Блок. На чердаке. Прочтение

 42. «На чердаке»





                Н А     Ч Е Р Д А К Е

                Что' на свете выше
                Светлых чердаков?
                Вижу трубы, крыши
                Дальних кабаков.

                Путь туда заказан,
                И на что – теперь?
                Вот – я с ней лишь связан...
                Вот – закрыта дверь...

                А она не слышит –
                Слышит – не глядит,
                Тихая – не дышит,
                Белая – молчит...

                Уж не просит кушать...
                Ветер свищет в щель.
                Как мне любо слушать
                Вьюжную свирель!

                Ветер, снежный север,
                Давний друг ты мне!
                Подари ты веер
                Молодой жене!

                Подари ей платье
                Белое, как ты!
                Нанеси в кровать ей
                Снежные цветы!

                Ты дарил мне горе,
                Тучи, да снега...
                Подари ей зори,
                Бусы, жемчуга!

                Чтоб была нарядна
                И, как снег, бела!
                Чтоб глядел я жадно
                Из того угла!..

                Слаще пой ты, вьюга,
                В снежную трубу,
                Чтоб спала подруга
                В ледяном гробу!

                Чтоб она не встала,
                Не скрипи, доска...
                Чтоб не испугала
                Милого дружка!
                Декабрь 1906   






Из Примечаний к данному стихотворению в  «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах»  А.А. Блока:

«
     - «Чтоб спала  подруга // В ледяном гробу!»  – …Андрей Белый в статье "Апокалипсис в русской поэзии" истолковал его как символ Мировой Души:  “За вьюгой еще не видать Ее: хаос метелей еще образует вокруг Нее покров. Она –  еще "спит во гробе ледяном, зачарованная сном ... "  (Весы. 1905.  № 4. С.  18).
      Образ воспринят через широкую традицию европейского фольклора и литературы ("спящая красавица"). Ср. также в стих. "Вот он – ряд гробовых ступеней...”: "Спи ты, нежная спутница дней ... Ты покоишься в белом гробу" (т.  1 наст. изд.).
» 

Приведу упомянутое А. Белым произведение:

                «Вот он — ряд гробовых ступеней.
                И меж нас — никого. Мы вдвоем.
                Спи ты, нежная спутница дней,
                Залитых небывалым лучом.

                Ты покоишься в белом гробу.
                Ты с улыбкой зовешь: не буди.
                Золотистые пряди на лбу.
                Золотой образок на груди.

                Я отпраздновал светлую смерть,
                Прикоснувшись к руке восковой.
                Остальное — бездонная твердь
                Схоронила во мгле голубой.

                Спи — твой отдых никто не прервет.
                Мы — окрай неизвестных дорог.
                Всю ненастную ночь напролет
                Здесь горит осиянный чертог.
                18 июня 1904. С. Шахматово»


     Это последнее стихотворение Тома I, стихотворение в котором он признает провал миссии: пробудить, вывести Тебя из “мглы голубой”   в наш мир, в нашу реальность не получилось. Во многом из-за того, что его своими чудесами отвлекал “окрай неизвестных дорог”, по которым он бродил с каким-нибудь из своих двойников – одним из таких:  «он [поэт] полон многих демонов (иначе называемых "двойниками"… все они рыщут в лиловых мирах и, покорные его воле, добывают ему лучшие драгоценности – все, чего он ни пожелает: один принесет тучку, другой – вздох моря, третий – аметист, четвертый – священного скарабея, крылатый глаз».
    Но демонам нельзя верить… Ни в чём. И вот, получите:

                Ты дарил мне горе,
                Тучи, да снега...

     И вместо "вздохов моря", перед ним – чердак, с издевательским подобием Ее храма-усыпальницы.
     И предречёт он “чердаки” всему этому поколению, изысканному поколению  поэтов  Серебряного века:

                «Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!
                Взойдите. Гора рукописных бумаг…
                Так. — Руку! — Держите направо, —
                Здесь лужа от крыши дырявой.
                1919 (М. Цветаева)»


                «Да, меня не пантера прыжками
                На парижский чердак загнала.
                И Виргилия нет за плечами,–
                Только есть одиночество…
                1924 (  В. Ходасевич)»

                «…Та столетняя чаровница
                Вдруг очнулась и веселиться
                Захотела. Я ни при чем.
                Кружевной роняет платочек,
                Томно жмурится из-за строчек
                И брюлловским манит плечом.
                Я пила в капле каждой
                И, бесовскою черной жаждой
                Одержима, не знала, как
                Мне разделаться с бесноватой.
                Я грозила ей звездной палатой
                И гнала на родной чердак,
                В темноту, под Манфредовы ели,
                И на берег, где мертвый Шелли
                Прямо в небо глядя, лежал,
                И все жаворонки всего мира
                Разрывали бездну эфира
                И факел Георг держал,
                Но она твердила упрямо:
                «Я не та английская дама
                И совсем не Клара Газюль,
                Вовсе нет у меня родословной,
                Кроме солнечной и баснословной.
                И привел меня сам Июль…»
                1941. Январь.(3-5-ого днем)
                Ленинград. Фонтанный Дом.
                Переписано в Ташкенте
                19 янв 1942 (ночью во время
                легкого землетрясения).А. Ахматова».

     И  у Блока в заглавном стихотворении в родословной у “спящей” вовсе не “Клара Газюль”, и не “сам июнь”, как у Анны Ахматовой, в его иномирном чердаке мертвая  дама может в любой момент  открыть глаза, подняться, и под ее “тяжеленными шагами” заскрипят доски.

*
*

Блок. Дневники 1918 г. 30 (17) августа [о событиях 1901 года]:
  «
     К ноябрю началось явное мое КОЛДОВСТВО, ибо я вызвал ДВОЙНИКОВ [выделения Блока] («Зарево белое…», «Ты — другая, немая…»)  (дневник 1918 г. 30 (17) августа)
.
»

Блок. «О современном состоянии русского символизма»:
«
    ...Переживающий все это - уже не один; он полон многих демонов (иначе называемых "двойниками"), из которых его злая творческая воля создает по произволу постоянно меняющиеся группы заговорщиков. В каждый момент он скрывает, при помощи таких заговоров, какую-нибудь часть души от себя самого. Благодаря этой сети обманов - тем более ловких, чем волшебнее окружающий лиловый сумрак, - он умеет сделать своим орудием каждого из демонов, связать контрактом каждого из двойников; все они рыщут в лиловых мирах и, покорные его воле, добывают ему лучшие драгоценности - все, чего он ни пожелает: один принесет тучку, другой - вздох моря, третий - аметист, четвертый - священного скарабея, крылатый глаз..
     …Реальность, описанная мною, – единственная, которая для меня дает смысл жизни, миру и искусству. Либо существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет "нет", мы остаемся просто "так себе декадентами", сочинителями невиданных ощущений, а о смерти говорим теперь только потому, что устали.
     За себя лично я могу сказать, что у меня если и была когда-нибудь, то окончательно пропала охота убеждать кого-либо в существовании того, что находится дальше и выше меня самого; осмелюсь прибавить кстати, что я покорнейше просил бы не тратить времени на непонимание моих стихов почтенную критику и публику, ибо стихи мои суть только подробное и последовательное описание того, о чем я говорю в этой статье, и желающих ознакомиться с описанными переживаниями ближе я могу отослать только к ним.
   Если "да", то есть если эти миры существуют, а все описанное могло произойти и произошло (а я не могу этого не знать)...»
         
Даниил Андреев. «Роза мира. Падший вестник»:
   
     «…Это город Медного Всадника и Растреллиевых колонн, портовых окраин с пахнущими морем переулками, белых ночей над зеркалами исполинской реки, — но это уже не просто Петербург, не только Петербург. Это — тот трансфизический слой под великим городом Энрофа, где в простёртой руке Петра может плясать по ночам факельное пламя; где сам Пётр или какой-то его двойник может властвовать в некие минуты над перекрёстками лунных улиц, скликая тысячи безликих и безымянных к соитию и наслаждению; где сфинкс «с выщербленным ликом» — уже не каменное изваяние из далёкого Египта, а царственная химера, сотканная из эфирной мглы... Ещё немного — цепи фонарей станут мутно-синими, и не громада Исаакия, а громада в виде тёмной усечённой пирамиды — жертвенник-дворец-капище — выступит из мутной лунной тьмы. Это — Петербург нездешний, невидимый телесными очами, но увиденный и исхоженный им: не в поэтических вдохновениях и не в ночных путешествиях по островам и набережным вместе с женщиной, в которую сегодня влюблен, — но в те ночи, когда он спал глубочайшим сном, а кто-то водил его по урочищам, пустырям, расщелинам и вьюжным мостам инфра-Петербурга…»