Бессмертный барак

   Как-то, во время путешествия по казённой надобности (о которой распространяться не стану, ибо всякая казённая надобность тем и отличается, что не столько объясняется, сколько исполняется), довелось мне заночевать в придорожной гостинице города Столбово.
   Дело было зимою, темнело рано, а одиночество, как известно, в такие часы принимает вид особенно настойчивый. Не желая оставаться с ним наедине, я спустился в буфет, где надеялся найти хотя бы разговор, если уж не утешение.
Там ко мне подсел старичок — вида самого благообразного, хотя и несколько изношенного, как это случается с людьми, долго бывшими в употреблении у просвещения. Одет он был бедно, но с аккуратностью, свидетельствующей не о достатке, а о привычке к порядку.
   Разговорились. Оказалось, что прежде он служил учителем истории в местной гимназии — следовательно, человеком был не только читающим, но и склонным всё прочитанное приводить в стройную последовательность.
   Я угостил его чаем и пирогом с яблоками; он же, приняв угощение с тем достоинством, которое не допускает ни излишней благодарности, ни неблагодарности вовсе, отплатил мне рассказом о своём городе.
Рассказ этот, начавшись весьма обыкновенно, вскоре принял такой оборот, что я, признаться, не раз ловил себя на желании его прервать — не от скуки, а от некоторого внутреннего беспокойства.

История

   История города Столбово, по словам моего собеседника, разделяется самым естественным образом на два времени: до Дуболома первого — и после него.
Всё, что было прежде, он знал смутно и говорил о том неохотно, как о чём-то неокончательном. Зато последующее излагал с такой точностью, будто не только помнил, но и участвовал.
   Дуболом первый, вступив на должность столбоначальника, прежде всего опечалился бедственным положением жителей и, не откладывая, решил это положение исправить — причём раз и навсегда.
   Для сего была учреждена Фабрика.
Фабрика эта была устроена с размахом и производила всё: от предметов первой необходимости до предметов, без которых, казалось бы, можно обойтись, но которые, раз уж существуют, становятся необходимыми.
   Вслед за Фабрикой построили барак — длинный, вместительный, рассчитанный на всех и потому лишённый излишков.

Устройство жизни

   Жизнь в бараке, разумеется, не была оставлена на произвол.
Детей учили, взрослых снабжали, стариков не забывали; пайки выдавались, порядок поддерживался. Словом, всё было устроено так, чтобы человек ни в чём не нуждался — кроме, разве что, самого себя.
   Для просвещения учреждены были лектории, где жителям разъясняли, что происходит в городе, что за его пределами, и как надлежит к этому относиться.
Вольнодумство, как занятие не только бесполезное, но и затруднительное в применении, было запрещено; порка же, напротив, разрешена — как средство наглядное, доступное и потому весьма убедительное.

Равенство

   Дуболом второй, человек, как видно, склонный к завершённости, обнаружил среди жителей неравенство.
   Различие это показалось ему недопустимым, и он постановил его устранить.
Для этого первым делом была учинена ротация жилья: каждый год семьи переселялись в другую комнату.
   Таким образом, никто не успевал ни обжиться, ни привязаться — а следовательно, и различия исчезали сами собою.
   Вскоре комнаты стали столь похожи одна на другую, что различить их можно было разве что по случайным следам — пятну на стене или царапине на полу, — да и то ненадолго.
   Дабы не было различия и по убранству комнат – беда будет, если у кого мебель или какая иная утварь будет сильно отличаться от других в лучшую или худшую сторону – фабрике приказали выпускать каждой мебели по одному виду. Так что порою при переезде из комнаты в комнату мебель совсем не трогали – ибо смысла в этом не видели.
   Такое состояние и признали полным равенством.

Общественная повинность

   Чтобы равенство не оставалось отвлечённым, на всех возложили общественную повинность.
   Один год человек наблюдал за соседями, другой — читал лекции, третий — следил за порядком, четвёртый — наказывал.
   Через год всё менялось.
   Таким образом, каждый имел возможность побыть и обвиняемым, и обвинителем, и судьёй.
   И, что примечательно, никто не оставался в обиде — потому что не успевал запомнить, за что.

Питание и новости

   Дуболом второй позаботился и о питании: по утрам к бараку стали привозить молоко, и жители, заслышав протяжный крик, выходили с бидонами и талонами — в порядке и без лишнего шума.
   Дуболом третий, человек, склонный к нововведениям, заменил молоко разливное на молоко в бутылках, а также повелел установить в комнатах телевизоры и обязал жителей ежедневно смотреть новости.
   После чего, в порядке той же общественной повинности, назначенные на данный год инспекторы проверяли — правильно ли эти новости поняты.

О мышлении

— А если мнения по какому-либо вопросу разойдутся? — спросил я.
   Старичок посмотрел на меня внимательно — не строго, но с некоторым участием.
— Не разойдутся, — сказал он.
— Но как же…
— Очень просто. Если бы они расходились, пришлось бы решать, какое из них верное. А это затруднительно.
   Он помолчал и добавил:
— Да и небезопасно.

О культуре

   На мой вопрос о книгах и музыке он ответил, что на Фабрике имеются особые цеха: для сочинения книг, составления музыки и производства фильмов.
   Результаты обсуждаются в лекториях, где и определяется — хороши они или нет.
— А если кто-то думает иначе?
— Тогда, — сказал он, — ему объясняют, что он неправ.

Обои и обновления

   Дуболом четвёртый, посетив барак, нашёл его однообразным и велел переклеить обои.
   Обоев привезли аж четыре вида, что поначалу произвело на жителей впечатление весьма тревожное. Как выбирать? Неужто самим?
   Кто брал наугад, кто детям несмышлёным поручал. На случай, если вдруг потом выяснится, что неправильный был – какой с ребёнка спрос?
   По окончанию мероприятия привычное равновесие восстановилось.
Тот же Дуболом велел облицевать барак фанерой и покрасить её в разные цвета, отчего здание стало казаться наряднее, хотя, по существу, не изменилось.

Ремонт

   Последующие правители занимались преимущественно ремонтом: латали стены, выпрямляли подпорками накренившиеся углы, настилали новые доски поверх старых.
Пространство вокруг барака заасфальтировали, над уборными устроили козырьки.
   Всё это придавало строению вид ухоженный, хотя и несколько утомлённый.

О мире вне барака

   К тому времени мысль о жизни вне барака воспринималась как нечто умозрительное — вроде рассуждений о дальних планетах.
   Некоторые, правда, допускали, что в иных местах может быть устроено иначе, но проверять этого не стремились.
   В бараке всё было на месте: пища, крыша, порядок и уверенность, что за тебя, в случае надобности, заступятся.

О сочинениях
   
   Любопытно, что по школьным сочинениям невозможно было определить, при каком именно Дуболоме они написаны.
   Между двумя одинаковыми рассуждениями на тему «За что я люблю наш барак» могли лежать десятки лет.
   Лишь по случайным подробностям — моде или обороту речи — можно было приблизительно угадать время.

Встреча с бараком

   Выйдя с моим собеседником к бараку, я увидел длинное строение, которое производило впечатление не столько дома, сколько состояния.
   Крыша его состояла из разных материалов, стены — из разных эпох, а общий вид — из одного намерения: сохранить во что бы то ни стало.

Важный разговор

   Я спросил, почему бы не построить нового дома – просторного и благоустроенного?
— Нового? — переспросил он. — Но ведь этот уже есть.
— Он ветхий.
— Зато проверенный.
— Но тесный.
— Зато привычный.
— Но…
   Он остановил меня:
— В новом доме человек может начать жить по-новому. А это, как показывает опыт, чревато.
— Чем?
— Всем.

Объяснение

   Он говорил о «духе барака», который пропитал доски, гвозди и стены.
По его словам, именно этот дух делает людей одинаковыми, избавляя их от лишнего — от сомнений, от различий, от необходимости выбирать.
   В этом он видел не недостаток, а преимущество.

Финал

   Мы расстались. Он пошёл к бараку, я вернулся в гостиницу.
   В ту ночь я долго не мог заснуть.
   Меня поражало не столько устройство их жизни, сколько спокойствие, с каким о ней говорили.
   Постепенно мне стало казаться, что рассказ этот касается не одного города, а некоторого общего порядка вещей, при котором человек, избавленный от необходимости выбирать, незаметно избавляется и от самого себя.
И тогда я подумал — не без тревоги — что различие между их жизнью и нашей состоит, быть может, не в сущности, а лишь в степени привычки.
   С этой мыслью я и уснул.
   А проснувшись, обнаружил, что желание увидеть барак ещё раз у меня исчезло.
Что, впрочем, показалось мне самым убедительным доказательством его существования.