de omnibus dubitandum 107. 625

ЧАСТЬ СТО СЕДЬМАЯ (1890-1892)

Глава 107.625. ВЫ СЕГОДНЯ ЧЕРЕСЧУР ОПАСНЫ…

    Отправляясь по делам в Тифлис в 1891 году, отец решил взять ее с собой. Там жила его двоюродная сестра Прасковья Коллонтай, вдова ссыльного поселенца Людвига Коллонтая, участника польского восстания 1863 года. Она воспитывалась в семье Константина Ушинского – известнейшего русского педагога и просветителя, - восприняв от него, а потом и от мужа, либеральные идеи и тягу к свободе. В этом же духе она воспитывала и своих детей – Ольгу и Владимира.

    Владимир Коллонтай, черноволосый красавец-офицер, весельчак и балагур, проводил много времени со своей троюродной сестрой.

    Их дружба вскоре переросла в любовь.

    Девушка чертовски мила: шальные синие, кельтские — как кто-то когда-то определил их — глаза, сверкающие из-под густых бровей, изящная фигурка, а как танцует! Шурочка сначала робко, потом смелее пробует на нем силу своих женских чар — хохочет, заливается нежным румянцем, опускает глаза.

    Многие медики считают, что нимфомания может развиться у девочек, рано начавших половую жизнь. Вероятно, не зря раньше, таких называли нимфетками. В доме необходимо создавать атмосферу любви и тепла, относиться к дочери так, чтобы девочка знала, что её любят, этим занимался отец – шестидесятилетний заслуженный генерал Михаил Алексеевич Домонтович. Ведь на раннюю половую жизнь их поначалу толкает вовсе не потребность в сексе, а желание ощутить себя любимой, нужной. Половое влечение возникает у нимфоманок, как в присутствии мужчины, так и отсутствии такового. Главным характерным признаком настоящей нимфоманки является то, что у неё к мужчине только одно требование – наличие полового органа. Всё остальное для нимфоманки значения не имеет.

    В саду было темно и крепко пахло теплой сыростью. Не было видно отдельных деревьев и кустов: они были слеплены в одну глубокую темную массу, в которой тихо и таинственно, неподвижно светились светляки, точно крошечные белые свечечки перед темным престолом ночи.

    Владимир и Шурочка прошли в темноте, нащупывая ногами невидимую твердую дорожку.

    – Сядем, – здесь лавочка… – сказала Шурочка, и голос ее резко отделился от напряженной тишины сада.

    Они так же ощупью, как шли, нашли скамью и сели рядом.

    Белые огоньки по-прежнему тихо светились в глубине мрака. Владимир наклонился и в мокрой теплой траве нашел и поднял светлячка. Голубоватый фосфорический свет, исходивший из изумрудной бриллиантовой точки, осветил его широкую и сильную ладонь. Шурочка наклонилась, и головы их сблизились в слабом свете.

    – Не потух… – мягким грудным голосом тихо сказала Шурочка, точно боясь испугать неподвижно лежавшего и тихо светившегося червячка.

    Тихое дуновение ее слов мягко и слабо коснулось щеки Владимира. Он поднял глаза и в прозрачном свете увидел ее тонкий и нежный профиль и верхнюю часть выпуклой груди.

    Что-то мягко и близко упало где-то в траву, и слышно было, как чуть-чуть закачалась ветка. Они вздрогнули и оглянулись. Владимир осторожно стряхнул светлячка в траву, и снова стало темно и еще гуще пахло теплыми влажными травами.

    Мягко вздрогнуло и сладко заныло в груди Владимира властное таинственное влекущее чувство, и ему показалось, что он слышит напряженные зовущие удары ее сердца.

    Перед ним смутно белела тонкая склоненная девушка и, в темноте казалось, что она далеко; но тонкий раздражающий запах ее тела и сухих волос близко и горячо обдавал лицо Владимира. Тишина становилась все напряженнее, мрак сгущался, и все отодвигалось куда-то, окружая их тьмой и пустотой, в которой были только они, их тянущиеся друг к другу сильные раздраженные томящиеся тела.

    Все ближе и ближе сокращалось расстояние между ними, и из мрака выступали они, точно окруженные своим таинственным, одуряющим светом, тихим, как ночь, напряженным и дрожащим, как желание. Белые свечечки светили где-то далеко-далеко, в глубине обступившего мрака.

    Владимир тихо протянул руку, скользнул по вздрогнувшему упругому телу и обнял его, тонкое, нежное, жгучее и бессильное. Она медленно закинула голову, так что невидимые мягкие волосы упали на плечи и на руку Владимира. В сумраке мутно и близко-близко блеснули полузакрытые глаза и задрожали, не от холода, а от страсти сухие горячие губы.

    И казалось, неодолимая сила слила их в одно и, нет между ними ничего, кроме бесконечного сладкого и мучительно трепетного желания.

    Шурочка - это моя девушка. Звучит странно, она ведь на самом деле мне вовсе не принадлежит, хотя она единственная моя подруга. Мы познакомились прошлым летом, когда произошла поразительная для меня вещь: я всегда вел себя нелюдимо, можно сказать - робко, никогда не приходила мне в голову мысль - закомиться с незнакомыми, а уж тем более с незнакомками. Совершенно немыслимо так запросто к кому-то подъехать и начать общение. А вот Шурочка темная, загорелая, горячая, сразу понравилась, даже девицам; возможно, однако, что дело в моем личном восприятии. На следующий день мы отправились к озеру. Шурочка настолько привлекала меня, что никогда не приходили в голову вопросы - удобно ли, уместно ли завладевать ее вниманием, и о чем говорить? Мы продолжали встречаться весь год, и всякий раз - идя к ней навстречу в толпе где-нибудь в условленном месте, Владимир всегда ловил себя на том, что расплывался в самой широкой улыбке совершенно помимо своей воли, так легко и радостно ему становилось когда он ее видел. И она всегда улыбалась ему. Шурочка была настолько горяча, что рядом с ней он напрочь забывал о какой-либо неловкости. Тянуло его к ней невероятно, и каждый раз, провожая ее и быстро целуясь на прощание у подъезда, он замирал при мысли что при одной из следующих встреч все не закончится поцелуями, а ими только начнется.
 
   И вот мы глубоко и упоенно целуемся... Шурочка лежит навзничь, тонкие руки раскинуты, длинные загорелые ноги слегка разведены и вытянуты, платье распахнуто, открывая плоский цвета слоновой кости живот над белыми кружевами. Ее юная грудь тоже нежно белая . Голова Шурочки с разметавшимися темными волосами (они у нее вьются что называется "мелким бесом") лежит на правой руке Владимира, и кончиками пальцев левой он едва решился осторожно коснуться ее нежных сосков. Шурочкин язык мечется и вращается в неловком рту Владимира как бешеный, гладит мой неповоротливый язык и обегает вокруг него, проникает глубоко и нежно облизывает его губы снова и снова, он чувствует жадность ее рта и, лихорадочный ритм с которым она втягивает в себя его язык и снова обегает внутри его рта так что он забывает дышать и перед глазами плывут круги. Все это время Шурочка тихо стонет, с каждым ее мелким вздохом тонкие пронзительные всхлипы забирают все выше и выше, как если бы ее терзала усиливающаяся боль или не хватало воздуха. На мгновение, отстранившись от ее лица чтобы перевести дух (Владимиру этого толком не удается), он видит, как в ее карих глазах сквозь опущенные ресницы блестит тот самый "угрюмый, тусклый огнь желанья"... Он чувствует себя уже совершенно пьяным, его рука скользит вдоль плоского гладкого живота и начинает проказничать ниже, массируя жесткий треугольник волос через кружевную ткань французских панталон. Затем сначала кончики, а затем и все его потерявшие стыд пальцы пробираются сквозь волосы туда где давно горячо и влажно; тут коротенькие стоны Шурочки становятся еще тоньше, бепрестанные всхлипы все громче. Не помня себя он уже стоит на коленях на земле меж ее раскинутых ног, и прижимаясь жадным ртом к белым кружевам, ползет обеими ладонями вдоль ее бедер вверх, чтобы убрать, наконец это ажурное препятствие. Пальцы Владимира еще ощущают мелкие волоски на шуриных ногах, когда она вдруг замолкает и, резко рванувши, садится, схватив руками его голову. Его ощущения, вероятно, сходны с тем как если бы он на бегу налетел лицом на столб. Спустя несколько мгновений они услыхали шум движения на тропе... "Сиди уж тихо на земле", - шепчет Шурочка нашаривая отброшенный ранее пояс платья. Лица наши пылают.
 
    Хорошо, что тонкие французские кружевные панталоны не имели шва посередине и, девушка ощутила приподнявшийся холмик, раскрывший нежные губки и нежное, липкое и щекочущее наслаждение… Головка у девушки закружилась и, она вспомнила сына кухарки, с которым впервые ощутила те же симптомы, когда они, юные невинные создания прятались в кустах малины, густо росших в саду.

    И вдруг мрак блеснул тысячью огней, загудел звуками, отступил и пропал среди выступивших деревьев, кустов и насмешливых ночных огоньков: Шурочка вырвалась из рук Владимира, извившись, как красивая и злая змея, и звонко, насмешливо засмеялась, отскочив в сторону. Дробные и звонкие звуки ее смеха, прыгая, понеслись далеко по саду и резко разбудили его.

    Владимир недоуменно и сконфуженно встал и медленно расправил свое большое, тренированное, еще сладко нывшее и дрожащее тело.

    – Шурочка … – глухо и дрожа, сказал он. – Что за шутки!..

    – Что? – притворным и, как показалось ему, злым и насмешливым голосом спросила Шурочка. – Какие шутки? Что случилось?..

    Звонкий русалочий смех ее опять задробился и зазвенел в темноте, и слышны были в нем дикая боязнь и любопытное желание.

    Тяжелое, мстительное и животное чувство ударилось откуда-то снизу в голову Владимира. Волосы слиплись на его горячем лбу, в глазах поплыл туман, голова тихо и тупо пошла кругом.

    – А!.. – хрипло сказал он, упрямо опустив голову, как бык, и двинулся к ней, все забывая, уходя от всего и видя только ее одну, манящую, изгибающуюся, дразнящую.

    Все существо его знало, чувствовало, что она хочет так же, как и он, и только боится этого возникшего желания, дразнит, упрямится. И его жгучее желание смешалось с внезапной сладострастной ненавистью, жаждой грубого насилия, бесконечного унижения и бесстыдной боли.

    – Ну, ну, ну!.. – испуганно и задорно крикнула девушка и ударила его по руке какой-то мокрой, колючей веткой, брызнувшей ему в лицо холодными каплями.

    – Идем лучше домой… Вы сегодня чересчур… опасны! – дрожа еще и торжествуя уже над ним, сказала она; и с тем жгучим наслаждением, с каким человек заглядывает в пропасть, она, издеваясь, взяла его под руку.

    И они пошли. Она снизу заглядывала ему в лицо, насмехалась над его бессилием, брызгая на него росой и искрами нервного, раздражающего смеха; а он покорно, трусливо, сдавливая в себе желание смять, бросить ее на траву, подчинить, уничтожить своей силой и страстью, шел неуклюжий, распаленный и дикий.