Баба Шура

Звали её Александра Константиновна, баба Шура, её первый муж был братом бабушки Варьки. Жила баба Шура в соседнем большом доме, и Варька никогда не слышала, чтобы она на кого-то кричала, ругалась, кого-то обсуждала и осуждала. В отличие от родной бабушки Варьки, та нередко выговаривала, когда Варька с братом затевали очередную шумную возню, сражались друг с другом: «У других дети, как дети, а эти чёрт знает что!» Баба Шура встретит всегда приветливо, чем-нибудь угостит, покажет новую игру, подсунет интересную книжку, расскажет анекдот. И вся она такая ласковая, добрая, уютная, чаще всего что-то вяжет, печёт, ухаживает за деревьями в саду.

Когда Варька забегала к бабе Шуре одна, та иногда доставала большую толстую книгу с блестящими застёжками: «Послушай, что здесь написано, только  родителям ничего не говори». Бабушка Шура верила в Бога, а в доме Варьки никогда не было икон, говорить о религии запрещалось. Отец и тётя Варьки были партийными, в церковь не ходили, детей не крестили, бабушка Варьки о Боге тоже не говорила. То, что читала баба Шура, Варька не очень-то понимала. Запомнила только предсказание, что придёт время, когда всё небо будет опутано паутиной, придут девицы – бесстыжие лица, и всё это будет предвещать конец света.

Сыновей у бабы Шуры было двое, старший жил далеко на Севере, работал следователем, приезжал летом в отпуск с семьёй, а младший сын постоянно сидел в тюрьмах: то украл что-то, то жестоко избил жену. Он возвращался ненадолго и опять уходил туда же. Отцы у сыновей были разные, оба умерли.

Потом сын с Севера приехал окончательно, но с матерью жить не захотел, вернее не захотела жить его жена, а он её слушался. Бабушка Шура, отдавшая  по дарственной сыновьям свою долю в доме первого мужа, попробовала отсудить себе хоть маленькую комнатку, но только окончательно восстановила сыновей против себя.

Доживала баба Шура с сыном-тюремщиком, которого уже не сажали из-за окончательно подорванного здоровья. Жили они в старом  маленьком домике, который младший сын купил, продав свою часть большого дома, значительно меньшую, чем доля старшего сына. Несколько лет она лежала, не вставая, на кровати в полутёмной комнате со всегда закрытыми ставнями, ухаживала за ней пожилая соседка. Сын пил, заходил иногда к матери, небрежно плюхался на её кровать, порой прямо ей на ноги, говорил грубости. Второй сын не появлялся, внуки тоже. Внуки у бабы Шуры были только от старшего сына, у младшего детей не было. Варька, уже учившаяся в институте в другом городе, изредка забегала в свои приезды, разговаривала с бабушкой Шурой, та отвечала, как всегда, спокойно и мудро.

Хоронил бабу Шуру старший сын, младший был в очередном запое.  Сын опутал колючей проволокой скромный холмик, как будто мать могла оттуда убежать, и ни разу больше там не появился. Убрала проволоку и поставила кем-то выброшенный памятник тётя Варьки. Младший сын разок пришёл, поплакал пьяными слезами.

Вот и всё. Ответа на вопрос, почему так сложилась жизнь бабы Шуры, и кем она была больше – святой или грешницей, Варьке, а теперь уже Варваре Ивановне, не найти.

Дом бабушки Шуры, из-за которого  было столько споров, стоит пустой, заброшенный, никому не нужный. А дома Варвары Ивановны вообще больше нет, его уничтожил оползень.