И по-прежнему, люблю кофе, роман, глава 56

56

В душ мы пошли вместе, потом снова кофе и опять коньяк.
За кофе, я рассказал Ирине о той рукописи, которую нашел у себя под дверью, дал посмотреть, она очень заинтересовалась и попросила почитать, я отдал и, вместе мы направились в сторону «Райского сада».
Нервотрепка последних дней, связанная с прибытием ее мамы, событиями, произошедшими со мной, с принятым, наконец-то решением требовала осмысления, но вначале отдыха и здоровый секс был в этом деле прекрасным подспорьем.
Медленно следовали мы по изогнутым аллеям и дойдя до дома Ирины она предложила зайти на минутку переодеться, сей школьный наряд, как выяснилось она надела с целью повлиять на психику мамаши, что оказалось напрасным, мамина психика, очевидно выключилась во время перемещения между мирами, по крайней мере так это выглядело и тщательно продуманный наряд не возымел никакого действия, мне кажется, кроме меня никто на него не обратил внимания. Зато я, со своей тонкой душевной организацией не только прочувствовал манящую прелесть ретро наряда, но и с большим удовольствием наполнил свои эротические действия дополнительным стимулом, красотой и чувственностью.
Пока Ирина переодевалась, она решила проделать это без моего присутствия, я раздумывал, правильно ли поступил отдав ей рукопись, попавшую ко мне странным образом, дело в том, что, когда Ирина листала трактат, заметил, как у нее дрожали руки, вряд ли эротические сцены так ее взволновали, здесь было что-то другое непонятное мне волнение.
Но, что сделано, то сделано, не отнимать же рукопись обратно. И я отложил мысли об этом в долгий ящик, на потом.
Ирине вновь удалось меня удивить, я даже подумал, что термин «удивительная девушка», как нельзя лучше ей подходит.
Она явилась свету и мне в ярко красных очень коротких шортах, оранжевом топе на узких бретелях на голое тело, римских сандалиях на ремнях, перетягивающих голени и цыганской шали, завязанной на талии сбоку.
Ярко, ничего не скажешь, я и не сказал, только «цокнул» языком. Ей понравился произведенный эффект, и мы могли продолжить путь.
В «Райский сад» мы пришли, как нельзя более вовремя. Гениальный исполнитель, как раз занимал свое место за роялем, увидев его в русском наряде, красные сафьяновые сапожки, штанишки в полоску с напуском и косоворотка, подпоясанная скрученной веревочкой, немного опешил, к чему бы, но отбросил глупую мысль и с удовольствием разглядывал его подружку, с косой, в сарафане в пол и тоже в сапожках, носки которых мелькали из-под подола. 
Поздний завтрак или ранний обед, конечно отложили на потом, заняли места и приготовились внимать. Очевидно, что сегодняшний наряд был обусловлен выбором репертуара и в течение получаса мы имели возможность наслаждаться классической русской музыкой, которую сменила не менее талантливая русская музыка середины двадцатого века.
И на этот раз мальчишечке удалось довести аудиторию до слез, мне даже подумалось, что талант этот и связанные и ним переживания эти посланы нам, здешним обитателям во искупление и очищение от той скверны которой напитаны мы все и от которой отойдем только при новом воплощении.
У меня, например, после присутствия на этих выступлениях чувство такое, как будто пережил что-то счастливое, совершил что-то великое, снял с себя груз вины, и был прощен тем, кого вольно или невольно обидел. 
Может быть руководитель этого мира таким образом проводит сеансы массовой психотерапии для определенного круга лиц, которых в означенное время на специально подобранную программу и собирают, дабы освободить разум их и подготовить к чему-то большему, о чем те и сами пока не подозревают.
И сей юнец, состоящий, по моему мнению, как минимум в ангельском чине, не может человек быть так бесконечно талантлив, послан нам дабы, услаждая и тем самым очищая души наши неземной музыкой готовить нас к новому воплощению и вселяет на том самом тонком уровне существование которого мы все ощущаем, но не можем проверить его наличие в принципе, потому как это не входит в нашу компетенцию веру в Бога и справедливость, которая, пусть потом, пусть в другом мире но будет оценена и если должно отомщена.
По окончании музыкальной части, на которой, кстати не увидел я Христофора с его нынешней пассией, опять же судя по всему и не должны были они здесь присутствовать.
 Я уже полностью уверился и смирился с существующем здесь тотальным контролем, который выглядел совершенно необременительным поскольку действия наши и поступки мы все, вполне себе искренне считали только нашими, личными решениями, и это хорошо, это умиротворяло нас, самое главное с самими собою, создавая иллюзию полной независимости.
После концерта, музыкант с подружкой, до сих пор не понимаю ее задачи, вернее так, я понимаю ее присутствие, как некий вспомогательный элемент для ее ангелоподобного возлюбленного, мне не забыть наблюдаемый мной акт их плотской любви, зачем-то показанный мне в первый же день, это не оставляет сомнения в том, что они действительно любят друг друга.
Наверное, ангелам тоже нужно кого-то любить, также, как и питаться. В продолжении сегодняшней темы на столе у парочки появились керамические горшки с какой-то снедью в русском стиле и расписные деревянные ложки, которыми, уместившись, как всегда за одиноким угловым столиком они и начали, с удовольствием орудовать, смотреть на них, как обычно было приятно. Юные и счастливые.
Не столь юные, но вполне себе счастливые, после полноценного здорового секса мы с Ириной, тоже не страдая аппетитом заглянули на тепловой стол с горшками, она соблазнилась «Почками по-русски» с картофелем, солеными огурчиками, луком и чесноком в красном соусе, а мне приглянулась глиняная плошка с «Осетриной по-монастырски», рыбой, обложенной кружочками обжаренного картофеля, запеченной с грибами в сметанном соусе.
Ей, к почкам нацедил в низкий бокал рубинового «Каберне», а себе к рыбе в бокал на высокой ножке светлого «Рейнского».
Как всегда, кухня «Сада» не подвела.
Мне не давало покоя выстраданное и наконец-то принятое решение по новому воплощению и существованию, но там я не в силах что-то изменить, все будет так, как кем-то задано.
А покуда я здесь хотелось, хотя бы, в общем не говоря о частностях понять-таки устройство мира, хотя что называть миром.
Тот свет или этот, или тот, где обитает и, наверное, будет жить вечно бабушка, а ведь есть и другие миры, еще более высокие и совершенные о которых мы, в силу ущербности своего разума даже понятия не имеем, а если, вдруг нам о них поведают, то в силу причины уже мной упомянутой ничего там не поймем, да скорее всего, просто не поверим в то, что такое может быть.
Боюсь – все что доступно моему пониманию мне сообщено прямым текстом, а также прямо и намеками втиснуто в мою глупую голову, которая никак не обретет покоя.
Как я завидую, скажем Дорогушину, который ту, прошлую, эту посмертную и, уверен следующую жизнь проживет ни в чем не сомневаясь и печалясь только по своим, сугубо мелким поводам.   
Ирина заметила мой отсутствующий вид, который невозможно было скрыть. После обеда, который усугубил волшебное влияние звуков, от коих я впадал в некую прострацию и совсем раскисал. Подозреваю, что таким «Макаром» из меня выдавливалась отрава, накопленная за годы и бережно сохраняемая в подкорке, там, куда разуму доступа нет.
Ирина тоже, была чем-то озабочена, необычно задумчива и невнимательна, что ей не свойственно.
Посмотрев друг на друга, благо мы уже научились видеть желания и понимать другого без слов, кивнули и поцеловавшись дружеским поцелуем разошлись, каждый в свою сторону.
Я направился домой, мне хотелось побывать в солнечном краю, в котором предстоит родиться и жить. Хотя, подумал, тебе еще этот солнечный рай надоест и захочешь ты Петербургской слякоти, но тут же осознал – нет, для тебя сей тропический мир и климат будет единственно родным и, как сегодня ты не помнишь, где жил, каким был и с кем общался, допустим в женском воплощении два века назад, так завтра не вспомнишь ты о том, что есть на свете город, названный именем Святого Петра и довелось тебе живать в его мерзком, но таком родном климате.