Тленное и чуть ценное

Ататюрк приказывает не победить, а сгинуть. Сдали весь Измаил руменешкам... Хохлам.
Бросили диораму; через лиман не прыгнуть! Участки дают там, где проходит БАМ.

Шансы и трансы

Автор определяет свою новую компиляцию частично   рифмованных абзацев как чёртову  дюжину старых записок.


Протохайбун из трофейной тетради

4 октября 1967 года
(протохайбун с рифмами и маэку)
 
10 лет со дня запуска первого спутника.
(Мы тогда, всей семьёй, были в Сибири. 1957 всегда новый , навсегда новый год. MCMLVII.)
 
Всё не так. Тяжёлая неделя.
Папа мелет как Емеля.
Я, сверчок, не на своём шестке,
И регламент растворяется в тоске.

(Электричка -- и к тарусской Валентине, учившейся тогда в Истре.)
 
Воскресение. Звенигород.
Осень холодно подыгрывает.
Монастырь. В подклети лестница.
Экс-надгробье. Благочестие.
Вход. Ступень. Кирпич крошащийся;
Страстен был и есть молящийся.
 
Среди расплывшихся зелёных валов Городка церковь, соседствующая с футболянкой и... трудящейся художницей. [Тоже из Москвы!]

Фильм “Журналист” взволновал меня.
Правдиво сделанная неправда.
Я как-то распалился и стал сыпать велеречивыми словами.
Валя Маевская вяла.

Мнение мнительного.
 
звонкие крыши
болезненно хочется
погоды плохой

Хокку возникло не как хокку, а как всхлип от невозникшей любви.
 
1 / XI- 67 г.
...в Тарусу, тёплый—лето вернулось!—ночной воздух, разлившийся над Окой, запах опавших листьев и свидание в прозрачном, чистом, розовеющем воздухе.
Галерея [в обезглавленном соборе], мудро кашляющий хранитель музея,
мягкая вода источника, стихи Пастернака, переписываемые в солнце, над рекой, и, вдруг, конвергенция двух языков:
 
забываемый день... брень...
с косогора «Future, фьють!»
 
{Это двустрочие о 14 слогах (7+7) и есть маэку—тема в тончайшей японской поэзии хайкай, чьи авторы юморили и серьёзничали вовсю в эпоху Эдо на острове Хонсю.}

И это маэку образовалось не как часть японского буриме-рэнга, а как разочарование.

Странно, основополагающая шестидневная война ещё бушевала подспудно.

А 7 ноября пойду с исполнителем песни "Ветер машет косынкой малиновой" на демонстрацию в честь 50-летия Великой Октябрьской Социалистической Революции. Последний раз.

Ведь держава уже разорвала дипломатические отношения с Палестинским государством моих соплеменников.



Б. А. Мельникову

Борис Лексаныч, еврей-моряк из Советской Гавани. Чемпион Ленинградской области по боксу в 1947 году. По совместительству, мой тесть. 1927-1988.

Захаровна -- это ассимилянтское отчество мамы моей, Гели Зуселевны.
                1925-2015

Ты упал как на палубе. Дымно темна
Пся Москва. Лишь едва шелохнулись...
Эх, Лексаныч, хоть жизнь не бывает умна,
А красавицы нам приглянулись.

Но в отставку пошли. Не хотели служить.
Пановать-пировать лишь хотели...
Всё ж сплели паутинную липкую нить;
ДНК — на излёт — уцелели.

Не узнаешь ты, брат, как мы жили потом,
Отчебучили, мишка, мы номер;
Повернулась, без пули, судьба как приём,
Не стреляясь, решил ты и помер.

Да, Лексаныч, хрустели ж мы снегом аллей!
Схрустнуть мог ты меня, я уверен, и тырснуть.
Гадом был бы, привёл бы к тебе, как еврей,
Иудеек. И чтоб сыновей! Богатырства.

Как мы мчались в машине твоей легковой
Из Тарусы в Ильинское, к дому над речкой...
По дорогам Оки. Озорной! Молодой!
Всё окончилось моргом и рдеющей печкой.

Нет, не выпить с Захаровной, мил человек.
Я, с турчанкой, рогатый, чешу в Дарданеллы.
Ваш обрушился век, наш кончается век.
На могилах отцов снег то чёрный, то белый...

И когда из Царьграда я выйду на Русь,
То тебя не найду. Ты пропал в одночасье:
И слезами бессилья опять поперхнусь,
И затихну.
                И снова мы гоним по трассе.

Бруклайн—Мармарис—Трабзон—Сочи
1988-1996


Примечания

"Пся" вместо "вся".

Ильинское. Местоположение в рассказе К. Г. Паустовского "Ильинский омут".


Женщина Эроса

Хайбун для бывшей жены

безветренно так —
ветви голой березы
висят под углом-с

Стал готовиться к случайной встрече с бывшей женой, приговаривая, “А вот и Нюша идёт!” Но всё не было и не было её. Неделя за неделей пролетали как дни.  Но вот уже очень холодным вечером, в пятницу, вижу — идёт.  Она самая. И без мужа. Но с собакой. Мощным догом. Она его внуком моим Соломоном называла, пока он был молод.
А меня “псиной мерзкой” окрестила.  Я  у приятеля  нашего  Ильи спрашивал: «Почему она ко псу как к человеку относится, а меня как дворнягу третировала?» Илюха подумал и изрёк: «Потому что ты и есть дворняга, а Соломон
 — это человек.» Но ведь Соломона-то судом выселили из девятиэтажки.  А она, вишь, направляется с ним к себе, в кооперативную квартиру на шестом этаже. Жребий такой вытянули. Всё ржали: “Жеребьёвка жеребцов…”
В весе Нюшенька прибавила. Но всё ещё ядрёная.  И взоры мечет. Глаза у Нюши светлые. Злые. А были карими, брекекекекс.

«сам ты волкодав!»
Ну-с, батенька-словесник,
да у вас-то вши-с

Да уж, в деепричастиях прошедшего времени "вши" так и мельтешат.

Скомканно произнёс заранее подготовленную фразу.
А она запальчиво: “Что это ты таким добродушным стал? Вот что любовь делает с человеком”.  (Это она про мою подругу.) Готова сцепиться со мной. Неверная и зловредная. Папа мой говаривал: "С нею ты никогда не соскучишься. "

“Любовь? Какая любовь?  Почему любовь?  Не любовь. Просто время, время прошло. Время,” говорю.

“А, время... Раньше ты избегал меня, а теперь вот...” Повернулась и пошла.

Я ей вдогонку: “А где Илана?” (Илана—это дочь наша. Хоть и замужем, а детей нет.)

“Где Илана теперь? У тебя что ли?
“Я же тебе сказала — в Питере”.
“Ааа...”

бабочка пьёт-с...
отгибает ей крылышки
ветер заморский


Эйн Геди
[Стихайку]


  жёнушку встретил,
             чмокнуть всхотел... Ба! Дурак,
                мы ж разведены


Вот мёртвым стал, вот я истлел,
Но кто-то, в русской апотеке,
Закупит снова чистотел
И разберётся в ипотеке.

Меня на свете больше нет!
Но рдеет в парке клён японский,
Шкворчат на газе пять котлет,
И курс читается сорбоннский.

Быть может, не было всегда.
Но кто был мiромъ, кто -- везеньем?

А череда, а чехарда?..
Творенье, ступор, растворенье?

И будущего лабуда
                Булдою прошлого грозила...
                Быть может, не было «всегда»,
Бо «никогда» всегда царило.
 
           Ведь вспомнить некому меня.
Иду копытный, винторогий
В горах Юдеи, в свете дня,
                И в эволюции, и в Боге!

Примечания

Эйн-Геди, заповедник на уступе, где Иудея обрывается к Мёртвому морю.

Поразительно,  но там есть и водопад.

Непонятно, потому что исток на краю пустыни, где редко выпадают дожди.

А туры и горные козлы что-то находят в безжизненных ущельях.



Коммунистическая весна-1966

Увидеть твоё окно
И снова уехать в ночь,
Зная, тебе всё равно...
Как это превозмочь?

Весел внутри трамвай:
Красное с желтизной...
В парке вздыхает май:
Ты не моя, а я твой.

Гурия из лепестков,
Из персиян, из армян...
Ох, как взыграла кровь,
Я ведь почти цыган.

Глупо я так загадал:
Если вдруг свет в окне,
Будет всё, как мечтал,
Ты вступишь в явь. Во сне.

Вот уже полночи бить...
Выплыл твой дом-баржа.
Чтобы тебя воскресить,
Считаю... До этажа.

Ах, свеченье в окне!
Пересчитаю вновь.
Пусть я нелеп, Шаганэ...
Это и есть любовь.


Шатура

Всё брикеты, брикеты...
Клюквы давленой прыск!
Комсомольцы-эстеты
Входят в новый изыск.

На просторах торфушки
Угро-финских болот
(Той Маринки полушки).
Молодой живоглот,

Я и с ними хотел бы,
Но по виду я шкет.
Вот она, пруд и вербы...
Улыбается: "Нет".

А с другими — пожалте,
С Александром — гуртом!
(Те, весною в Фиальте,
Tолько с ним и о нём.)

Прислонюсь лучше к Лиле:
В затрапезе Черты
Мы, в оседлости, были
Семьянины-кроты.

По зеркалящим рельсам
В зелень, в день, в синеву—
Повышается Цельсий —
Поезд катит в Москву!

Полотно тут двухпутно.
Встречный — Допплер! — идёт
Время — плавно и люто —
Всё крадёт. И грядёт.

Выдувая из горна
Предпоследнюю згу,
Так ничтожит упорно
Всех смазливых в мозгу!


Венеция
                Вере Р.

Сядьте с розой ветров—
трамонтана, сирокко, леванте—
Та же рябь на канале, то же гетто сыреет вблизи...
Оторвитесь от карт, обопритесь, привстаньте—
И вы вспомните крокус, что в Альто Адидже, в грязи.
 
А потом вдруг её, с властным падре, из клана швейцарцев,
Вот уже вся она, вот нездешняя матовость щёк...
Гарцевал гарцевал, гарцевал, снова гарце-
вал, но не мог, но не смог, занемог — шпага в бок.
 
Лишь однажды она, в длинном платье зелёного шёлка,
Ну, и он, на коне, а, вернее, под медным конём,
Своей свите сказал о ней громко и колко,
И она запахнулась своим сарацинским плащом.
 
Поезжай, старина, как двойник, к той Толминской пещере—
По дороге словены наладят колёса и быт.
Для тебя тень его проскользнёт. Алигьери.
Не совсем ты и выкрест, из Гориции местный пиит.
 
Пламенеют в Трентино опять эти бледные маки,
За спиной облака, витражи из цветного стекла.
Выцветают на фреске под Брентой атаки,
Шелушась: «Жизнь... жизнь... жизнь не прошла...»
Жизнь прошла.


Примечания

Толминская пещера вдохновляла Данте на написание "Инферно".



Хайбун Жи-Жи

В правом окошке сайта WWW.HAIKU-DO.COM  из  преисподней в рай восходят сайты—Орига... Тэнгу...  Мила Ви...
Вот возьму и кликну “Голда”!   
Живой журнал ЖЖ. ЖЖ. Но не жужжит, а бесшумно распахивается.
На экране из световых диодов натыкаюсь на одуванчики.  На тему одуванчиков.
Могут размножаться неполовым путём.
Для кого они белые, для кого --жёлтые.
И люди делятся на две категории. “Разделились беспощадно...”
Если белые, то это потомки словотворцев. Именно они заметили, как легко стряхнуть или выдернуть зонтики-пушинки. Белые задают тон. Они трубачи, горлопаны, начальники.
Ежели жёлтые — это футуристы, провидцы, всезнайки, изменники... Хотят и тихо солнышку радоваться... Например, знают, что одуванчики — родственники  фикусов, в них каучук течёт.
А на английском слово "одуванчик"--это “данделион”, то есть “зуб льва”.
Англы не обращают внимания на цветочки;  листочки для них — это жупел.
Сайт  не жалует жуликов, спаммеров и незарегистрированных жлобов.

Поменьше жаргонов.
Отстучать свои наблюдения нижжя.
Есть жо-жо сайты, которые анонимное сообщение, подписанное моим настоящим именем (звучит как псевдоним), сразу вешают на дисплей.  Есть ещё и третий случай (цензоры сначала сами читают),  тогда забываю, не успеваю проверить, красуется ли ремарка от меня, жалкого, незабвенного, богоподобного, жуткого...

всполох  салюта!
и поплыл по небу
гигант-одуван

Какой-то голливудский критик в пылу гарвардских  ристалищ отчеканил:
“Пошлость не так страшна для автора, как высокомерие.”
Именно из-за того, что я задаюсь, как контра, как бездарь, как инженер, как Генделев,  я и не завёл журнала ЖЖ.
Ни жа-жа, ни жё-жё, ни даже жю-жю. Сижу сам по себе. Жутко подчас, а всё равно сижу, брожу лежу... Но всё-таки невтерпёж поделиться... Как я одуванчики зажимал, а мой  приятель поджигал их. Жох! Жих! А вот жёлтые одуванчики мы и не считали одуванчиками. Мы называли их “куриная слепота.”
Я и сам боялся ослепнуть от них... Бывало, увижу жуков-танкистов, дуну на  вскипевший одуванчик и полетел мой десант, парашютики... Как жахнут!
Но теперь всё житьё-битьё под англосаксами, а им подавай жалюзи, жратву и железные жанры.

И определили в женатики.

эх, жизнярова!
одуванчика листья               
в салате скрипят


Стихайку  Инне Ф

Тот век исчез. Но память держит
Тот сквер, прогулку, Русь... Не Русь?
И кто-то по живому режет...
А, Богодьявол?! Я боюсь.

Ещё как будто лельно, фейно
Подходишь ты и говоришь,
И отлетаешь легковейно...
Я в бездне как мой жалкий стиш.

давно уж нас нет
майский ветер сбивает
труху в колотун



Хайбун из сэнрю, или сенрю

Фразочка.

Вдруг написалось:

"чертяка такой,
сплю я вроде в постели,
чёрт знает какой".

Заложив это сэнрю в Переводчик Гугл—Google Translate, получаю перевод:

I am such a devil,
I sleep, it seems, in a bed
God knows which one.

Вот так метаморфоза! Чёрт перевоплотился в самого Господа. Значит, англосаксы вверяются Богу, а чёрта изымают из обращения. Возьму-ка я моё сэнрю на ихнем языке и погуглю его на русском:

"Я такой дьявол.
Я сплю вроде в кровати,
Бог знает какой".

О-ля-ля! Я теперь дьявол, и Бог всё видит.
Загуглю быстренько и это :

I'm a devil:
I sleep, it seems, in a bed,
God knows which one.

Батюшки-светы! Отгуглить не глядя—
"Я дьявол
Я сплю вроде в кровати,
Бог знает какой".

Всё, приехали! Я простой дьявол под присмотром Бога.
И никаких чертей!


Кате Довгалюк

Семь Колодезей

Катюш! Катарина-инфанта!
Гуцульского поцелуя!
Под бабочкой чёрного банта
Пленительна ты и в плену я...

В тебе гены счастья и тайны,
И крымского неба струенье...
Блонд-девочка с польской Украйны—
Любовное первое пенье.

И многие лучшие парни,
Почуяв податливость плоти.
В угаре гогочут «Як гарна!»
(...Сижу в москвофинском болоте...)

Ты жида нашла, Катерина—
Жид после войны и опалы.
(Жид после побед Палестины.)
Ему всё негусто и мало.

Я так далеко—и обличьем,
И гонором, и говореньем...
И племенем призван постичь я
Прелестниц других притяженье.

Опять приоткрыть палестинность
Тридцатых реинкарнаций...
Во мне и в тебе есть повинность
Семей, древних сёл, битых наций.

Вползу я опять в Киммерию,
Спущусь и к прибою Азова...
А, сквозь плащаницу-шарию
Не слышно угасшего зова.

Стоят лесополосы стражей
И фосфорно море как прежде,
А ветер ночной шепчет даже,
Что здесь и воскреснуть надежде.

Но ты, Катарина-инфанта,
Забыла мои поцелуи,
Под бабочкой чёрного банта
Пленительна... Страсть моя всуе.

Не будет детей-полукровок,
Не будет старения шеи,
Не будет постыдных уловок,
И будут далече «ябреи».

Но знай о мальчишке-еврее:
Впитав те полынные степи,
Ты стала мне клана роднее—
Тебя поднимаю из смерти!


Третий Рим Иерусалим

Пробивайте Золотые ворота,
Я, галилеянин, вхожу в Йирушалайм.

Прошёл я Рим, забыл почти о Крыме,
Поднялся ввысь, воссел в Йерусалиме.

А ты осталась дома, в Третьем Риме,
Сижу один во всём Йерусалиме.

Конец пути, заплыли медью трубы;
У пухлых губок истончились  зубы.

Сжигает страсти солнце беспощадно.
Есть в Книге книг “Идите безоглядно.”

Всё утопает в южном нежном дыме
Сижу на крыше, в высоте, в Йерусалиме.

Жизнь -- это нотка, слог в эпиталаме,
Предсмертная мечта о Третьем Храме.


Жизнь--краткая возможность для Вопроса,
Ответа нет от Б-га, или Б-сса.

Ответа нет и не ищи напрасно.
Ответа нет, и так уж стало ясно—

Ответа нет и здесь, в Йерусалиме,
И волосы становятся седыми...



Обама в 2013 году

Обама переизбран,
Их полубелый вождь;
Отменит ли он израм
Бой-долларовый дождь?

Он поседел, Обамыч,
Мишелю хоть бы хны!
Хуссейнович, Хоттабыч,
Себе возьми басмы.
 
Обама на иврите
Почти что говорит:
«Арабчики, простите,
Нью-Йорк ведь город-жид.
 
Когда у вас, на Ниле,
Вдруг полыхнёт весна,
В занозном Израиле
Шехина и шахна.
 
Рождайте обормотов,
Да, хоть в домах на слом!
Долой еврейских жмотов,
Мы вас всех изберём."
 
Опять у них Обама,
Со свитой и жратвой.
А у него программа—
Он вождь кенийский, злой.
 
Мандат свой палестинский,
Ну, весь охватит он!
Хоть в Газе не гостинский --
А это моветон --
 
Четыре Палестины,
Появится он в трёх...
Поэтому мужчины
Готовят тибидох.
 
Трах-тибидохнут урки,
Покажут газават!
И снова будут жмурки,
И детки у девчат.


Письмо Леночке в Иваново-Вознесенск

Письмо Елене

Рано или поздно, послание сие достигнет вас, так и хочется сказать «ручек ваших».
Прильнуть к ним...
Стихи слюнтяя:

Вот прельстительная Елена
Из Владимирско-Суздальских мест,
Где стоит её церковь нетленно
И сияет побелкой окрест.

Вот и Лена светится губами,
И глазами, и ленинским лбом--
Нарисованная цветами,
Изготовленными за рубежом.

Пишу «вас» с маленькой буквы.
А вот, если бы была Леночка большая, то тогда писалось бы «Вас». Как для директора вашего (нашего) музея Марины Цветаевой в Болшеве.
Кстати, мне удалось не только увидеть перекличку между строками Марины и японскими миниатюрами:

Сини подмосковные холмы...
В воздухе чуть тёплом--
пыль и дёготь

Заря пылала,   догорая...
Солдатики шагали в ряд.            

Вдобавок, мне удалось протолкнуть статейку на тему вкраплённых хокку в московском толстом журнале.

зимнее утро:
слышу в постели кашель
с улицы нижней

лежу со стволом
почти сгнившей берёзы—
стало теплее

Это уже мои хокку, подражающие классическим образцам. Я даже подогнал их под 5-7-5 слогов.
И пишем, и пишем... Графоманы, графоманки...
Людей всё больше, времени всё меньше. Кто прочтёт наши писучи? Выкинут бумаги так, как выкинули графьёв.
Но не сразу.
Вот вы, Леночка прочли своё коронное
«Я приду к тебе в белом платье
ослепительной белизны...»
и сразу же объяснили, отчего завязали своё стихослагание. Неужели навсегда?

Прошла зима. Прошло и лето.
Всё ближе вздувшаяся Лета.

Можно было бы прожить ярче, короче, без тягомотины.

"Я приду к тебе в свадебном платье..."

Жизнь, она как бы подражание.
Страшная забитость.
Но бывает и Юрьев день.

Рубежи постоянно елозят.
Норовят сигануть через них
И в поэзии русской, и в прозе
Олигархи, красотки и... псих!

Нельзя ли у вас, в Иванове, книжку издать?
И вознестись?

Постскриптум

Думаю не только о бесконечности Вселенной, но и о нашем краткосрочном мiркЬ в канцелярии музея, закрываемого на вечный ремонт.

1998


Продекламировано в малом зале ЦДЛ

Февраль 2015 года, конкурс читающих вслух перед поэтами СТИХИ.РУ и комиссией

Ранняя осень

Душа моя женою стала
Так много лет тому назад,
И всё писала-рифмoвала
Для похвалы и для наград.
 
Мужеподобная душонка
Отряхивалась от туфты!
И депрессировала тонко
В изнеможеньи красоты…
 
И исслагалась-исписалась,
Извиделась и извелась;
Само собою начерталось
Сиё двустишье, раздвоясь:
 
Из буквы в точечку концах
Так тянет душу... И тельца.
 
За грань и в океан конца
Так тянет душу… Kак агнца.