День в дыму

      Не успел я в тот раз открыть тетрадь и начать записывать очередной набросок главы или стихотворения, потому как телефонный звонок ловко опередил меня, и пришлось свернуть бумаги, сложив их в стол по привычке. Звонил Рома – начальник сектора грузовой станции. Его я не видел ни разу в жизни, теперь, надеюсь, уже и не придется, так как возвращаться в то место больше не хочется. Люди там не мирные, не совестливые, не милосердные. Чего ждать от начальника, который большую часть своей жизни провел в подобном окружении: трудно подобрать слово, чтобы обозначить то окружение, лихое, бранное. Довелось мне побыть целый день в таком месте.
- Сегодня сможешь подъехать на работу? – спросил Рома, - нужен еще один человек, ты, кажется, хотел подзаработать?
- Могу, - ответил я, сокрушившись, что не получится остаться дома, а придется пробыть на улице, на железнодорожных путях, - в ближайшее время подъеду.
- Оплата, как и договаривались, - сказал Рома и сбросил.
Я привык и в плохом находить хорошее. Если позвали на работу, значит, вечером будут деньги. Конечно, Рома предлагал копейки, но и такие деньги на дороге не валяются. К тому же есть хочется каждый день, а от своей писанины я не получил ничего, кроме кип бумаги в столе, которые росли и росли, перегружая тумбы и полки в шкафах. Я не стал расстраиваться, что придется ехать на станцию. Только сегодня поработать, а потом все наладится, и жизнь станет хороша. Я заторопился, перекусил на скорую руку и поспешил на остановку, оттуда прямиком до станции. Там работа – нужно только разгружать вагон. Я уже думал, что это будут легкие деньги, но пребывание там расставило всё по своим местам, мои мысли на счет такой работы.
Итак, я поехал на станцию. Это было раннее утро. Осень подходила к концу, октябрь уже завершался, но снега еще не было, зато день заметно сократился. Тогда я подумал, что часам к пяти вернусь домой, в это время день еще не кончался, и силы оставались на вечер. Только сегодня и весь вечер мой – думал я находясь в автобусе. С этими мыслями я доехал до нужного места и поспешил на станцию. На улице было прохладно, влажно. Чувствовалось приближение зимы. Через несколько минут я добрался до места работы, оно располагалось на железнодорожном перешейке, вроде в тупике, но железная дорога виднелась дальше и не заканчивалась только здесь, куда пребывали вагоны.
- От Романа пришел? – окрикнули меня со стороны.
Я повернулся к полноватому парню, он стоял у гаража возле машины и по видимому встречал каждого, кто приходил сюда. Он был достаточно молод, чуть старше меня. Может быть, приходился Роме сыном, братом или еще кем-то.
- От него, - ответил я, - он позвонил мне утром и сказал, что нужен человек на разгрузку.
Я услышал, что голос мой дрожит, я заволновался. Сам не знаю отчего. Я всегда волновался перед тем, чего я не знаю. В меня закрадывались страшные мысли, приводящие меня в ужас. Этот страх перед чем-то новым, неизвестным оставался со мной с детства и сейчас, я взрослый парень, и страх как у беззащитного ребенка. Я взял себя в руки и попытался успокоиться. Предстояло работать и увидеть новых людей, совсем иное окружение.
- Пошли, - сказал незнакомец, - я провожу тебя к месту работы. Меня зовут Илья, если понадобится, то обращайся.
Илья провел меня к вагонам. Мы подошли и увидел огромной товарный железнодорожный вагон, заложенный до потолка ящиками, коробками, фанерой и всякой прочей чепухой. Вагон был выкрашен в грязно- зеленый цвет и внушал какую-то непреодолимую тяжесть. Кто ни разу не видел такую махину вблизи, то может усомниться в том, насколько она огромна. Это целый дом, квартира, пусть маленькая, но с высоченными потолками. Вагон заложен до самого верха и что-то вытащить из него, на первый взгляд, не представлялось возможным.
- Вот привел тебе еще одного, первый раз, - крикнул Илья мужику, который стоял на лестнице перед полным вагоном. Мужик высокий, широк, с сигаретой во рту, с небритым мятым лицом и как полагается с похмелья налившимися кровью глазами. Он кинул на меня небрежный взгляд и тут же отвернулся.
- Где вы таких берете? – прорычал он с лестницы и выматерился.
- Других нет, - ответил Илья, - остальное объяснят они, - тихо добавил он, обращаясь уже ко мне и удалился.
Признаться, я тогда испугался. Мужик с лестницы внушал страх. Я пока совсем не понимал, что должен делать и ждал указаний. Я обратил внимание на двух мужчин, стоявших рядом со мной, закинув головы вверх. Они, наверное, ждали, пока сверху на руки посыпаются коробки. Один из них был высокий, сухой, с темной головой и лицом. Глаза маленькие, влитые в тонкие кости лба и черепа. Этот был молчаливый, спокойный, не повышающий голос и часто смотревший в мою сторону человек. Второй мужчина был маленького роста, среднего телосложения: не толстый и не тощий. Он был в возрасте, выглядел старше напарника, а мне и вовсе годился в деды. Мелкие черты лица, толстые скулы и обвисшие щеки, он был похож на иностранца. Он тоже молчал, но иногда что-то бормотал, потирал ладони и бранился. Я же ждал, что мне будут что-то объяснять и говорить, но мужики молчали, а я ждал в стороне.
- Тащи поддон, - крикнул с лестницы,- чего встал? Сейчас будете принимать.
Я взял деревянный поддон, поднес его к вагону и бросил на землю. Сверху стали сбрасывать деревяшки, фанеру, картон. Я и двое мужиков должны были складывать этот мусор на поддон. Когда образовалась куча, то подъехала грузовая машина, то нам велели залезать в контейнер и разгружать коробки в фуру.
- Как я могу обращаться к вам? – спросил я у высокого.
- Серега, - ответил он, - вижу, что ты совсем еще юный, сколько тебе лет?
- Двадцать один, - сказал я, взявшись за коробку.
- Молодой еще. Что же заставило тебя появиться здесь?
- Деньги еще никому не мешали.
- Платили бы здесь деньги, тысяча рублей разве деньги? Хлеба с маслом купить.
- И то не говори, - подключился мужичок-иностранец, - у меня дочь, ей двадцать пять, за тысячу рублей ни за что не пошла бы. А нам приходится. Наверное, на заслужили больше, - говорил мужичок с легким акцентом. – Меня Гришка зовут, стало быть, сегодня напарники до конца дня.
- До которого часа? – спросил я.
- Самое маленькое до восьми работать, - ответил он, - уже день закончится.
- Так один же вагон, - сказал я недоумевая.
- Их здесь три, - заметил Серега, сплевывая на пол. – Обычно те, кто разгружают вперед, потом идут помогать остальным. Одним вагоном здесь не обойтись. Помню летом, уже ближе к вечеру пришел вагон с картошкой, так часов до одиннадцати разгружали его, будь он неладен. Здесь часто бывают такие неожиданности.
Я, конечно, предполагал, что работы будет много, но не до такой же степени, не до восьми и не до одиннадцати. Таская коробки, я вдруг подумал о том, как же здесь мужики работают? Ненормированно, без социальной защиты, без оформления. Да при том, что работа физически тяжелая. Без медицинского осмотра, без подготовки можно и мышц с суставами лишиться. Я не ставлю под сомнения то, что кто работает в кабинете, сидя на кресле, ничего не делает и что его труд ничего не стоит. Ни в коем случае, они также работают, устают, им приходится думать, включать голову, они большие трудяги, никто не умаляет их труд. Но как же мы? Мне было тяжело, физически и морально, и Сереге с Гришкой тоже не сладко, просто они молчали, другого выбора нет, да и привычка. Только сейчас, стоя в сыром вагоне, среди куч коробок и ящиков, я вдруг подумал, как некоторым мужикам приходится жить и работать. Где-то далеко послышался чей-то крик, кто-то проорал что-то невнятное и снова та же работа. И так для кого-то каждый день. Вот серые коробы с печеньем, макаронами, конфетами. Вот упаковки с бумагой, пачки с книгами, посылки, мешки с сахаром. Изо дня в день подобный товар. Мне почему-то стало интересно, что происходит там, за вагонами, за станцией, за забором? Там сейчас жизнь, где-то счастье, где-то печаль, но так или иначе там лучше, чем здесь. Так думалось мне, перекладывая коробки из вагона в машины.
- Что нос повесил? – спросил Серега, заметив, что я не с ним, не в работе.
- Вы проницательный, - заметил я, улыбнувшись, - задумался о том, что творится на улице.
- Смотри, дальше, бумага и сахар, - сказал Серега, не слушая мои слова и закуривая сигарету, - сейчас подъедет другая машина. Здесь нет ничего сложного, закладываем машину мешками и всё. Приемщик наш, Валерой зовут, не обращай внимания. Тупой, к тому же контуженный что ли. Вечно орет, недовольный. Харизма такая что ли. Будет наезжать – махни рукой, просто пропускай мимо ушей.
Сколько времени мы разгружали сахар и прочие мешки, столько этот Валера поторапливал нас, говорил, что медленно и что надо скорей. В мою сторону откровенной злобы не было, но я никогда не забуду его угрюмое, бездушное лицо, желтые зубы и заросшие щеки. Он как-то рявкнул на меня, что я неправильно комплектую, укладываю и мне пришлось соображать наскоро, но результатов особых все равно не дало. В итоге такими темпами половина вагона была разгружена. Я уже чувствовал, как ноют руки, ноги, спина. В ту минуту меня и Серегу пустили на обед. Мы вылезли из железных стен вагона и отправились в подсобку, чтобы перекусить. По всей территории станции раздавался шум работающих двигателей грузовых машин, паданье коробок и мешков на землю, перекликание мужиков между собой подобно тому, как огрызаются собаки друг с другом из-за найденной на свалке кости.
В подсобке я и Серега сели обедать. Он ел что-то из пластмассовой чашки, вроде гуляша или мешанины из картошки с мясом. У меня был только кусок пирога с рыбой. Пирог показался мне вкусным, и я не успел насладиться его ароматом, кроме него у меня не было с собой еды.
- Вы давно здесь работаете? – спросил я, чтобы поддержать беседу. Серега показался мне мирным мужиком, и я был не против с ним поговорить.
- Несколько месяцев, - ответил он, - но до этого тоже работал грузчиком, на муке. Можно считать, что большую часть своих сил истратил. Благо, что пока здоровье позволяет работать, а что потом делать – не знаю. Посуди сам: как живут здешние мужики? С утра до вечера проклятая разгрузка вагонов, бесконечные коробки, мешки, посылки. За целый день так напахаешься, что к вечеру уже нет сил добраться до дома, если он, конечно, есть. Ведь некоторые, я не удивлюсь, без места жительства работают. Так вот, после этой работы полученные деньги складывают и без памяти пьют здесь же, на станции, до следующего рабочего дня. Разве это жизнь? Просто существование в спиртовой среде.
- А я уже устал, - вдруг сказал я, - боюсь, что до вечера не доработаю. Думаю сейчас уйти.
- Не уходи, - произнес Серега, перестав жевать, - тогда нам с Гришкой совсем туго будет, двое на один вагон. Сегодня доработай и не приходи больше. Не для тебя такая работа, мужичок.
Я кивнул. Тогда я подумал, что во мне сейчас нуждаются, и отказаться было против моей совести. Серега попросил, и я не оставил его в тот день. Я остался работать до конца дня.
- Доработаем уже, - заметил Серега, - скоро закончим.
Прошел обед, снова началась разгрузка. День оказался коротким. Солнце уже пряталось за серые осенние тучи, пробрасывал мелкий снег. Тогда стала наступать зима. В воздухе чувствовался легкий запах горелого дерева и картона, это будто бы был запах приближающихся холодов.
Перед станцией, за железной дорогой я обратил внимание на высокий жилой дом. Я разгружал бумагу и мешки и мой взгляд в это время постоянно падал на окна этого дома. Вот постепенно в окнах зажигается свет. Я наблюдал, как появляются желтые тусклые огоньки и тут же успевал работать. Там, далеко, в доме дети, их мамы. Они так беззаботны, им хорошо и уютно вместе. Они не думают, что происходит на улице, не догадываются, может быть, что напротив них работают люди, там, на путях, им тяжело. А дома хорошо, горит свет, дети счастливы и родители тоже. Я, склоняясь над мешками и закидывая их в машину, вдруг вспомнил себя, когда и я был такой же беззаботный, дома, в уюте. И я не думал тогда, что где-то напротив нас также есть люди, которые смотрят нам в окна и вспоминают свой дом, свое было время. Так оно быстро летит, нужно только успевать проживать момент и ценить каждый день.
Когда я опомнился от этих мыслей, то вагоны стояли уже пустые. Кто-то из начальников еще орал, что нужно закрывать их и выносить мусор на костер. Но это были уже пустяки по сравнению с днем. Мусорные баки были подожжены, и территория заполнилась едким дымом горящего картона. И я не различал уже, то ли дым щипал глаза от гари, то ли от прожитого дня работы глаза сами слезились с усталости. Я постарался как можно скорее покинуть станцию и выбраться из ее вонючего дыма. Уже совсем смеркалось, мне было пора в свой дом, навстречу любимой жизни и будущему дню. Выйдя за ворота, я еще на секунду обернулся, посмотрел на дымящуюся станцию и подумал: а как же Серега, там, в дыму? Пройдет ли сквозь дым? Выйдет ли за ворота?