Приключения Вялощекина

Из повести Баалат


- Теперь, - сказала Баалат, - идем. - С этими словами крыса потянула Вялощекина за липкую от волнения лапку к краю папирусной фелюги.
Драматург, забравшись на борт лодки, остановился и посмотрел на черную воду под собою.
- Не бойся, - сказала Баалат. - Мы пойдем над водой. Надо только сосредоточиться и ни в коем случае не смотреть вниз.
- Как? - не понял Вялощекин. - Я же упаду, голубушка моя дорогая.
- Ты когда-нибудь летал во сне? - спросила Баалат.
- Вроде летал, - неуверенно ответил Вялощекин. - Давно. В детстве. Сначала в семь лет. Потом в десять. И совсем немного в тринадцать, когда ангиной болел. Мерзкая штука. Температура тела поднимается до сорока и, как бы свой конец начинаешь чувствовать. Тебя вроде куда-то всасывает и несет, переламывая кости и все такое на свете…Потом ка а-а к бросит вниз.
Вялощекин замолчал, удивляясь своему красноречию.
- Вспомни еще раз это состояние, - сказала Баалат. - Вспомнил?
- Не так быстро, мамочка моя! – взмолился Вялощекин.
- Хорошо. Я подожду. Вспоминай.
Они пару минут молчали, пока драматург не сказал:
- Вспомнил. – Помолчал. – Почти вспомнил. Но я неуверен.
- Ты просто трусишь для начала. – Баалат понимала его состояние. Она бы и не торопила, но время шло быстро и надо было спешить. - Теперь давай! - Баалат толкнула Вялощекина за борт, сверкнув синими с молоком глазами.
Сначала под тяжестью собственного тела Вялощекин скользнул вниз к вонючей нильской воде, но у самой поверхности реки его подхватила какая-то сила и понесла вверх все выше и выше.
Вот они уже парой летели над рекой. Баалат - чуть впереди, вытянув лапы в стороны, а мордочку по направлению полета - так, что ноги со стороны Нила оказались под малым острым углом, а голова со стороны неба - под большим, развернутым в сторону, противоположную направлению полета. Это, Вялощекин признался самому себе, было не очень удобно и напоминало вынос покойника ногами вперед.
Драматург следовал за Баалат на расстоянии двух-трех крысиных шагов. У края прибрежных зарослей тростника дистанция между летящими крысами в интересах большей маневренности увеличилась в три-четыре раза, и они, словно два кречета, избегая столкновения с тростником и друг с другом, резко, с одновременным набором высоты развернулись влево и вправо градусов под тридцать и, миновав пойму, оказались далеко над сушей.
Осмотревшись через некоторое время, летуны обнаружили друг дружку в постепенно светлеющем от приближения утра небе, и пошли на сближение, не изменяя общего направления полета в направлении едва заметных на востоке контуров самых древних египетских пирамид.
Над пустыней было теплее, чем над рекой, и летящие крысы согрелись в восходящих потоках воздуха, то кидавших маленькие фигурки зверьков в воздушные ямы, то возносивших их на десятки метров выше обычной траектории полета: вверх-вниз, вверх-вниз.
Колебания высоты полета заставляли сосредотачиваться и быть внимательным, чтобы не сорваться в штопор и не стать одним из камней, разбросанных по землям всех тридцати достопочтенных египетских номов .
Полет наших крыс затягивался. Раскинутые в разные стороны лапы стали уставать. Вялощекин попробовал их складывать. Но как только он прижимал лапы к тушке, так сразу терялась подъемная сила. Приходилось напрягать все силы, чтобы восстановить высоту и скорость полета.
Баалат, наблюдая за муками Вялощекина, решила использовать внутренние резервы крысиного организма. После нескольких команд, выданных корой головного мозга царицы, у обоих летящих зверьков зачесались лопатки в местах выхода быстрорастущих крыльев.
В начале процесса окрыления аэродинамические характеристики летящих крыс даже чуть-чуть ухудшились , но уже через несколько минут крылья разрослись легкими и жесткими перьями кондора и, наполнившись ветром, в несколько взмахов вознесли Баалат и Вялощекина под самые своды безразмерного египетского небосклона.
Вялощекин, поднявшись на такую высоту и плавно паря над крохотными квадратиками рисовых полей, наконец, смог отдышаться.
Высота, далеко отодвинув вниз земную поверхность и проблемы, лишь на время отстранила их, но не сделала менее значительными.
Паря над египетским царством, драматург думал, что еще никогда новоиспеченная империя Острозубов не стояла так близко к краю гибели. Основные ценности сместились и девальвировались настолько, что уже не могли считаться таковыми.
Выдавливая из цивилизации культурологические идеи, взнуздав доктрину расизма и национализма, питаясь невежеством и мракобесием, отринув общественные интересы, на гладиаторскую арену большой  политики стал пока еще стыдливо выползать биологический фактор людоедства, застенчиво прикрытый фиговым листочком популистских лозунгов.
Стало казаться, что на горизонте мировой истории забрезжили проклятые человечеством призраки: черно-красные пауки свастики и дымящие трубы крематориев. Складывалось такое впечатление, что историю в острозубовских школах совсем не преподавали.
- Кто тебе это сказал? - прямо в ушах Вялощекина прозвучал голос возмущенной Баалат. – Преподавали и еще как!
- Не верю, - не согласился удивленный драматург, глядя на летящую далеко впереди Баалат, которая, не оборачиваясь, спросила:
- Ты хотел бы мне возразить? Что ж, попробуй, мальчишка.
Драматург понимал, что вступать в спор с Баалат было неразумно, и он ничего не ответил, только сильнее заработал крыльями, чтобы не отстать от царицы, наперед читающей все его мысли…
В средней школе, в пятом классе, когда проходили Древний Египет, он почти серьезно увлекся легкой атлетикой и еще сильнее соседкой по парте – толстушкой Люсей. Если он не был на тренировках в спортзале или на стадионе, то непременно возил Люсю на папины деньги в кино или кормил мороженым на скамейке в очень уютном и зеленом скверике имени генерала Хрюкина. Голуби гадили на голову генерала, а в своей голове у Вялощекина было уютно и пусто.
В шестом классе Вялощекин увлекся генетикой и водным поло, а в седьмом – полюбил русскую литературу и английский бокс. Потом еще что-то полюбил, и на учебу у него все меньше и меньше оставалось времени.
В старших классах также не до учебы было, но расширившийся круг чтения позволил кое-что узнать из мировой и отечественной истории.
Лакуны в исторических знаниях пришлось заполнять значительно позже, когда он приспособился к написанию пьес, в которых персонажи, упражняясь в празднословии и красноречии, нет-нет, да и пытались показать свою ученость, что иногда было очень курьезно. Но публика любила легкий флирт с историей и прощала драматургу поверхностные знания законов Хаммурапи и положений родного Стоглава .
Публика авторам не прощала скуки, вялости повествования и провалов сюжета. Ей, публике, хотелось, чтобы все было как в жизни, но еще красивее, чтобы было разжевано и сжато для быстрого глотания, чтобы кайф словить и просветиться одновременно, а если повезет, то иметь все сразу: сим-сим и он раскрылся, бац-бац – и в дамки, леди и господа вы мои хорошие.
Как-то, гостя у тетки в Муроме и гуляя по старому городу, Вялощекин столкнулся с вывеской на здании детского сада «Фарт» , окруженного будущими фартовыми ребятишками с длинными соплями на озябших подбородках. Еще в том славном городе Муроме было ТОО по ремонту и эксплуатации большегрузных карьерных самосвалов с нежным именем «Алеся». Вывеска красовалась на фоне мазутных с грохающим металлом мастерских.
Для курсов белошвеек и манер хорошего тона муромские поселяне не поскупились отвести целое просторное крыло в старинном особняке Войскового казачьего юрта и нарекли их неожиданно и музыкально: «Мандолина» .
Вялощекин не удивился таким изысканным культурным веяниям муромчанок и все наблюдения аккуратно занес в блокнотик.
Иногда он как драматург угождал публике. Тогда его серые пьесы имели успех, уступающий лишь славе тараканьих бегов в Стамбуле , но не настолько, чтобы о театре забыли и сдали в аренду под дискотеку или ночной клуб для бизнесменов – трудоголиков .
Вялощекин понимал, что высокое искусство во все времена – удел «продвинутых», а мода и есть мода для тех, кому по этикету полагается тусоваться на людях от собачьих выставок до презентаций интимных дамских крылышек.
Режиссеры-авангардисты , пытаясь затащить в театр богатую публику, изобретают новую драматургию, что по мнению Вялощекина, не исключает свежего прочтения старых пьес. Так не лучше ли сразу писать как Уильям Теннесси?
С таким вопросом у него возникали проблемы. Как спросить о том, к чему твой разум еще только подбирается и будешь ли ты сам удовлетворен ответом, и что это за ответ, если сам вопрос не проклюнулся сквозь скорлупу смысла?
«Вот Теннесси знал, - думал Вялощекин, - как написать, чтобы повеяло голубым светом прощания. Он знал, на какой сучок и как надо посадить какаду, чтобы громко, поэтически и, как в жизни, несла в пьесе милую чушь. Он знал, как сердце, ставшее собственностью государства, заставить жить жизнью, отдельной от недостойного его человека, - Баалат кивнула в знак согласия. – Но то было, - сокрушался Вялощекин, - не простое, а Золотое сердце»…
Сколько они летели - долго ли, коротко ли, но рассвет еще не наступил, когда Баалат развернулась на правое крыло и с большим правым креном пошла на снижение.
Вялощекин проделал то же самое. От резкого перепада высот заломило в ушах. С потерей высоты воздушные массы теплели и становились плотней.
Место, куда Баалат и Вялощекин заходили на посадку, обычным крысиным зрением не просматривалось, и он удивился той уверенности, с которой его напарница планировала в черноту ночи.
Если бы Вялощекин обладал остротой зрения Баалат, то ему, как и ей, открылась бы в инфракрасном свете картинка, схожая с теми видами ночного пейзажа, которые наблюдаются с помощью приборов ночного видения, но гораздо подробней и красочней.
Взгляд Баалат сканировал песчаную поверхность, скалы, ребра пирамид, пальмы в оазисах , спящих стоя верблюдов . Сканировал так, что помимо внешней конфигурации предметов и живых существ в сознании смотрящей проявлялись внутренности наблюдаемых объектов, расщепленных до элементарных частиц. От этих частиц исходил не всегда приятный запах.
Молекулярные подробности иногда отвлекали Баалат от существа дела и не позволяли за мелкими деталями рассмотреть главное. Но чаще помогали: болезни материи и духа можно было диагностировать на самой ранней стадии и попытаться изменить ход событий.
Баалат любила лечить от коррозии простое железо. Но предпочитала золото серебру, серебро - бронзе, а бронзу - железу.
Баалат знала тайну золота, вобравшего в себя энергию солнца. Она с уважением относилась и к серебру. Но последнее было холодным, не грело душу, было доступнее золота, годилось лишь на украшения для особ среднего достатка и мелкие деньги.
Золото и серебро, как солнце и луна соседствовали по жизни и даже плавились в особый металл - электру .
Баалат часто изучала разные вещества на молекулярном уровне, восторгаясь красотой и стройностью кристаллических решеток. Любовалась законченной архитектурой кварца или гранита . Но при этом она не могла понять: почему минералы выстроены так инженерно строго, но не имеют души. И не оттого ли они мертвы, что так законченно – статичны. У органических веществ при всей их динамике и диалектике обменных процессов, при всей самодостаточности живой материи так гениально - непреодолимо старение, так неизбежен распад и смерть животворящих клеток.
«Если все решение в рациональности обмена веществ, - думала Баалат, - вечном обновлении жизни, тогда почему эта рациональность так неумолимо ведет высший продукт земли и неба к необратимой трансформации , то бишь к гибели на примитивно-понятийном уровне? Почему процесс рождения новых клеток непременным условием своего существования выставляет смерть старых клеточных образований? Только ли из-за конечности биологических ресурсов, необходимых для поддержания жизни, или по другой, еще недоступной крысиному пониманию, причине?»
Баалат могла лишь на некоторое время продлить жизнь, но сделать её бессмертной не могла. Не оттого ли царицу крыс так привлекали египетские пирамиды с их тщательно упрятанными в потайные ниши набальзамированными мумиями? Не оттого ли еще родители научили её ориентироваться в темных и пыльных лабиринтах пирамид, приохотили находить в глиняных кувшинах запечатанные сердца умерших владык и поедать их, что по известному поверью должно было продлевать жизнь и наделять мудростью.
Однажды, вкусив плоть очередного сердца, Баалат спросила у родителей:
- Если я должна стать бессмертной и мудрой, то почему я, съевшая уже седьмое сердце седьмого фараона, ничего не чувствую. Почему я должна верить в эти сказки. Почему мы так бедно живем при такой близости к Владыке Молчания , а наши темнокожие сородичи, погрязшие в дворцовом разврате и барских помоях, так роскошествуют, не мудрствуя лукаво?
Отец Баалат, старый и седой серый крыс, с грустью посмотрел на дочь и только вздохнул, ничего не ответив, а мать, добрая старая мать, потрогав лапками кончики усов , сказала:
- Доченька, так было всегда и так будет впредь: ничего не имеющий да будет мудр, а мудрый да не станет помышлять о корысти .
- Другими словами - бедный, оставаясь в добром здравии и согласии с самим собой, никогда не станет богатым, а богатый, лишь обретя мудрость, может стать нищим? - спросила тогда свою мать Баалат.
- Да, доченька, - сказала мать. - Так получается.
- Ма, но ведь ничего не мешает мудрому стать богатым, а нищему - мудрым.
- Ничего, - ответила мать, явно тяготясь разговором. - Иной раз положение дел надо принимать за данность, а данность - за веру.
- Ма, но мудрость и вера не одно и то же, если не совсем противоположное, - возразила Баалат, щелкнув хвостом по пыли столетий. - Легко казаться мудрым, пребывая в вере, если мудрость не отрицает веру, но так почти не бывает, ведь, если задуматься, то и верить не станешь. А если постараешься сомнение примирить с верой, то это уничтожит мудрость, как если непокорность соединить с безверием, то это породит грех. Но если непокорный станет верующим, то, как он в своей мудрости прибавит и как он станет терять то положение богатого человека, которое привело его через непокорность к вере и умножению мудрости и богатства?
- Доченька, - сказала мать, - ты в своих рассуждениях допускаешь известную гносеологическую ошибку, когда проецируешь сознание атеиста на религиозный разум. Как закоренелому атеисту никогда не стать праведником, так и праведнику никогда не понять атеиста. Так, никогда не сойдутся два разных мира - мир праведный и мир порока - при всей общей схожести их судеб. Но в твоих доводах есть огромная доля правды, и мы с папой рады, - она потрепала лапкой старого крыса за усы, - что у нас выросла такая красивая и мудрая дочь…
«Как это было давно, - подумала, заплакав, Баалат, вглядываясь в темное пространство под их легко планирующими крыльями. Вскоре она взяла себя в руки и сказала: - Надо только выбрать местечко поукромнее. Потом сесть, чтобы никто не заметил и до восхода солнца попасть в пирамиду».
Почуяв близость земли, Вялощекин повеселел, хоть он и затосковал без приятелей, но уже привык к близости Баалат и чувствовал себя комфортно в её компании, полностью доверяясь этой загадочной подружке в их непростом путешествии не только в пространстве и времени, но и в трансформации духа и плоти.
В самый последний момент перед посадкой Баалат передумала приземляться. Её острое зрение в кромешной темноте обнаружило контуры фигуры царя пустыни - аравийского льва, который еще не закончил ночной охоты.
- Подождем, - сказала осторожная Баалат и показала Вялощекину на рыжее пятно среди барханов пустыни. Она перешла на оптимальный режим свободного планирования .
С большой высоты было плохо видно, как лев задрал морду к небу, в котором прямо над ним на расстоянии двух-трех львиных прыжков парили две крысиные тушки с большими кондоровыми крыльями.
Почувствовав запах крыс, лев взревел так, что его услышали в далеком Берите, а в саркофаге фараона перевернулся с боку на бок бывший начальник гребцов, а ныне бездомный Беб сын Раинет . Этот веселый по натуре чудак и циник, выставив из саркофага на улицу несчастную мумию Сети - Первого, спокойно спал в господской усыпальнице, сладко посапывая и почесываясь от вездесущих блох .
Повиснув над предполагаемой посадочной площадкой, летуны засветились приятными и успокаивающими зелеными огоньками.
Лев облизнулся, но рычать перестал, внимательно следя за действиями зверьков. Раза два он махнул в воздухе лапой. Поскреб за ушами. Сел на мощные задние лапы, вытянув по-кошачьи передние и замер в ожидании вкусной и полезной пищи.
Вялощекина от страха сотрясала мелкая дрожь. Он парил так близко от львиной гривы, что слышал, как из пасти хищника капает на песок слюна и улавливал крепкую вонь, исходящую от дряхлого тела большого пачкуна.
- Тиха египетская ночь, - сплагиатничал . Вялощекин дрожащим голосом и посмотрел на Баалат.
- Тиха, - согласилась царица и кивнула на льва. - Это - Текила . Он не в счет. - И к Текиле? - Давно мамочку дожидаешься, малыш?
Наклонив на правую сторону свою роскошную гриву, лев прислушался к голосу Баалат, а когда узнал голос госпожи, то от радости забил кисточкой хвоста по площадке, поднимая пыль выше фигурок летунов. Он давно ждал прибытия Баалат и снятия его с поста Стража Ночи, ведь он так устал за минувшие тридцать столетий.
Лев ответил не сразу, он долго собирался с мыслями, чтобы каждое слово соответствовало торжественности момента, и, наконец, как старый университетский профессор сказал:
- Dura lex - sed lex .
- Но я была против, когда боги вынесли тебе это наказание.
- Дело прошлое... Я больше не в обиде, только слегка жаль...
- Тебе жаль? - перебила Баалат. - Так и богам было жаль Сердце, удовлетворенное в Абидосе , - её голос слегка вибрировал.
- Мне жаль, - повторил Текила, покорно наклонив голову.
- Так зачем же ты его съел?
- Ты сама знаешь зачем.
- Знаю: ты, неразумный воин пустыни, бессмертия захотел.
- Да, - тихо ответил лев. – Захотел, мама.
- Ты его получил, - сказала Баалат, - Даже больше. Ты получил бессмертие, от которого тебя никто уже не сможет освободить. И долг, который тебе никогда уже не вернуть богам.
- О боги! - взревел лев. – Сжальтесь надо мною: бессмертия мне не осилить, а долг я готов вернуть своей жизнью. Баалат, помоги!
Вялощекин не понимал происходящего, но ему стало жаль старого Текилу, а тут еще голова разболелась от выпитого давеча молодого вина.
Драматург кого угодно готов был видеть в прокурорах, но только не женщин, пусть даже и очень симпатичных крыс: не жди от них снисхождения, даже если ты старый и несчастный лев. Сказать об этом Баалат или нет? Подумав, решил, что сказать, и сказал. Потом пожалел, что сказал.
- Не вмешивайся не в свои дела! - рассердилась Баалат. - Текилу от него самого никто не спасет. Ему надо бы своей гордостью пожертвовать, а он не хочет. Ему надо бы стать слабым, а он не желает. Ему надо бы покориться, а он - с богами состязается, своевольничает, сам по себе среди гробниц шляется, кот драный. Говорит, стережет. Но это - снаружи. А изнутри? Текила, ты знаешь, что сейчас в царстве теней происходит?
- Как я могу знать? - возмутился Текила. - Ведь я уже почти три тысячи лет как бессмертен и не вхож к Владыке Молчания.
- Не надо было сердце истукана съедать и был бы вхож, - напомнила Баалат. - Сердце-то хоть вкусное?
- Не-а-а, - ответил Текила, широко разинув свою пасть. - Нечто среднее между молодым голубем и пожилой свиньей. Совсем пресное мясо и с жесткими сосудами. Ешь, а оно в зубах вязнет и живот пучит. Стало быть, старое, а за него – статья в три тысячи лет наказания. Много-о-о...
- Много ли?
- Великий Грызун, твой отец, Баалат, съел десятки разных сердец и ничего, а мне – такой срок закатили. Почему так?
Вялощекин с досадою отметил, что этот диспут можно было бы вести на земле и лев этот не лев вовсе, а какой-то знакомый Баалат. Чего она мудрит, давно бы они уже спустились на землю и беседовали бы как нормальные люди, то есть звери.
Драматург подумал так, забыв, что они не люди. Или это человеческие голоса сбили его с толку?
Текила с его грузной фигурой и солидной седой гривой был похож на соседа Вялощекина, пенсионера, тридцать лет прослужившего начальником речного порта, а теперь грустно басящего при встречах о лучших временах, когда водка была крепче и подруги моложе.
Вялощекин еще подумал: если льва переодеть капитаном, а капитану тряхнуть стариной, то получится полное сходство. Это о Текиле.
Что касается Баалат, то та и вовсе, как в кадрах кинофильма, мелькала в сознании и перед глазами то разноцветной крысой, то блондинкой - глаза синие с молоком, упругий живот, соблазнительные косточки ключиц, обтянутые бледной кожей и вертлявая попка с крестообразными складками ягодиц, проступающими сквозь плотно сидящую юбку.
О себе Вялощекин подумал как-то отвлеченно, словно в третьем лице.
Вот и выходило, что экзистенция была как бы не экзистенцией, а лишь фантазии были настоящей экзистенцией.
Жизнь в мире фантазий делала реальную жизнь нереальной. Фантазии, словно материализуясь, становились реальностью, от которой снова тянуло в неизбежность фантазий. Так тянуло, что уже нельзя было разобрать, где кончается реальность и начинается вымысел, а где воображение переходит в действительность.
По мнению Вялощекина, вывод напрашивался сам собой. Его собственная жизнь никогда не была реальностью, а значит то, что с ним происходило, тоже не было реальностью и как бы не существовало вовсе. А раз так, то и не надо принимать близко к сердцу свой образ, если он нереальный, то есть - вымысел, во-первых. Во-вторых, если этот образ - промежуточный при переходе из одной кармы в другую. В-третьих, если образ не содержит пророчества, и в эпоху Среднего царства является лишь простой возможностью общения с такими особами, как Баалат и Текила .
Между тем, Баалат что-то отвечала Текиле, который, царапая когтями почву, не соглашался. Баалат снова что-то говорила, напоминая сцену телепередачи «Герой дня» с ведущей Светланой Сорокиной . За кадром, в египетской ночи должен был скрываться некто Малашенко , но его не было по причине командировки в развитые европейские страны на симпозиумы масс-медиа и на коллоквиумы в США .
Где-то, а скорее - далеко за кадром - бегал Шариков с отрубленною рукою греческой статуи то ли демократа, то ли Демокрита , как с доказательством проявленной доблести в еще не наступившем для Египта новейшем времени .
За серыми барханами тихо плакали полчища изгнанных на Запад гиксосов . Скрывшаяся в водах океана Атлантида навсегда была утеряна, как плацдарм для мирового господства ариев …
Мировая история была очень занимательной штуковиной даже в воспоминаниях, но голод есть голод, и он очень скоро дал о себе знать…
Вялощекин напомнил Баалат, что неплохо было бы подкрепиться, а то все эти ночные сцены полета и дружеских разборок с Текилой его, драматурга, вымотали и лишили творческой жилки настолько, что он теперь и не знает: в каком направлении надо вести сюжетную линию .
Надо честно читателю признаться, что Текилы в секретной заначке был целый красный буйвол тонны на полторы, но лев даже подумать не мог, чтобы предложить гостям своего буйвола.
Текила где-то читал, что серые крысы не очень разборчивы в еде, что они уже давно перестали быть вегетарианцами, что часто и с удовольствием едят мясо различных животных и зачастую не самой первой свежести.
Сейчас Текиле, глядя на блестящую светскую парочку, пожаловавшую к нему в гости, трудно было в это поверить. И он был в замешательстве.
Баалат, угадав чувства льва, попросила его не беспокоиться:
- Дорогой Текила, пусть тебя соверш-е-е нно не волнуют наши кулинарные запросы.
- Но вы мои гости! - разволновался лев. - Долг гостеприимства требует от меня широты размаха. Прошу вас, спускайтесь ко мне на трапезу , пока Бог Солнца почиет в Царстве Теней.
Вялощекин, не дожидаясь решения Баалат, опустился прямо перед Текилой. Откуда ему было знать, что, съев сердце фараона, тот со временем переключился на других поедателей фараоновых сердец - серых тростниковых крыс.
Текила только в редких случаях, на большие храмовые праздники позволял себе забить красного буйвола в верховьях Нила или похитить с капища подготовленный к сожжению труп мушкенума , имевшего неосторожность оказаться среди врагов за пределами Двуречья ?
Мог ли Вялощекин догадаться, что с восходом солнца Текила превратится в каменного сфинкса , застывшего в граните до появления первой звезды на небе? Мог ли драматург вообще знать тысячелетние традиции Среднего царства, которые благополучно перекочевали по извилистым цепочкам цивилизаций в империю Острозубов?
У Текилы же, видимо, вообще не было сердца: он свободно сгреб своей лапищей крупного крыса и запросто отправил по направлению к пасти.
- Стой, Текила! – крикнула сверху Баалат. – На сколько веков растянуть процедуру заглатывания этого несчастного?
- Р-р-р, - Текила посмотрел на Баалат. – Не понял я тебя, царица?
- Чего ж тут не понять? – Баалат покрутила в воздухе попкой. – Ты заглатываешь крыса, а я подменяю его в этот момент жуком скарабеем .
- И что? – спросил Текила.
- Ничего, - просто ответила Баалат. – Танталовы муки жажды и голода ты познаешь во времени всех последующих дней и ночей, которым не будет края.
- Ха-ха! – хохотнул лев, но хватку ослабил. – Это что еще за муки, госпожа?
- Узнаешь, если не передумаешь с завтраком, - с иронией ответила мудрая Баалат. – Один лидийский царёк на собственной шкуре уже испытал это, но ты-то не такой осел, чтобы на своих ошибках учиться, Текила?
Лев задумался и совсем отпустил Вялощекина из своей огромной лапы. У него еще был в запасе, хоть и протухший, но крупный красный буйвол, во-первых. Во-вторых, стоило ли портить отношения с духами Ночи из-за какого-то паршивого грызуна?
Видя замешательство Текилы, Баалат решила этим воспользоваться и опустилась на землю, превратившись в женщину-блондинку с густыми волосами, распущенными по белым, не прикрытым зеленым платьем плечам и прямой, как у балерины, спине.
Драматургу тоже хотелось стать человеком и заглянуть в глубину синих с молоком глаз красавицы, но это не входило в планы Баалат. Она осторожно приподняла Вялощекина за холку и посадила на своё мягкое и теплое плечо. Потом строго посмотрела на Текилу и что-то произнесла на непонятном наречии.
Лев медленно опустился на брюхо и наклонил голову.
Баалат, словно на ней не было никакого длинного платья, ловко забралась Текиле на спину, отрывисто произнесла что-то вроде команды «вперед» и лев, приподнявшись, встал, трижды ударив кисточкой длинного хвоста по песку, направился в глубину египетской ночи.
Вялощекин наконец перевел дыхание, поняв, что избежал участи стать насекомым и провести сотни лет у беспомощной пасти хищника.
Лев делал огромные прыжки и его бег скорее напоминал полет, чем львиные скачки.
Волосы Баалат серебристыми волнами отливали в бархате ночи и, казалось, шуршали в прохладных струях ночного воздуха, приятно касаясь шкурки сидящего у неё на плече Вялощекина.
Драматург цепко держался за платье царицы когтистыми лапками. Временами он почти ясно осознавал как то, что им принималось за человеческое сознание, постепенно трансформировалось в нечто другое, заставлявшее вести себя по - крысиному. Но эти чувства были настолько биологически отличными от привычных, от тех, которые Вялощекин просто не замечал будучи человеком и считая их естественной данностью, что покрывался потом и нижними клыками до крови рассекал свою пасть изнутри, глотая с отвращением густо хлынувшую соленую кровь, мелко дрожа и попискивая от возбуждения.
- Не бойся, дурачок, - замечая волнение драматурга, говорила Баалат.– С Текилой и мною тебе ничего не угрожает.
Вялощекина слабо успокаивали слова Баалат. Он считал, что женщина, хоть и царица, но все-таки крыса. Значит – она не человек. Раз так, то он сейчас пребывает в обществе чуждых его художественной и биологической природе существ. Ну, как ему быть, если эти двое объединятся и захотят из-за чистого любопытства просто проверить, что у него там внутри находится и насколько он подходит им для ночной трапезы. Никакой тогда уголовный уголовно-процессуальный кодексы не защитят бедного драматурга от умышленного причинения смерти из корыстных мотивов. Да, закон и действует только в цивилизованном человеческом обществе, а в царстве львов, крыс, змей и прочей живности действуют другие или чаще совсем не действуют никакие правила. Одним словом – беспредел как у новых крутых отморозков . Или не так. Или как-то еще по-другому. Драматург запутался в размышлениях.
Грустные мысли приходили в голову Вялощекина.
Меж тем, дорога пошла в гору. Текила тяжело задышал и высунул свой огромный язык, облепленный кусками слюны, похожей на воздушную сладкую вату, которой торгуют на московских рынках восточные люди.
На приличном удалении от подножья горы стала все чаще и чаще попадаться растительность. Сначала это была почти желтая травка с колючками перекати-поле. Такую траву Вялощекин когда-то видел в казахстанских степях у соленого озера Челкар . Ею хорошо было топить костер. А еще ее охотно поедали двугорбые азиатские верблюды.
Выше пошли кустарники. Они совсем не были похожи на кусты пышной зелени, которая плотно облепляла горы на родном Северном Кавказе. Там - на Кавказе - росли кусты кизила с очень вкусными, как казалось в детстве, ягодками. А какой красивый стоял вечнозеленый самшит с плотной и тяжелой древесиной. Здесь их не было, но изредка попадался и можжевельник .
Еще выше пошли деревья вроде кипариса. У мамы Вялощекина в Батайске рос такой кипарис в цветочном палисаднике . На дереве были меленькие и остро пахнущие хвойной смолой шишечки. Макушка у кипариса когда-то была сломана буренушкой с человеческим именем Майка. Оттого дерево росло немножко кособоко, но постепенно так разрослось, что потянуло куда-то ввысь лианы одичавшего после смерти отца вьющегося винограда.
Растительность настолько стала густой, что лев с трудом пробирался сквозь лесную чащу. Вялощекин еще подумал, что легче было бы лететь, а не скакать на этом, прости господи, гривастом хищнике. Но Баалат, угадав мысли драматурга, сказала, что пролететь они бы не смогли. Здесь небо охраняют никому не подчиняющиеся фаязы Неб-Пехти – Ра и никого воздушным путем не пропускают.
- А тот араб с фелюги, куда он подевался? – спросил Вялощекин.
- Ха! Ха! Ха! – расхохоталась царица. – Посмотри внимательнее: на ком мы едем. Ничего знакомого не находишь?
И только тут Вялощекин узнал попону, прикрывающую спину льва. То была хламида того самого человека с фелюги.
- Значит, - Вялощекин перевел дыхание – Текила его съел?
Баалат снова рассмеялась. Потом объяснила, что Текила и есть тот араб, которого послали за ними на фелюге.
Как же он их так опередил, недоумевал драматург. Ведь они так быстро летели, а он только на фелюге плавает да рысцой бегает.
Тут Баалат раскрыла маленький секрет. Она поведала об удивительной способности Неб-Пехти силой мысли передвигать людей, животных и предметы в египетском пространстве.
- Так и нас он?
- Конечно, - кивнула Баалат.
- Он кто? Колдун?
- Что-ты, дружок. Бери выше.
- Выше только горы.
- Я тоже люблю эту песню Володи. Но Неб-Пехти – выше.
-На небе что ли?
- Ты, молодец, почти угадал. Он – на самой высокой вершине Земли. Но это не то, о чем ты подумал. Неб-Пехти – это наща судьба. Мои сородичи, когда умирали, то о них говорили, что они ушли к своей судьбе.
- Так вон, оказывается куда вы меня тянете?
- Ты опять не о том подумал. Если он приглашает к себе, то это еще не означает конец. Он, как впустил, так и выпустит.
- Зачем это ему?
- Зачем? Он так передает, точнее, намекает идущих к своей судьбе как и каким путем идти, чтобы этот путь не привел в царство Тиамту. Ты по-…
В этом месте у Вялощекина случился провал памяти.
Не успела Баалат произнести этих слов, как раздались звуки, отдаленно похожие на раскаты грома в горах. К раскатам грома прибавился хорошо знакомый Вялощекину с детства грохот буферов сцепляемых железнодорожных составов. Мало того – даже нахлынул перемешанный с паровозным дымом креозотно-мазутный запах шпал, соснового кругляка, аммиака, патоки, сырого песка и щебня, перевозимых цистернами, полуплатформами и пульманами .
Запахи лака и краски, смешиваясь с навозом, уступали запахам пассажирских вагонов с апельсиновыми корками и отбросами туалетов. Те сменялись запахами горячего металла и смазочных масел, - всего того, что сопровождает жизнь и смерть на стальных путях человеческих страстей. Путях, одновременно похожих на гигантского спрута, опутавшего землю своими железными щупальцами и большую вьючную лошадь, которая, надрываясь и припадая к полотну дороги, - прет и прет бесконечный поток грузов без права сбавить ход или остановиться.
- Ты что-нибудь слышишь? – пропищал Вялощекин, очнувшись, в ухо Баалат, сильно заикаясь и подергиваясь лицом, как один из российских премьеров. Когда тот премьер смеялся, то у него смешно опускалась нижняя челюсть, и можно было видеть два огромных, точно у кролика, зуба. Видно, в детстве, думал Вялощекин, ему здорово доставалось из-за этих зубов и он, всю жизнь, помня о насмешках, старался меньше улыбаться и лишь в редкие минуты, не умея сдержать чувств, показывал всем желающим два крупных кроличьих зуба. На такое стоило ходить смотреть как на концерты госпожи Надежды Бабкиной .
- Конечно! – стараясь перебить рассекаемый Текилой воздух, ответила Баалат. – Не только слышу, но и знаю, что там, в стороне звуков и запахов, происходит.
- Это не опасно? – спросил снова Вялощекин.
- Что? – не поняла Баалат.
- То, что там происходит.
- Как тебе сказать? Опасно было до того, как это стало происходить.
- А теперь?
- Теперь уже нет.
- Нет? Но почему? – с трудом перекрывая свист ветра в ушах, снова спросил Вялощекин. – Почему теперь – нет?
- Теперь это подошло к финалу, - сказала Баалат.
- Почему к финалу?
- Ты сам слышал.
- Что слышал?
- Звуки.
- Ну и?
- И догадался, что это за звуки, - сказала Баалат.
- Да. Но ведь ты подразумеваешь еще что-то?
- Вот видишь…Ты пытаешься понять.- сказала она. – Да что звуки…
- Но не только звуки, - возразил Вялощекин.
- Не только, - согласилась Баалат.
- Ты запахи имеешь в виду?
- И запахи тоже, - сказала Баалат. – Они тебе с детства знакомы?
- Да, знакомы. Ты права. В том маленьком городе, где я родился, мы жили у самой железной дороги. Там по ночам невозможно было уснуть из-за шума поездов. Но откуда здесь, в Среднем царстве, железнодорожные поезда?
Баалат засмеялась так громко, что Текила споткнулся и сбавил ход.
- Дружок, мы уже давно не в Среднем царстве, - сказала Баалат.
- Но где мы? – испуганно спросил Вялощекин, помахивая хвостиком.
- В гостях у Неб-Пехти, то есть на пороге отдохновения, - уклончиво ответила Баалат и приказала Текиле: - Стой!
Лев послушно с бега перешел на шаг, а потом и вовсе остановился. И оказалось, что вовремя: они были на вершине горы - у самого края пропасти.
Шум поездов, от которых под ногами тряслись скалы, и все живое вокруг, усилился.
- Но почему ничего не видно? – удивился Вялощекин. - Ведь мы так высоко.
- Ты не понимаешь? – засмеялась Баалат, ловко спрыгнув со спины льва на заснеженную вершину горы. – Это же так просто.
- Что: прыгнуть или понять?
- И то и другое.
Вялощекин почесал лапкой за правым ухом: нет, он не понимал. Хотел и желал понять, но у него ничего не выходило. Конечно, сказывалось и то, что еще стояла ночь. Потом они долго добирались и все такое. Но стоило разобраться.
Поезда, он всегда думал, если шумели, то сначала тихо, когда только приближались. Потом громче, когда приблизились, потом снова тише, когда удалялись, но это уже только тогда, когда ты стоял, а они проходили мимо. Не важно, в каком направлении и так можно было высчитать по мере усиления или понижения звука: откуда и куда шли поезда по железной дороге.
Сейчас же поезда просто шумели, а звук нарастал и усиливался, но не пропадал. Звук рос, ширился и поднимался над всем пространством ночи.
- Не понимаю, - ответил растерянный Вялощекин. – Сколько лет живу, а впервые слышу, чтобы звук из тихого превращался в громкий и не пропадал.
- Что тут особенного? – спросила начинающая терять терпение Баалат. – Звук как звук. Сначала – маленький, потом – громче, потом – еще громче. Потом – тише и еще тише. Что здесь такого?
- Но ведь он едет? – спросил Вялощекин. – Он едет, а где звук тогда. Звук опять должен быть.
- Едет, - кивнула Баалат. – Если ты о поезде, то еще как едет. Так едет, что залюбуешься!
- Вот! – обрадовался Вялощекин. – Едет! Едет! Да? Ты сказала – едет!
- Сказала, - пожала плечами Баалат.
- Но раз едет, - крикнул срывающимся голосом Вялощекин, - то и проехать должен. И зву-у-у-к…
Тут Вялощекина затрясло и почти стошнило на снег.
Баалат сквозь темноту ночи внимательно всмотрелась в близкие красные глазки крыса и поняла, что Вялощекин кое о чем догадывается.
- Он не доезжает, - попробовала уйти в сторону от разговора Баалат. – Едет – да. Останавливается – да, но не доезжает. Чуть-чуть. Потому и звука нет.
- Как? – спросил Вялощекин. – Не доезжает, а звук растет? Не пропадает, а растет? Растет, да? То есть должен расти, если едет, а мы его вовсе, как глухие тетери, не слы-ы-шим.
- Растет, - подтвердила Баалат. – Растет и не слышим.
- Но, если растет, то и стихать должен? – не унимается Вялощекин. Его продолжает трясти.
- А он не стихает?
- Не стихает. То есть, по идее, не должен стихать, но он стихает.
- И какой ты делаешь вывод?
- Только один. – помямлил Вялощекин.
- Один? – оживляется Баалат. – Назови. Оч- ч-чень интересно.
Но Вялощекин не торопился отвечать. Он знал, почти был уверен, что знает причину, по которой звук на железной дороге только рос, а не ослабевал. Знал, почему наперекор всем законам физики и логики его не было слышно.
Напрашивался один единственный вывод: поезда лишь приходили и не шли дальше, во-первых.
Во-вторых, число подходящих поездов не уменьшилось: поезда продолжали прибывать, но не шли дальше, а это снова – во-первых, когда они только прибывали, но не шли дальше. То есть выходило, что круг замыкался. Поезда приходили к пункту назначения, но не шли дальше – это и есть один единственно возможный вывод. Звук рос – они прибывали. Звук усиливался – они приближались, а дальше не рос и не стихал, то есть поезда – и подумать страшно – одни оставались на месте, а другие продолжали подъезжать…
Пока Баалат и Вялощекин выясняли правила мироздания, укрощенный царицей Текила предложил сбегать за друзьями драматурга – Бобочкой и Помрежем. Ему это ничего не стоило.
Собеседники только кивнули и продолжили свой странный ночной диалог.
- Хотите еще один довод в мою пользу, госпожа? – робко спросил Вялощекин. – Ну, пожалуйста.
- Пожалуйста, - позволила Баалат.
- Сейчас ночь? – снова спросил Вялощекин, вытянув морду к звездам.
- Ночь, - подтвердила Баалат.
- А мы не видим поездов? – торжественно произнес Вялощекин новый довод.
- Предположим, - допустила Баалат. – Не видим и что из того?
- Вот-вот! – подпрыгнул Вялощекин на всех четырех лапах. – Не видим же?
- Допустим.
- Но он идет?
- Идет.
- Но мы не видим?
- Не видим.
- Но должны были бы видеть, если идет, так?
- Должны, - ответила Баалат и спохватилась, запутанная вопросами драматурга. – Что должны-то?
- Должны же мы видеть результат.
- Я понимаю, что должны мы видеть, но что ты имеешь в виду, ворчун? – спросила Баалат, невольно допустив фамильярность по отношению к драматургу.
Вялощекин сделал вид, что не обиделся и спокойно ответил:
- Мы должны – три тысячи сытых поросят! – видеть огни локомотивов, а где они, дозвольте вас спросить, о, царица Библа? Звуки есть, а огней нет. Где огни? Да и звуки тоже?
- Там, где и надо, - с достоинством ответила Баалат. – На конечной станции всех самых конечных станций в мире.
- Где, где? – не понял Вялощекин. – Вы хотите сказать, что мы на кладбище?
- Не совсем так, - ответила Баалат. – Мы подальше означенного места.
- Подальше – это где? – удивился драматург. У него вместо слов стали вырываться бульканья. – Вы, вы…?
- Именно так, дружок, - хохотнула Баалат и показала рукой на слегка наметившуюся полоску горизонта. - Мы с тобой у черты, разделяющей две стороны света: эту и ту.
- Но что за дела, царица? – оправился от страха Вялощекин. – А поезда? Что им здесь надо?
- Им? Ничего, - ответила Баалат. – Они делают своё обычное дело.
- Дело?
- Ну, да.
- Какое дело?
- Везут пассажиров.
- В один конец?
- В один, в один, - подтвердила Баалат. – Но сначала – в Чистилище .
- Сначала куда? – не понял драматург сразу. Его голос совсем перешел на писк. – Какое Чистилище?
- То самое, - ответила Баалат. – Как у Данта , но другое.
- Чистилище? Как у Данта? Но другое – не понял Вялощекин. Его затрясло уже крупной дрожью.
- Дантовское Чистилище что! – сказала Баалат. – Как дедушкин разврат перед нашим современным бардаком .
- Интересно! – пискнул Вялощекин осекшимся голосом. – При чем тут я?
- А-а-а! – протянула Баалат. – Все вы так спрашиваете, когда до дела доходит. Считаешь, что ты не при чем?
- Нет, конечно.
- Хорошо. Неб - Пехти нас рассудит
- А разве...?
- Так оно и есть: мы наконец добрались туда, куда нас от имени Неб – Пехти приглашал в гости араб в хламиде , он же лоцман на фелюге, он же лев Текила.
Вялощекин, немея всеми членами крысиного тела, почувствовал, как задник сцены наполняется ужасом, но его уже не трясло и не тошнило: работа есть работа – хоть у Данта, хоть у кого, когда Ничто превращается в Нечто, а Нечто становится Сутью. В гостях так в гостях