоним, так заберёшь своё хозяйство. А теперь…
УСТИНЬЯ. У меня чадунюшка.
ВАЛЕЕВ. Бери с собой…
(Валеев молчит, Илья злится, Устинья обиженно морщиться, смотрит на Илью, тот пожимает плечами).
ИЛЬЯ: А я шо…
ВАЛЕЕВ ( встаёт) Пойду я гляну, что у вас там с хомутами…Надо тоже хомуты отправить  на Десятый. Там и лошадей собрали.
УСТИНЬЯ. Да у кого они ещё лошадей набрали… В первый раз всех угнали. Что, неужели кто- то прятал?
ИЛЬЯ. А назад заберём ли? Пахать скоро…
ВАЛЕЕВ. Вспашешь без хомутов.
УСТИНЬЯ.  Поешь без мучки, попашешь без лошадки…  Ты приходи, на тебе вспашем.
ВАЛЕЕВ.  Разговорчивая какая! ( выходит, хлопая дверью)
УСТИНЬЯ. Чижало мне что- то.
ИЛЬЯ: Поди, собирайся.
УСТИНЬЯ. Что же, и ты не защитишь?
ИЛЬЯ.  Устинья! Что тебя уже защищать! Бери этого своего выродка и чкай до Десятого!
УСТИНЬЯ . Нехорошие дела. Ты вот у Хатина  покойного был во дворе?
ИЛЬЯ. Как же, был!
УСТИНЬЯ. Всем дали по мешку конфискованного зерна. А тебе сколько дали? Три? За что?
ИЛЬЯ. За что?
УСТИНЬЯ.  Да! За что тебе дали зерно? Может, травлёное?
ИЛЬЯ. Чистое!
УСТИНЬЯ:.Нет, ты скажи! Деятель!
ИЛЬЯ. Указал я, где у немцев под берегом склады были.
УСТИНЬЯ. Хорошо ты Илья, служишь. При таком почёте, дадут тебе медальку. А немцы вернутся… дадут тебе пульку.
ИЛЬЯ. Куриная твоя башка. Что же мне, своим не помочь?
Устинья собирает вещи в наволочку, рвёт тряпки, плачет, налонившись к колыбели собирается закутать ребёнка. Нащупывает книжечку, достаёт, испуганно оглядываясь на Илью, прячет книжечку на груди. Илья в это время шарит по полкам. ищет самогон.
( НАЩУПЫВАЕТ КНИЖКУ, ОГЛЯДЫВАЕТСЯ НА ИЛЬЮ, ИСПУГАННО ПРЯЧЕТ КНИЖКУ НАЗАД)
ИЛЬЯ.  Может шнапсу оставили? Нет?
УСТИНЬ. Коза окотилась, так оставлю я его? И сама скажусь больной. Останусь.
ИЛЬЯ. Чего? Зачем?
УСТИНЬЯ. Как я работать буду с дитём?
ИЛЬЯ: Раньше думать надо было, не время сейчас для детей. Тем более, для приблудных.
УСТИНЬЯ. Ладно. Но сегодня не поеду. Не поеду, сказано!
ИЛЬЯ. Не нужен он мне тут. Уноси его!
УСТИНЬЯ: Отнесу бабке Любченковой. Она выпоит. И козу туда отведу. А потом…
ИЛЬЯ. Хоть к чёрту на рога неси, Устинья.
УСТИНЬЯ. Добрый ты, Илейка ,человек.  А ты знай только одно… Я бы могла… ушла бы с ним.
ИЛЬЯ. Что? Что сказала? С кем это « с ним»?
УСТИНЬЯ. Что ты слышал.
( в дверь заглядывает Валеев)
ВАЛЕЕВ. Хозяйка! Отбой! Какая – то гнида дизель слила! Завтра поедем! На санях! Лошадей нашукаем только!
УСТИНЬЯ. Да что такое…
ВАЛЕЕВ. Муж! Радуйся! ( исчезает)
Илья с силой ударяет по стулу, стул падает.
ИЛЬЯ. Иди пешком! Курва!
УСТИНЬЯ.  ( раздеваясь) Хоть бы отменили это…
ИЛЬЯ.  Шагай!
УСТИНЬЯ.  Сам шагай. А ну! ( хватает кочергу)
Илья ругается и выбегает.
( Устинья качает колыбельку. Достаёт книжку,  читает, улыбается, прячет на груди под одеждой)
…
СЦЕНА ДЕСЯТАЯ.
УСТИНЬЯ И ИЛЬЯ
Темнеет. Ничего не видно. Наступила ночь. Горит только лампадка в пустом красном углу на полочке.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:
«В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них.
  По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие;
 и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов.
 На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну;
 у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была — вредить людям пять месяцев.
 Царем над собою она имела ангела бездны; имя ему по- еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион.
Одно горе прошло; вот, идут за ним еще два горя …»

Устинья светит зажигалкой, зажигает ночничок, ставит его на подоконник.Смотрит в темноту, качает малыша.

 « Как у нас на полях нынче неурожай,
Уродила одна погорела верба…
А пид той, пид вербой,
Лежал мил неживой…
Голова у него вся посеченная…
Бела грудь у него вся поколотая…»
Илья шумно храпит на кровати. Он с вечера пьян. Устинья поёт.
«Не ходи ты, коток, на чужой на шесток,
Приходи помогать – нашу люлечку качать,
А-а-а-а, а-а-а-а.
 
Я тебе ли, коту, за работу заплачу,
Дам кусок пирога и кувшин молока,
А-а-а-а, а-а-а-а.
 
Кот осердился, на печку ложился,
Лаптишки снял, никого он не качал,
А-а-а-а, а-а-а-а.
 
Баю, баюшки, баю, баю детоньку мою,
Моя детка, засыпай, свои глазки закрывай,
А-а-а-а, а-а-а-а.»

За окнами какой - то шорох. Хруст снега. Кто - то тихо стучит. Устинья замирает, Илья просыпается, вскакивает, хватает топор.

ИЛЬЯ. Кто?

УСТИНЬЯ. ( испуганно) Кто- й то ходит…Под окном…собака…может…кот лезет…

ГОЛОС ШЛЮХТА за окном: Уста…Я…

Илья вскакивает, в одной рубашке, подхватив топор, выбегает. За дверью какое- то движение, сей-то стон и тишина. Заходит Илья. В руке у него топор в крови. Илья ложиться на кровать и тут же засыпает, храпит .Топор он  бросил на полу возле кровати.
Устинья продолжает качать ребёнка, стоит босая посреди комнаты.

ТЕМНОТА.

…
Снова зажигается керосиновая лампа на столе.
Женщина в платке сидит у стола. Над столом портрет, она одна ,  без Ильи.

- А что бы ему стало? Той - же ночью немцы вернулись. Расстреляли они нашего сродника  Валеева и весь его партизанский отряд. Одна девушка только ушла в лес, Зина Шестерикова. Она потом до Ковпака дошла, и после до Берлина. Остальных вешали под курганом. Страшно это было. И Илью, говорят, вешали.
 Я тогда ещё кормила. Вышло так: как Илья убил того немца, то я тоже вышла. Напал на меня страх. Тот закутанный, лежит такой, как наш хлопец, как свой, в чоботочках. И течёт кровь из головы, все сени залила. А он лежит спокойный.  А второй убежал до района, там уже их части вернулись с боями. Выслали карательный отряд.
 Илья лёг и заснул, он с вечера был пьяный. Потом его взяли. А я ночью же и ушла в Ветрено, пешком.
 Оттуда добралась до райцентра. Долгая это была дорога.
 В селе нашем за того немца расстреляли каждого десятого.
Но недолго ещё была эта история. Началось наступление наших, потом Курская Дуга и окончательно уже гнали немца прочь.
 Когда я работала на Десятом Октябре, правда, у меня больше никого не было. Первый раз он меня и не спрашивал. Потом он мне полюбился. Это правда.
 Я знаю ведь, что это большая подлость -  жалеть врага. Но как - то держалась при людях,  ненавидела.
Вот его книжечка мне осталась.
 А люди к чужой беде могут и вовсе не созреть. Просто надо знать, что было так. Что я этого Илью в гробу видала и пусть меня хоть прибьют за такие слова.
 Когда он лежал, хлопец, в чоботочках, с меня как вся кровь сошла. Сама держу тебя, а ему про себя говорю: воскресни ты, дьявол, воскресни! Что ж ты делаешь, воскресни…
А  всё равно бы не было бы у нас жизни.
На Десятом Октябре, наверное, в старой школе, где углярка кирпичная, она ещё  осталась,  там я спала, когда была на работах, кажется, там он остался. И он, вроде, где - то там близко ходит, по чужой земле. Может, видит что- то, сынка видит, меня…
 Больше ничего не нужно.

КОНЕЦ.