Своё пахнет!

Кирилл Адольфович Кашко (К.А.Кашко)

       Николай Андреевич проснулся раньше обычного от стойкого ощущения рядом с собой некоего постороннего присутствия. Ни назойливых детей, ни супруги — женщины средних лет, но ещё себе ничего, ни слащаво-дружелюбного соседа, месяц назад повадившегося по утрам навещать жену Николая Андреевича прямо в их супружеском ложе, не стесняясь самого Николая Андреевича, — а именно не своего, чужеродного, нетутошнего. Постороннее плотно обосновалось в его цветастых рейтузах, пошитых из добротного ивановского ситца, и всем своим угасающим теплом молило о снисхождении к себе и участии, пощипывало и покусывало кожу в местах, где уже выступило раздражение. Стоило недоумённому Николаю Андреевичу запустить руку в трусы, как утреннее наваждение рассеялось, и оказалось, что постороннее вовсе не постороннее, а своё! Именно своё — родное, самопроизводное, не какое-нибудь, по-кэмероновски, «чужое» — СВОЁ! Эту нечаянную близость подчеркивало буквально всё: покатые маслянистые и чуть мягкие бока Своего, его вязкая консистенция, напоминающая согретую детскими ладошками пластилиновую колбаску, чуть уловимые энергетические импульсы, исходящие от свёрнутого рогаликом тельца. Одним словом, ВСЁ!
       С гуттаперчивостью йога Николай Андреевич изогнулся и потянул носом исходящий от Своего запашок: «Не может быть сомнений — МОЁ!» И тут его словно осенило: он отметил для себя неожиданную, но весьма приятную особенность, перечёркивающую досужие обывательские толки, что своё, дескать, не пахнет, — оно именно что пахло! И не просто пахло, а натурально источало терпкий, но родной аромат домашней гастрономии, изобилующей долгими углеводами и соленьями-заготовками любимой тёщи — женщины, в принципе, крайне положительной, но всем сердцем ненавидящей всё дорогое Николаю Андреевичу: солнце, небо, незыблемые нравственные законы внутри его самого. «Эврика, Своё, таки, пахнет, — просиял неожиданным открытием Николай Андреевич, — уешьтесь, злословцы и завистники! Своё пахнет, пахнет, содомируй вас чёрт волосатой залупой!»
       Чтобы ненароком не побеспокоить Своё, Николай Андреевич плавно высвободился из трусов и бережно упеленал в них нежданное обретение. Растормошённое Своё недовольно сопело и томно похныкивало. «Кушать просит, голодное, должно быть!» — решил Николай Андреевич. По утреннему обыкновению он всунул ноги в остывшие за ночь шлёпанцы и, минуя ванную комнату, преисполненный необходимостью срочно накормить близкую по духу сущность, посеменил на кухню к холодильнику. Дискомфорт в не совсем чистом межъягодичном пространстве опять дал о себе знать, но, влекомый нежданно возникшими обязанностями, Николай Андреевич на подобные второстепенности не обратил внимания — он был целостной личностью.
       Спокойно спавший до этого момента домашний любимец, йоркширский терьер Чапа, проснулся от издаваемого Николаем Андреевичем шума и стал навязчиво путаться под ногами хозяина, потяфкивая, норовя подпрыгнуть и ухватить зубами казавшееся ему чужим Своё. Почувствовав исходящую от маленького, но злобного существа агрессию, Своё только крепче прижалось к груди Николая Андреевича и притихло, боясь пикнуть лишний раз. «Не пугайся, родное моё, Чапа тебя не достанет», — успокаивал, как мог, Николай Андреевич. Но избалованный всеобщим вниманием и безнаказанностью ревнивец не желал униматься и с каждым тщетным прыжком только больше распалялся в своей безрассудной собачьей злобе. В бессилии достать Своё, в отместку, пёс больно куснул за икру Николая Андреевича. Будучи тут же удостоен хорошего пинка, с жалким визгом пёс кубарем отлетел обратно к своей подстилке. «Бестия лохматая!» — однако лаять взахлёб кобелёк не перестал и, осознавая свою беззубость, нарушал теперь покой не порядка ради, а, скорее, из природной гадливости. Симпатии хозяина сейчас явно оказались не на его стороне, поэтому ничего иного не оставалось, как на время затаить злобу и понесённую обиду и просто сотрясать воздух дотошным тявканьем. «Далече бздишь, да близко пахнешь», — отмахнулся от пустой лайни хозяин.
       «Ближе дочери и сына, ближе жены — гадюки, ближе тёщи — пробл*довины колхозной, станешь мне, — размышлял вслух Николай Андреевич, обращаясь к Своему, — будет кому в старости стакан воды подать, в аптеку сходить. Сейчас молочка тебе согрею, кашки манной сварю, не плачь, родимое». — Убаюкивающе нянчась с драгоценным свёртком, Николай Андреевич добрался до холодильника да так и остолбенел перед его распахнутым зевом, держа в одной руке, согнутой лодочкой, Своё, а второй неуверенно придерживая дверцу. Холодильник сплошь оказался забит плотно утянутыми в пищевую плёнку бесформенными, красноватыми на вид, разнокалиберными брикетами. С внутренней стороны створки, вместо привычных ПЭТ-бутылок с молоком и кефиром, тюбиков с соусами и прочей традиционной ерунды с давно истекшим сроком годности, также громоздились свёртки с прикреплёнными к ним записками: «почки», «сердце Е.В.», «печень Е.В.», «л-е правое», «л-е левое», «ливер тёщин разный». За объёмным пакетом с требухой молока тоже не обнаружилось.
       «Ерунда какая-то, — выругался мысленно Николай Андреевич, — молоко-то где? Хороша хозяйка: скатерть настлана, а на скатерти насрано!» — он повернулся лицом к тому месту, где на стене висела напечатанная на холсте большая фотография — он с женой и тёщей. — Почему молока в доме нет, бабаньки?» — На фотографии уже далеко не молодая женщина своей природной харизмой и габаритами затеняла и дочь, и зятя. Случайно или нет, но экспозицию фотографии мастер выбрал так, что тёща располагалась как бы на переднем плане, хотя и сидели все трое плечом к плечу, создавая иллюзию крепкой среднестатистической семьи. Николай Андреевич постоял-постоял напротив картины, а потом провёл пальцем по тельцу Своего и чиркнул коричневым мазком под носом тёщи, подрисовав щёточку усов. Затем, как по команде, он вытянулся по стойке «смирно», щёлкнул голыми пятками и вскинул руку в партийном приветствии: «Heil, kostbare Schwiegermutter! Гори в аду!»
       Своё снова заявило о себе и просительно всхлипнуло. «Тише, тише, хорошее моё…» — не нашедший молока Николай Андреевич вспомнил, что с незапамятных времён у них с супругой хранится банка не употреблённого детского питания. Сами дети давно вышли из грудного возраста и теперь учились в старших классах, а жестянка «Нутрилона», по природной рачительности Николая Андреевича, всё ещё покоилась в закромах, выжидая часа — вот момент и настал. Николай Андреевич ткнул пальцем в выключатель чайника, тот недовольно зашумел. Когда вода закипела, он развёл смесь в нужных пропорциях, помешивая ложечкой. Проделывать манипуляции одной рукой сноровки недоставало — позабылись прежние навыки отцовства, но получилось однородно, без комочков. Не придумав ничего лучше, Николай Андреевич набрал смесь в пятикубовый шприц и по капельке стал заливать в небольшую трещинку на тельце Своего, которую принял за ротик или чем там Своё издавало звуки. Трещинка понемногу впитывала смесь, но большая её часть всё равно выливалась наружу, чуть окрасившись коричневатыми разводами. «За маму капельку, за папу капельку, за президента, за патриарха, за министра обороны, давай, давай, не куксись!..» — увещевал Николай Андреевич. Так, постепенно, весь шприц и скормил, отчего Своё размякло и подобрело.
       В голове Николая Андреевича ночной смотритель увлечённо долбил деревянной колотушкой: «Спите беспокойно, граждане. Всё беспокойно, граждане. Спите беспокойно. Спать, сказал, что непонятно?!» В какую бы часть квартиры Николай Андреевич ни переместился, ища более или менее укромный уголок для Своего, служка неотступно шаркал следом, колотя в било: «Спите беспокойно, спите беспокойно…» Только спустя некоторое время Николай Андреевич осознал, что стук раздаётся вовсе не в его голове, а из прихожей, где уже битый час долбят в дверь — провода-то звонка он обрезал ещё с вечера. «Кто бы мог заявиться в такой неурочный час?» — Николай Андреевич посмотрел в глазок. На пороге стоял долбень — иного определения для любовника своей супруги Николай Андреевич подобрать не мог, ибо только самый недалёкий человек был способен завязать интригу с его благоверной Еленой Викторовной. Низкорослый соседушка щурил в полумраке подъезда и без того узкие монголоидные глазки и продолжал тарабанить по чём зря. Николай Андреевич походил-походил да и отворил ему. Дверь распахнул резко — она оказалась не закрыта на замок. От неожиданности долбень отшатнулся, секунду разглядывая чужое обнажённое тело в дверном проёме, но тут же стал напирать, выкрикивая в адрес хозяина квартиры грубые ругательства на экзотическом гортанном языке. В этот момент он походил на разъярённую капибару в атаке, пропускающую через свой речевой аппарат слова и фразы задом наперёд. Разобрать получалось только: «Ленин где, куда Ленин дел?» — Николаю Андреевичу сделалось смешно, отчего он расхохотался прямо в лицо долбню: «В мавзолее твой Ленин догнивает!» Очевидно, долбень понял обидный смысл сказанного буквально и сделался агрессивнее, принявшись толкать Николая Андреевича в грудь и плечи, которые прикрывала рука со свернувшимся калачиком Своим. Толкался долбень нахраписто, словно утрамбовывал кули со шмотьём в контейнер под закрытие рынка. Один сильный толчок пришёлся на трусы с притихшим существом. Угодив в мягкое и живое, долбень тут же одёрнул руку, близоруко разглядывая испачканную ладонь. Нерешительно он поднёс её к носу, что породило всего одну фразу на ломаном державном:
       — Это чтой, гавной ванает?
       — Нет, заплесневелым липовым мёдом — всё, что Дедушка Ленин завещал! — свободной рукой Николай Андреевич машинально подхватил с пола металлический совок для мусора и наотмашь резанул им долбня.
       Как по расколотой надвое тарелке, по физиономии соседа побежала ровная красная трещина, ежесекундно наливающаяся соками. Долбень прикрыл лицо руками и истошно заголосил на весь подъезд. Николай Андреевич со всей силы ударил повторно, попав ему в область виска, отчего долбень кулем осел на пол, продолжая постанывать. Совок так и остался торчать в голове противника. Николай Андреевич ухватил долбня за шкирку, как кота, и отволок вглубь прихожей, прикрыв за собой дверь на все засовы. Совок сам собой отвалился, а из глубокой раны стала толчками выходить кровь. Сосед перешёл на хрип и завалился на бок, суча ножкой. Чтобы тот не марал пол, Николай Андреевич плотно укутал голову поверженного чёрным полиэтиленовым пакетом из «К&Б», которых у него в коридоре имелось в изрядном количестве.
       Посторонний человек, несомненно, нашёл бы квартиру Николая Андреевича мрачной. И действительно, в ней царила гнетущая атмосфера и витал тяжёлый дух. Сам хозяин давно свыкся с этим и не ощущал неудобств, но в этот день отяжелевшей головой сумел-таки дойти до мысли, что неплохо иногда и проветривать жилище. Со звенящим дребезжанием он отворил почти намертво пристывшую к косяку балконную дверь и шагнул в образовавшийся прямоугольник света. В своё время Николай Андреевич проявил принципиальность и не стал стеклить балкон, за что не единожды подвергался моральной порке со стороны жены с тёщей. Доводы его, что дом, дескать, является объектом культурного наследия, и стоит ему обшить современными панелями изящный и аккуратный консольный балкон, то выглядеть конструкция будет подобно выпирающему геморрою, вздорных баб не интересовали. Они продолжали пилить и пилить Николая Андреевича, взяв в сподручные Чапу. Резали по живому, вгрызаясь в сознание и плоть визгливым трио. Балкон удалось отстоять. Вмешались обстоятельства в виде комиссии, нагрянувшей из городской административно-технической инспекции, куда, к слову, сам Николай Андреевич и пожаловался анонимно, стоило только нанятой его жёнушкой бригаде шабашников приступить к работе. Перед надзорной инстанцией супруга с тёщей спасовали, но своих взбалмошных намерений не оставили. Умерили пыл лишь на время, подспудно подозревая виновником их несбывшихся планов Николая Андреевича. Кроме пустых упрёков, предъявить тому было нечего, поэтому они, на свою беду, с ещё большим остервенением принялись по поводу и без тиранить несчастного мужика, параллельно замышляя очередную каверзу в адрес своего супруга и зятя. Николай Андреевич оказался прозорлив и смекалист, опередил их.
       Стоило Николаю Андреевичу выйти наружу, как его с ещё большей силой охватили не до конца пережитые волнения от недавних событий. Потемнело в глазах и зашатало, уши наполнились гудящим набатом. Выброшенной на берег рыбой он принялся жадно хватать ртом кристаллизовавшийся от мороза воздух, ища точку опоры. Зимняя прохлада чуть остудила пыл и помогла прийти в себя, наполнив лёгкие свежестью. Морозец задорно покалывал то там, то здесь обнажённое тело Николая Андреевича. Ветерок колыхал редкое поле рано поседевших волос на голове и в прочих местах. Суета оживлённого проспекта делала одинокого мужчину сопричастным к городским будням. Пагубные мысли стали сами собой потихоньку развеиваться. Примостившееся на руке Своё прибавляло уверенности и давало сил идти вперёд, испивая жизни полную чашу до дна, со всеми её горестями и радостями — как прежде, как встарь. «Эх, люди, люди, Своё не цените, так и чужого вам не жаль!»
       «Ecce Res, сие Вещь, моё Своё... — размышлял Николай Андреевич, вглядываясь в каждый разлом и изгиб коричневого тельца. — Была во мне, стала сама в себе. Жизнь даровала мне эту вещь как вне меня находящийся предмет моих чувств, но о том, какова она сама по себе, я по неопытности и скудоумию ничего не знаю: я знаю и воспринимаю её только как явление, то есть она непосредственно дана мне как представление, которое она во мне производит, воздействуя на чувства. Конечно, тело Своего существует сейчас вне меня, и это — факт. Вот оно в моих руках, беззащитное и нагое, не познанное. Но моё стало Своим лишь по моей воле, давшей ему название, означающее явление того неизвестного мне, но, тем не менее, близкого и действительного предмета. Своё, родное!..»
       Словно услышавший мысли Николая Андреевича и нашедший его размышления заслуживающими внимания, нахохлившийся голубь сонно приоткрыл глаз и уставился через мутную щёлочку на вторгшегося в его пространство человека. Птица вальяжно сместилась с насиженного места на пару-тройку шажков поближе, чем привлекла внимание Николая Андреевича не столько к себе, сколько к густо обгаженной гипсовой балюстраде балкона, на которой гнездилась всю ночь. «Ах ты, паскуда!..» — Николай Андреевич снял тапок, ступив босой ногой в снег, и метнул в голубя. Сизарь как бы нехотя уклонился с линии удара, и тапок просвистел мимо, шлёпнувшись на крышу припаркованной внизу машины. Раздался пронзительный вой охранной сигнализации, заставивший птицу заполошно вспорхнуть и зависнуть в воздухе. Николай Андреевич хотел было метнуть в него и второй, но голубь оказался не робкого десятка и, не дожидаясь прилёта тапка, сам пошёл в атаку, почему-то метя прицельно в Своё. Стремительно поднимался вверх и камнем пикировал то с одного фланга, то с другого, пытаясь зайти в тыл. «Вот ты, крыса пернатая, — ругался Николай Андреевич, отмахиваясь шлёпанцем от назойливой птицы и прикрывая от его когтей и клюва Своё, — пшёл прочь, стервятник!» — Настырный птиц всё не унимался, обдавая человека холодным опахалом, норовя клюнуть побольнее. И только ему удалось подлететь и отщипнуть небольшой кусочек от тельца крохи, как Николай Андреевич изловчился и накрыл сизую макушку голубя хлёстким ударом. Дезориентированный, тот рухнул к ногам. Николай Андреевич тут же принялся его нещадно топтать. Белоснежный сугроб на балконе мигом превратился в красный фреш из перьев и кишок. «Курлык, бл*дь!» — подытожил исход битвы Николай Андреевич, казавшийся теперь самому себе воистину венцом природы и её хозяином.
       Только довершив расправу, Николай Андреевич обратил внимание на то состояние, в котором теперь находился драгоценный кулёк: «Да ты замёрзло, смотрю?!» — Своё действительно холодело на глазах, становясь безжизненным. Хищно клюнутое в бок ворогом, лежало подветренное и без былого задорного румянца. Истекало соками, а ко всему прочему, ещё и обделалось от страха. По-бабьи поохивая, суетливой походкой Николай Андреевич посеменил в ванную комнату, где включил тёплую воду в раковине, предварительно заткнув слив скомканным носком. Лишь только уровень воды стал достаточным для того, чтобы подмыть младенца, Николай Андреевич бережно вытряхнул Своё из трусов прямо в купель. Вопреки законам физики и расхожей народной мудрости, оно бултыхнулось и маленькой субмариной стремительно ушло под воду, пустив струйку пузыриков. «Утонуло… Должно быть, груз грехов на дно тянет», — недоуменно рассудил Николай Андреевич, но тут же спохватился, подчерпнул рукой со дна порозовевшее, успевшее распасться надвое тельце и укутал в первое попавшееся полотенце. Пока упелёнывал Своё, заново вдохнул в него жизнь, слепив обе части воедино: «Целостная Вещь должна быть целостна во всём!» С сожалением он вспомнил, как в детстве, после оправления надобностей, любил приговаривать прибаутку: «Бзднуть и пёрнуть, да за верёвочку дёрнуть: плыви, говно, до синего моря!» — и устыдился того, сколько драгоценных молекул за прожитые годы он так растворил попусту в Мировом океане: «Не счесть! А ведь мог бы и в люди вывести. Депутатствовали бы, допустим, сейчас в каком-нибудь законодательном органе, или судьбы людские вершили в судебной коллегии, а то и, глядишь, председательствовали!..»
       Независимо от водных процедур и проявленной заботы, Своё по-прежнему пробивало болезненной дрожью. «Эх я, растяпа!» — Николай Андреевич хлопнул себя по лбу и метнулся к лежанке Чапы. Он резко выдернул подстилку из-под не понимающей сути происходящего псинки и вернулся на кухню, примостив её рядом с радиатором отопления. «Вот тут полежишь, вскорости согреешься», — он бережно вывалил Своё из липкого, успевшего пропитаться соками полотенца и заботливо прикрыл сверху куклой-грелкой для заварника. «Ну и вонючка же ты у меня, говна-пирога!..» — мысленно отметил Николай Андреевич, поправляя грелку так, чтобы оставалась узкая щёлка для притока кислорода. Всё это время Чапа не решался заходить на кухню, а мстительно наблюдал за хозяином из тёмной глубины коридора, недовольно порыкивая.
       «Что-то нужно с тобой делать, а что — ума не приложу, — ходил из угла в угол Николай Андреевич. — Не можешь же ты у меня квартироваться без хотя бы временной регистрации. Или, может, прописать тебя на постоянное жительство? Так на это требуется согласие всех собственников жилья, а у нас с Еленой Викторовной поровну доли на квартиру, — он театрально развёл руками в стороны, — посоветоваться нужно с Еленой Викторовной. Как же без неё?» — Николай Андреевич снова распахнул холодильник и спросил так, словно кто-то в нём сидел и ожидал вопроса: «Елена Викторовна, драгоценная супруга, не пропишем ли моё Своё на нашей жилплощади? У мамы возражений не имеется?» — не дожидаясь ответа, сам себе и констатировал: «Нет возражений, принято единогласно! Решённое дельце. Сей же час в паспортный стол отправимся, прописку оформлять. Там такие же, как и ты, — люди, вникнут в проблему, помогут. Да и в военкомат нужно заглянуть, на воинский учёт тебя поставить, а то в армии, как обычно, собственного-то дерьма не хватает! Глядишь, начнётся война, слепят из тебя снаряд для тридцатки и по врагу: бабах! Трубка — пятнадцать, прицел — сто двадцать…»
       Пока гонял в голове беспокойные мысли о героическом будущем Своего, собирался и возился в спальне с непослушной молнией на ширинке, на кухне шла негромкая возня: цокотали коготки по линолеуму, урчал Чапа и что-то влажно хлюпало. Вернувшись на кухню, Николай Андреевич не обнаружил Своего на прежнем месте. Вместо него на подстилке стояла кукла-грелка, а Чапа сидел рядом, да с таким хозяйским видом, будто так всё и должно быть. Пёсик чуть прикрыл удовлетворённые глазки на своей густо измазанной говном мордочке и примирительно вильнул хвостиком: поигрался — да и за щёку. От Чапы разило Своим.
       Николай Андреевич остолбенел, не улавливая причинно-следственной связи подобной трансформации. «Откуда появилась грелка? Кто притащил её от батареи и зачем накрыл ей Своё? Почему от Чапы говном пахнет?» - Внутренне одинокий, в полном недоумении он так и стоял посреди кухни, когда в дверь прихожей снова постучали. Этот раз стук был совсем другим — не истерический напор соседа, а размеренные казенные удары, от которых содрогалось всё жилище. Каждое соприкосновение кулака с дверью отзывалось в полутёмном коридоре гулким эхом.
       — Откройте, полиция! — донесся из-за двери плотный бас. — Участковый лейтенант Прохоров. На вас жалуются соседи снизу, из вашей квартиры исходит... специфический запах. Николай Андреевич, мы знаем, что вы дома, открывайте добровольно.
       Чапа на кухне мгновенно затих. Своим скудным умишкой он сообразил, что запахло жареным и юркнул под кухонный гарнитур, оставив на линолеуме лужицу.
       Николай Андреевич не испугался. Как целостная личность, он чувствовал за собой абсолютную правоту. Но пускать посторонних в дом без согласования со всеми собственниками жилья противоречило его принципам. Он плавно, стараясь не шаркать, подошел к холодильнику. Раз уж предстоял визит официальных лиц, нужно было навести порядок и подготовить «бабанек» к очной ставке.
       Он распахнул урчащий зев агрегата. Оттуда пахнуло замороженной плотью. Николай Андреевич бережно вытащил пакет, маркированный как «ливер тёщин разный», и прижал его к пульсирующему виску: «Мама, у меня о Вас мигрени!» Затем достал брикет с «сердцем Е.В.»: «От наших пересудов только аритмия, сердце моё» - его он приложил к левой части груди.
       В коридоре тем временем послышался болезненный скрежет — полиция, не став дожидаться санкций, принялась орудовать инструментами и выламывать входную дверь. Дверная коробка хрустела. Первая петля сдалась.
       — Елена Викторовна, голубушка, к нам гости, — шепнул Николай Андреевич, перекладывая брикеты на кухонный стол, как бухгалтер — пачки накладных. — Паспортный стол сам пришел, услуга на дом, единое окно. Сейчас мы всё узаконим. И Своё пропишем, и вам долю в жилплощади выделим... в чистом весе.
       Дверь прихожей со скрипом отошла в сторону. В коридор протиснулись двое: средних лет участковый и молодой сержант с ломом в руках. Они почти сразу наткнулись на пакет, в который была упакована голова соседа. Один из полицейских задел ногой совок. Тот с лязгнул с жестяным звуком. Из потревоженного пакета на пол протекла струйка крови.
       — Мать моя женщина, а твоя - мужчина... — выдохнул сержант, хватаясь за кобуру. — Андрюха, вызывай подмогу, у нас труп, возможно криминал!.. Что это за чертовщина?
       — Стоять! Руки за голову! — рявкнул участковый, доставая пистолет и продвигаясь по темному коридору в сторону бьющего из кухни прямоугольника света.
       Николай Андреевич встретил их на пороге кухни, абсолютно нагой, если не считать не симметрично приспущенных носков и шлёпанцев. В левой руке он держал лежанку Чапы, накрытую куклой-грелкой, под которой, как он думал, покоилось Своё, а на правую было небрежно наброшено кухонное полотенце. На столе, аккуратно разложенные в ряд, лежали брикеты с тёщиными и жёнеными останками.
       — Граждане начальники, вы как раз вовремя, — лучезарно улыбнулся Николай Андреевич, щелкнув пятками. — Заседание жилищной комиссии объявляю открытым. Кворум собран. Елена Викторовна и мать её — на столе, голосуют за прописку Своего. Председательствую я!
       Участковый остановился как вкопанный, тупо переводя взгляд с обледенелых брикетов на блестящие безумием глаза хозяина квартиры. Сержант позади него шумно задышал в воротник, борясь с рвотным позывом — смесь противоречивых запахов создавала в воздухе удушливую, почти осязаемую взвесь.
       — Ты... ты что сделал, ирод? — тихо спросил участковый, направляя на Николая Андреевича пистолет. — Где жена твоя? Где Антонина Петровна? Это... это они? - он указал пистолетом на брикеты.
       — Они, они! В натуральном виде и полном согласии, — отрезал Николай Андреевич, величественно поправив куклу-грелку. — Заметьте, без единого возражения. Мы решили поставить наше Своё на воинский учет. Сержант, вы как представитель вооруженных сил, примите объект!
       С этими словами Николай Андреевич резко сдернул грелку. Вместо ожидаемого коричневого рогалика на подстилке покоилась пустота. Снизу, из-под кухонного гарнитура, раздалось сытое, утробное рычание Чапы. Пёс, почувствовав внимание, высунул оттуда мордочку, на носу красовался характерный коричневый мазок. Он преданно посмотрел сначала на Николая Андреевича, затем на полицейских и тихонько тявкнул.
       Николай Андреевич замер. Лицо его пошло багровыми пятнами. В его целостной вселенной произошел тектонический сдвиг: трансформация Своего завершилась самым чудовищным образом. Оно не просто растворилось, исчезло с лежанки, как в результате фокуса, оно инкарнировалось в собаку. Самый злейший враг Своего стал носителем его священной генетической памяти.
       — Ах ты... член законодательного органа! — взвыл Николай Андреевич, бросившись ничком на пол и пытаясь достать Чапу. — Председатель коллегии ренегатов! Верни молекулы, кобель!
       — Стреляй, Андрюха, стреляй, он невменяемый, за топором полез! — закричал сержант, пятясь к выходу.
       Выстрел табельного Макарова грохнул в замкнутом пространстве кухни. Пуля ушла в потолок, выбив облако известки, которая белым саваном принялась оседать на «ливер тёщин разный» и обнаженную спину Николая Андреевича.
       В наступившей тишине, сквозь звон в ушах, Николай Андреевич, прижатый к полу ботинком участкового, вдруг отчетливо услышал, как внутри Чапы, в его маленьком, туго набитом говном собачьем желудке, кто-то тонко, просительно и абсолютно по-человечески всхлипнул: «За президента капельку... за патриарха...»
       Николай Андреевич улыбнулся в грязный линолеум, чувствуя, как на него снисходит абсолютный, кристальный покой. Своё было живо. Оно просто сменило юридический адрес.
       Пока тяжелая поступь вдавливал ухо Николая Андреевича в липкий пол, реальность окончательно потеряла жесткие контуры, превратившись в текучий, многослойный кошмар. Крик сержанта, грохот выстрела и удушливый запах пороховых газов смешались с внутренним монологом героя, открыв шлюзы для тотального галлюцинаторного прорыва. Известка, осыпавшаяся с потолка, в глазах Николая Андреевича перестала быть просто штукатуркой. Она превратилась в густой, благословенный снегопад, укрывающий бескрайнее поле Зала заседаний. Тесная кухонька раздвинулась до размеров помпезного Дворца съездов. Николай Андреевич больше не лежал на полу — он восседал на трибуне, облаченный в пурпурную ситцевую тогу.
       Перед ним, уходя рядами в бесконечную перспективу, сидели коричневые, скрюченные рогаликами существа. Это был его персональный парламент. Тысячи, миллионы расщеплённых на молекулы в Чапиной утробе Своих, сидели в депутатских креслах. Они дружно, в едином порыве, вскидывали вверх маслянистые бока в партийном приветствии.
       — Слов прэдоставляется прседателю Верховной судебно-законодательный коллегии по депортаци молекул! — провозгласил в голове Николая Андреевича гулкий, раскатистый голос недавно упокоенного соседа. Тот больше не бил в деревянное било — теперь он методично ударял судейским молотком прямо по темени героя. Бам. Бам. Каждым ударом отдаваясь в затылке.
       На трибуну, цокая коготками по мрамору, поднялся Чапа. Но это был уже не терьер. Пёс раздался в размерах, обретя монументальные габариты покойной тёщи. На его густо измазанной морде щетиной топорщились подрисованные коричневые усики. Из пасти Чапы-тёщи раздался громоподобный, казенный лай:
       — Heil, Своё! Heil, целостная вещь! Приказываю поставить Своё на довольствие! Выделить три кубика детской смеси!..
       Участковый, крутя Николаю Андреевичу руку за спиной и защелкивая холодные «браслеты», в этом видении трансформировался в верховного жреца кадастровой палаты. Он накладывал на спину героя огромную сургучную печать, навечно прописывая его в пространстве Чёрной дыры.
       — Вы арестованы за незаконный оборот липового меда и сокрытие Ленина в закромах! — хрипел жрец, но его слова доносились до Николая Андреевича задом наперед: «...Лед нинел адук, едг нинел?».
       Николай Андреевич чувствовал, как сквозь него проходят чуть уловимые энергетические импульсы. Он больше не принадлежал себе — он становился снарядом, целостным, монолитным, готовым к великому историческому выстрелу. Его укладывали в тесный, холодный патронник холодильника, где в темноте, плотно утянутые в пленку, тихо шептались бывшие члены семьи: «почки... сердце... ливер разный...» Они не винили его. Они ждали команды «Бабах!».
       — Прицел сто двадцать, трубка пятнадцать, — блаженно шептал Николай Андреевич, утыкаясь носом в побелевший от пыли линолеум, пока сержант судорожно вязал его ноги брючным ремнем. — Плыви, говно, до синего моря... Депутатствуйте, родные мои, работайте, братья...
       В этот момент Чапа под гарнитуром издал долгий, утробный звук — желудок пса, не справившийся с тяжелой ношей, шумно и терпко выпустил газы. Но для Николая Андреевича это был финальный салют. Аромат сероводорода окутал его, как облако фимиама на коронации. Своё праздновало победу, гудело в трубы, било в литавры. Оно юридически закрепилось на этой жилплощади, пустив весть о себе прямо в вечность.
       Носилки с Николаем Андреевичем грузили в карету скорой помощи с торжественностью, достойной проводов почившего генсека. Санитары в белых халатах двигались размеренно, словно почетный караул. Окружающий мир окончательно потерял всякую связь с обывательской реальностью: проспект за окном превратился в Синее море, а грохочущая неотложка — в крейсер Аврору, уходящий на взятие Зимнего.
       В тесном, пахнущем лекарствами салоне Николая Андреевича туго утянули ремнями. В его представлении это были вовсе не путы, а пулемётные ленты, перекрещивающие тельняшку его растревоженной сущности. По бокам от него выросли две монументальные фигуры.
       Два санитара — один низкорослый, с широким монголоидным лицом, другой грузный, с одышкой — казались Николаю Андреевичу революционными матросами, прибывшими разогнать им же созванное учредительное собрание. Тот, что покрупнее, имел харизму матроса Железняка. Второму, широкоплечему, но ниже ростом, явно не хватало зубов, и он постоянно стыдливо прикрывал рот ладошкой, когда обращался к напарнику.
       Карета тронулась, и салон наполнился упоённым гулом. Колеса считали дорожные стыки: бабах... бабах... прицел сто двадцать...
       Матросы заговорили. Их речевые аппараты пропускали смыслы через гортанные фильтры, выдавая директивы задом наперёд.
       — «...меди ко куро в, ендараж лохоп» («Похолодал, хороняка, окочурился медленно...»), — глухо произнес матрос Железняк, проверяя зрачки Николая Андреевича.
       — «...лылук ухеп сук, ендерук» («Курендух, сук кухеп кулык...»), — преданно отозвался беззубый санитар, подтягивая фиксирующие ремни на ногах «пациента».
       Николай Андреевич согласно кивал головой, насколько позволял кожаный подголовник. Революционная новоязь была ему предельно понятна — именно так общались между собой истинные, не познанные до конца Вещи в себе. Каждая фраза, пущенная задом наперед, казалась ему незыблемым революционным законом, защищающим от досужих толков контрреволюционно настроенных обывателей.
       Когда двери машины распахнулись, в глаза Николаю Андреевичу ударил кристаллизованный свет. Его везли по коридору областной психиатрической больницы. Но на вывеске над приемным покоем Николай Андреевич отчетливо прочитал: «Законодательный орган. Судебная коллегия по прописке Своего».
       Вдоль стен, вытянувшись по стойке «смирно», стояли другие сотрудники в белых халатах. Николай Андреевич, чувствуя себя целостной личностью и венцом природы, величественно оглядывал собрание.
       Его доставили в надзорную палату и аккуратно переложили на клеёнчатую кушетку — его новое супружеское ложе, свободное от назойливых детей и бывших жен. Матрос Железняк наклонился над ним, держа в руке пятикубовый шприц с успокоительным, и ласково, но гортанно пробасил прямо в ухо:
       — «...икскук ен, йавад, йавад, укьлепак упап аз, укьлепак умам аз...» («За маму капельку, за папу капельку, давай, давай, не куксись...»).
       Николай Андреевич просиял. Он покорно подставил плечо под укол, чувствуя, как по венам разливается блаженный, теплый Нутрилон. Его внутренняя трещинка впитывала смесь, размягчая остатки сознания. Ночной смотритель в его голове в последний раз лениво стукнул колотушкой: «Спите беспокойно, граждане. Заседание закрыто. Караул устал».
       Засыпая, Николай Андреевич посмотрел на забранное решеткой окно, за которым кружил настырный голубь. Своё было в безопасности. Парламент разогнан. Молекулы вышли в люди.

 ЭПИЛОГ               
                Начальнику Отдела полиции № 4 УМВД России
                по г. Нижнему Новгороду
                полковнику полиции Савченко В.П.
               
                РАПОРТ
       Докладываю Вам, что «23» февраля 2026 года в 09 часов 15 минут в дежурную часть ОП № 3 поступило телефонное обращение от жильцов многоквартирного дома № 22 по ул. Страж революции (КУСП № 48921). Заявители сообщали о стойком специфическом запахе гниения, исходящем из указанного жилого помещения.
       В 09 часов 35 минут мною, участковым уполномоченным полиции ОП № 4 лейтенантом полиции Прохоровым А. М., совместно с полицейским-водителем сержантом полиции Козловым А. В., был осуществлён выезд по вышеуказанному адресу для проверки поступившей информации.
       По прибытии на место на стук в дверь и устные требования открыть жилое помещение находящийся внутри гражданин не реагировал. На основании ст. 15 Федерального закона «О полиции», в связи с угрозой жизни и здоровью граждан, а также явными признаками совершения преступления, было принято решение о вскрытии входной двери с применением слесарного инструмента.
       В ходе осмотра прихожей квартиры № 18 на полу был обнаружен труп неизвестного мужчины (впоследствии опознан как гражданин К., проживающий в соседней квартире) с признаками насильственной смерти, а именно: с открытой черепно-мозговой травмой и колото-резаными ранами в области виска. Голова трупа была плотно обмотана полиэтиленовым пакетом с логотипом торговой сети «К&Б». Рядом с телом обнаружено орудие преступления — окровавленный металлический совок для мусора.
       При дальнейшем осмотре помещения, на кухне был застигнут хозяин квартиры — гражданин Голованов Николай Андреевич, 1974 года рождения, находившийся в состоянии острого психического расстройства (сочетал абсолютное отсутствие одежды с неадекватным речевым поведением, выкрикивал лозунги политического характера, требовал «вернуть молекулы» и «принять объект на воинский учёт»).
       На кухонном столе гражданина Голованова Н. А. были обнаружены и изъяты многочисленные полимерные брикеты с замороженными фрагментами человеческих тел. К брикетам были прикреплены рукописные записки с текстом: «почки», «сердце Е.В.», «печень Е.В.», «ливер тёщин разный». На стене кухни зафиксирована семейная фотография с признаками осквернения (под носом одной из изображённых женщин веществом бурого цвета дорисован элемент, напоминающий усы).
       При попытке задержания гражданин Голованов Н. А. оказал активное сопротивление, совершил нападение на сотрудников полиции, бросившись на пол в направлении кухонного гарнитура с целью завладения неустановленным предметом (в ходе последующего осмотра под гарнитуром была обнаружена собака породы йоркширский терьер со следами бурого вещества на морде).
       В соответствии со ст. 23 Федерального закона «О полиции», для пресечения противоправных действий и задержания лица, совершившего тяжкое преступление, мною было применено табельное оружие (пистолет Макарова) — произведён один предупредительный выстрел в преграду (потолок). Пострадавших от выстрела нет.
       В 09 часов 55 минут гражданин Голованов Н. А. был обездвижен и задержан. На место вызвана следственно-оперативная группа (СОГ) во главе со следователем СК, а также бригада Специализированной психиатрической скорой помощи. Гражданин Голованов Н. А. госпитализирован в Областную психиатрическую больницу в сопровождении конвоя.

Приложение:
1. Протокол осмотра места происшествия на 5 л.
2. Рапорт о применении табельного оружия на 1 л.
Участковый уполномоченный ОП № 4
лейтенант полиции
(подпись) / Прохоров А. М.