письмо от Любки Кубышкиной

ПИСЬМО ОТ ЛЮБКИ КУБЫШКИНОЙ.

1.

В горы, как правило, я хожу один. И на то есть причины.
Давно, с детства, я приметил за собой одну странность: мне на душе становилось пронзительно хорошо от одной только мысли, - что вот, сейчас, все домашние разбредутся по делам, - и я останусь один.
«Один» – это мой Бог.
Я и в горы уходил именно с этим радостным ощущением: побыть один на один с собой – истинным.
Первые две «ходки» в горы, - я расценивал, как повод сбежать от себя «городского» – на волю.
То же самое и с «живописью»: я в неё как в горы ухожу – насладиться волюшкой.
Я вообще по жизни ищу любой возможности, оказаться в своём естественном состоянии – одиночестве.
Потому что «одиночество» – это мой Бог – это воля моя – это мир моего творчества.

Люди сходбища не интересны мне: площадное человечество – стихия не моя.
Но если бы кто-то сказал, что с завтрашнего дня «тусня-возня» отменяется, - я первый буду против. Зависнуть по полной в кругу приятелей, - дело обычное.
А всё равно: невидимая стена отделяет меня от самого себя – застольного, показушного. И ладно.
Я к этому разделению в себе привык: один «показушный», - другой, типа «художник»

Единственное исключение – День Победы. Я специально хожу к «Бронзовому солдату» на таллиннское военное кладбище, - чтобы вместе с русскими, - постоять, помолчать, подышать воздухом нашего «одиночества». Чтобы прислониться душой к русскости, - чтобы почтить нашу «победу». Чтобы ощутить единство с людьми моей крови.

Может показаться, - что мне моё «одиночество» само в руки упало. Да, пожалуй, так оно и есть. Сколько помню себя, «одиночество» я воспринимал, - как проявление божией милости. 
Я, вроде, как знал: отметил Бог меня «печатью» своей – одиночеством.
И это неспроста.

Не до конца понимая, что делать в реальной жизни с «божьим даром», - я добавил к своим мальчишеским «тайнам»  ещё один «секрет» – мир моего одиночества.
Как показала жизнь, - «одиночество», подобно ангелу-хранителю, оберегло меня от «многия» глупостей.

В детстве я был довольно резвым мальчишкой: чего мы только не вытворяли с друзьями-приятелями.
Но мальчишеские игры в сторону, если в груди появлялось знакомое ощущение бурлящего водоворота.
Накрыла волна «одиночества» – открывай ворота: в гости пожаловал дух нездешний.
Просто другой мир, - существующий сам по себе, - увлекал меня в состояние, ни с чем несравнимое.
И я, будто во сне, со стороны, - наблюдал с глубоким почтением, как некая сила Надстоящая научала разум и душу мою – нездешней мудрости.
Потом, с возрастом, я догадался, что другой мир – это вдохновение творческое.
Можно и глубже копнуть, да не знаю: стоит ли?

Как не знаю, будет ли радостно петь водоворот в груди мальчишки усть-нарвского, - от «многого знания».
Но я знаю наверняка, - когда события девяностых годов в Эстонии захлестнули меня с головой, - я не раз мысленно возвращался в своё усть-нарвское прошлое.
Из усть-нарвского детства проросли многие «причины» вольнолюбивые, - сформировавшие личность  мою, - особо ничем не примечательную.
Разве, в мальчишестве, любил я поверять свои тайны морю.  И море, как я приметил, тоже любило со мной посекретничать.
Чем обернулись для меня эти «откровения»? – я стал художником.

2.
 
Наш дом стоял на обрывистом берегу Финского залива: вид на море из окон просторной «гостиной» в любое время года – фантастический.
Песчаный берег, бескрайняя вода, небо.
До сих пор, несмотря на солидный возраст, - мою память будоражат запахи моря, вербного кустарника, осоки, дикорастущей калины, сосен, рыболовецких снастей, просмолённых канатов.
Даже звуки сирены соседнего с нашим домом маяка, - приучившие меня выглядывать в окно, - в надежде увидеть судно отца, - возвращающееся в гавань, - по-прежнему тихим эхом отдаются в сердце, - и я чисто рефлекторно, выглядываю в окно моей нынешней таллиннской «высотки»: вдруг судно отца возвращается в гавань.
 
Отец был капитаном «тральщика» – небольшого рыболовецкого судна. Он постоянно уходил в море, - порой, на месяц-другой. И мы с мамой терпеливо ждали его возращения.
При каждой встрече отец сгребал меня в объятия, - после чего устойчивый запах морской рыбы становился за главного, - среди всех остальных, сопровождавших меня запахов.

Вспомнилось, - и ладно.
Просто тот, казалось бы, невероятно далёкий детский мир, - всё ещё остаётся частью меня.

Потом отцовский тральщик попал в шторм.  Судно получило большие повреждения.  Требовался основательный ремонт.
И тут выяснилось: необходимые кузнечные работы производить некому.

И пошёл отец в кузню. И чисто по наитию раскочегарил горн, - а дальше само пошло: как-то понял он, - понял, что может мять металл – придавать раскалённому железу любую форму.
Опять же, чисто по наитию, - с удовольствием он взялся за «молот»: отковал несколько заклёпок и скоб.
Буквально через неделю прикипел к кузнечному делу – основательно.
А на третью неделю работы, отец поставил кузницу «на крыло».
И прошёл среди рыбаков слух, - что их Капитан стал Кузнецом.

И «ковкие» запахи вытеснили в нашем доме запахи «рыбные».

Я очень признателен родителям, не лишившим меня привилегии, - можно сказать, с грудного возраста постигать окружающий мир на каком-то очень личном, интуитивном уровне. Теперь-то я понимаю, что этот интуитивный дар я унаследовал от Кузнеца – от отца.

Позже, учась в классе пятом или шестом, я увлёкся мифами и легендами Древней Греции. Так я узнал о «кузнице Гефеста».
«По слову кузнеца Гефеста, сына Зевса и Геры, раздуваются мехи, - а удары его громадного молота заглушают шум рек Ксанфа и Симоиса, - бушующих возле Трои.
Велик бог огня, искуснейший, божественный кузнец Гефест: он даёт тепло и радость, он ласков и приветлив. Но грозно карает огнемощный владыка нечестивцев. Сжигает оружие побежденных врагов в очистительном пламени.

От греческих монахов Иоанникия и Софрония Лихудов, «вызванных в свое время из Греции для перевода богослужебных книг», - и подвизавшихся в Ипатьевском монастыре, ныне Свято-Троицком, - на Руси стало известно, что Сварог – бог-кузнец, выигравший битву за человеческую душу, - основоположник славянских родов.

Монахи ссылались на ранневизантийские христианские хроники, - в которых Иоанн Малала, антиохийский хронист, - приложивший руку к «Летописи», состоящей из 18 книг, - повествовал о начале человеческой цивилизации.
Малала отождествлял имена античных богов со славянскими божествами.
Хронист писал на простонародном наречии, с разговорными элементами греческой речи. Его тексты, даже в двойном переводе, - сохраняют аромат древнесирийской цивилизации, - возникшей 10 тыс. лет до н. э.
Я зачитывался «малалайскими» хрониками.
А кузнеца-Сварога, - на подсознательном уровне, я стал ассоциировать с моим отцом.

Естественно, весь, доступный моему пониманию мир, - с шумами, запахами и чем-то невыразимым, но ощущаемым подшкурно, - был неотделим от меня. Как неотделима была «красота» усть-нарвского мира от «одиночества», - вечно зазывающего душу мою в края неизведанные – другие.

Да, не стану скрывать: «воли» искала душа моя – одиночества.
Горы, живопись, тексты – это миры другие, - помогающие сбежать от себя «обычного».
Вырваться за «флажки красные», - нормальное стремление «вольника».
Не сомневаюсь, «одиночество», -  стало движущей силой – указующим божьим перстом.

Более того: «одиночество» и «воля» слепили из нездешнего воздуха душу мою, - а море,  освятив мой разум солёной водой, - отправило босым в здешний мир понимания.
О природе «одиночества» и «воли», - я что знал, рассказал.
А вот откуда взялись остальные «причины», - побуждающие меня к целенаправленным действиям, - лучше спросить у ангелов повеления.

3.

Пришло время, когда от моих вопросов спасу никому не было.
Однако отец на мои приставания охотно пускался в разъяснения, - которые заканчивались примерно одним и тем же: ничего, сына, подрастёшь, сам поймёшь, что к чему.
Мама все разъяснения сводила к «морали».
Зато море, отвечая на мои вопросы, поражало бесконечной мудростью.
 
А когда я «вырос из детских штанишек» - изменились и мои взаимоотношения с морем – вышли на новый уровень.
Я не просто наборматывал вопросы или просьбы, обращённые к морю, - а чертил на песке знаки-символы,  дополняя их коротенькими текстами. Набегала волна и забирала мои послания. Чуть погодя волны выбрасывали ответные морские послания, - в виде линейных узоров, сплетающиеся в орнамент.
Я эти письма-орнаменты зарисовывал в тетрадь, - чтобы помозговать над «текстами», уединившись на чердаке нашего дома.
Так мы переписывались.

Уже учась в третьем классе, я завёл специальную Толстую тетрадь, в которую зарисовывал послания, адресованные морю.
Как-то раз, на перемене, за этим занятием меня застукала Любка Кубышкина, - с которой мы учились в одном классе.
Я, разумеется, не стал её посвящать в переписку с морем: не дамское это дело.
Но между нами возникли приятельские отношения.
 
Спустя какое-то время Любка познакомила меня со своим отцом.
Престранным человеком был Любкин отец: из-за своего аристократического прошлого он перенёс массу невзгод.
Неисповедимо, каким чудом ему удалось пережить несовместимые с жизнью лишения.
Пережёванный «лагерной системой», он походил на деда.
Но я знал, что это Любкин отец, - и не доставал приятельницу глупыми вопросами.
Матери у Любки не было. Сгинула в Гулаге.

Наши поселковые чурались «лишенца», не живущего, а существующего – «тише воды, ниже травы».
Периодически вызывая в «контору» Любкиного отца, - садисты-следователи, обожатели своих жён и детей, - ломали через хребет «недобитую контру»: не убивали насовсем, но заставляли страдать.
Любой его шаг в «сторону», - и Любка могла загреметь в детский дом особого режима.
Об этих «энкеведешных приёмчиках» я узнал много позже.

Однако мы с Любкиным отцом сдружились, что ли.
Какое-то время он присматривался ко мне, - а потом спросил напрямик, - не родственник ли я Елисею Ильичу, и он назвал фамилию моего прадеда, жившего в довоенной Нарве.
Оказывается, он хорошо был знаком с моими родственниками.
Я тех родственников знал только по фотографиям.
Мама, изредка, показывала мне семейный альбом. Но когда я её спрашивал о женщинах в странных платьях, и о мужчинах «строгой выправки» и во фраках,  - она уклонялась от прямых ответов.
Зато бабушка, мамина тётка, - посвящала меня в некоторые семейные тайны.
 
Словом, распознав во мне «своего», Любкин отец расположился ко мне. Довольно быстро между нами тремя возникли чуточку конспиративные, дружески-шутливые отношения.
Мы с Любкой взахлёб слушали рассказы её отца, - чем-то походившие на уроки истории и географии.
Так я узнал о существовании загадочной Шамбалы, - об экспедиции художника Рериха на Тибет, - о самых высоких в мире Гималайских горах, о Памире, Алтае и Великом Русском Поле – Семиречье.

А ещё я узнал, что отец мой, - к тому времени прослывший большим мастером, - человек особенный.
Люди называли его между собой – Кузнец золотые руки.

Так вот, Любкин отец рассказал как-то раз легенду о древнем славянском боге Свароге.
Оказывается, мало того что Сварог был кузнецом, - он ещё и прародителем славянского рода был.
И родился у кузнеца-Сварога сын – Даждьбог.
В более поздние времена Даждьбога стали называть Иисусом Христом.

А перед тем как Любкиного отца всё же арестовали, - он поведал нам про необыкновенную страну Гиперборею, - затерянную во льдах Северного Ледовитого Океана.
Ещё он успел рассказать о том, что русские – это потомки древних гиперборейцев-ариев.

Всё, что смогло уместиться в мозгу того поселкового мальчишки-третьеклассника, - наполнило его внутренний мир радостным таинственным смыслом, - который и определил мой дальнейший жизненный путь.

Я очень переживал,  когда Кубышкины, - Любка и её отец, - внезапно исчезли – в одну ночь.
Но отшумели февральские метели. И пришла ранняя весна.
И как будто бы заросла летней травой моя тоска по Любке и её отцу. Только всё равно, - тревожное одиночество, - Любкиными глазами, - иногда заглядывало в душу мою, - и я терял покой.

Даже озорничая с поселковой ребятнёй, - или безрассудно заныривая в штормовые прибойные волны, - я чувствовал взгляд «одиночества», - пронизывающий моё нутро горьким теплом.
Потом «горечь» исчезла.  А «тепло» Любкиной улыбки прижилось в груди. И мне было не по себе, - если «тепло» хоть на миг из груди улетучивалось. Это означало: в чем-то я поступил против души – смалодушничал.
Просто я узнал, что совесть моя имеет имя собственное – Любка.
С тех пор я живу, поверяя «совестью» проделки свои, - не всегда «совестливые».
 
Теперь и не вспомню точно, как это вышло, - но однажды, - как на запах еды, - я забрёл в школьную библиотеку.
Книжные стеллажи произвели на меня впечатление, - и возникла во мне страсть к чтению.
И вскоре мир моего «одиночества» прирос многими-многими «землями».

А в конце лета наше семейство покинуло посёлок Усть-Нарву.
Мы переехали в Нарву.

По прошествии времени, - всё, что осталось в памяти у меня о Кубышкиных – это светлый образ чудаковатых, очень милых, затравленных «системщиками» людей.

Сколько их, русских «благородных» семейств, сбежавших от большевистской революции в Прибалтику, - после присоединения бывших провинций российской империи к Союзу, - были этапированы в Гулаг, - или тут же расстреляны в подвалах НКВД.

Об этом не хотят вспоминать ни эстонцы, ни русские.
Русские молчат, по причине поголовного истребления почти всего дворянского сословия.
Кто попал под зачистку – исчезли без следа.
За них «слово» сказать некому.

Зато эстонцы, - наперебой доносившие «советским органам» на скрывающихся под фамилиями «простолюдинов» русских дворян, - а потом доносившие немцам на коммунистов и евреев, - трубят повсюду о страданиях, выселенных в Сибирь земляков. Кстати, после войны значительная часть «выселенцев» вернулись домой, - кроме тех, кто не захотел возвращаться в Эстонию.
Плодородные сибирские земли «невозвращенцам» оказались родней.

Что ж, Кубышкины, похоже,  исчезли в большевистско-троцкистском пространстве, - но память о людях другого духовного уровня у кого надо – осталась.

Я, разумеется, тогда не знал, - что именно на русских людей, подобного духовного склада, - и вели беспощадную охоту вначале комиссары-троцкисты, - а потом их последыши.

Миллионы русских людей, и в первую очередь представители дворянского сословия, - в их числе и семейство Кубышкиных, - были загнаны в «еврейский» капкан, - и преданы мучительной смерти.
Прими, Господь, и упокой души русских мучеников. Аминь.

4.

Еврейские комиссары-садисты, упиваясь кровью замученных ими русских людей, - и помыслить не могли, что своими деяниями сатанинскими они торят дорогу страданий еврейскому народу.
Буквально через несколько лет миллионы евреев будут загнаны нацистами в «немецкий» капкан.

Могли разве подумать чекисты-евреи о неминуемом воздаянии, - когда ради забавы приглашали своих, - иногда очень именитых в советском культурном пространстве собутыльников, - принять участие в отстреле офицеров, дворян и священников.

Оттопырившись в ресторане, чтобы весело скоротать остаток дня, - ортправлялись пьяной гурьбой в чекистский тир, - пламенные строители марксистского государства, - стрелять по живым мишеням.
Похваляясь друг перед другом количеством убитых русских, - уже только по специфической интеллигентской внешности, подлежащих истреблению, - собутыльники чекистов, - требовали поставить им в качестве мишеней жён и детей классового врага.
Но комиссары, наслаждаясь властью, - ради хохмы, - совали в руки девок-евреек маузеры: упыри-русофобы учили своих идейных подружек, - убивать русских.
Обдолбанные коксом девки обожали стрелять по женщинам и детям – это их заводило.

Теперь, самые горластые евреи-правозащитники, - сплошь потомки большевистских садистов, - требуют возмездия за расстрелянных «несправедливо» во время сталинских зачисток кровавых палачей – своих родственников.

Что ж, за русским геноцидом, - как акт воздаяния, - последовал еврейский геноцид.
Прими, Господь, и упокой души безвинных людей. Аминь.