Пусть тикают

Рассказ


            Лето.  Начало июля.  Я, обычный школьный учитель, завершив очередной учебный год, уже который день в отпуске наслаждался в объятьях ленностного благоденствия.  Но вот однажды приснился мне странный и неприятный сон.  Будто бы сижу я мальчишкой в нём возле дома на заборе слепым совёнком, где проживали родители моей мамы, бабушка с дедушкой.  Сижу и вижу, как по заснеженному полю ясным зимним днём приближается ко мне в одном платьице босая и с цветочным веночком на голове моя молодая и красивая бабушка.  Идёт она по снегу, будто уставшая, и смотрит пристально на меня, словно хочет о чём-то очень важном мне рассказать, и молчит.  Молчу и я.
            Сижу на заборе и дожидаюсь, что же будет дальше.  А бабушка, не доходя до меня, остановилась вдруг, распахнула свои, любящие меня родные руки, желая, вроде бы обнять меня, своего мальчика, как раньше это бывало, но взгляд у неё при этом неласковый, если не сказать больше – тоскливо-печальный.
            - Бабу-уля! – спрыгнул я, радуясь встрече с прясла навстречу к ней, и больно будто мешок с картошкой, плюхнулся во сне всем своим телом в высоченный, мёрзлый сугроб. 
            Встал, огляделся вокруг, отряхнув с себя снег, а бабушки то рядом и нет.  Пропала она из поля зрения, только снег на солнце искриться и следов на снегу не видать.  Вместо неё вижу я недалеко от себя уже другую такую же, одиноко стоящую фигуру, но это была уже не бабушка.  Да и фигура сама была какая-то странная, похожая на большой, надутый старинный, семейный самовар, у которого за сугробом низ не видать, а само его округлое тело просматривалось хорошо. 
            Сверху над ним сидела маленькая в шапке-ушанке голова, одно ухо у которой было вверху загнуто за отворот, а другое оттопырено в сторону.  И вся эта меховая конструкция напоминала пузатый заварной чайничек.   Лица у фигуры я не вижу, но уверен, что это он, мой родной и любимый дедушка, но стоит он, нутром чую, нахмурив свои седые брови, и смотрит суров из-под них на меня молча с горькой укоризной.
            - Дескать, что же ты это, голубок, такое творишь? – говорила мне его нерадостная и ссутуленная фигура, как это бывало всегда, когда я в детстве совершал какой-то не совсем благовидный для подростка поступок.
            - Дед! – кинулся я виновато к нему, а он повернулся ко мне спиной и исчез. – Дед! – шлёпнулся я задом в стылый сугроб.
            Когда ж я выбрался из него, встав на ноги, то увидел далеко-далеко, почти у самого горизонта возникшую небольшую точку.  Приближалась ко мне, она росла в размерах, и я понял, что это огромный часовой циферблат, но корпуса от часов я не видел.  Увидел, как по ходу приближения маленькая стрелка вдруг отвалилась, сломавшись.  Затем замерла на месте, и дойдя до цифры двенадцать, завалилась назад, отломилась большая стрелка.  А за ними тонкими ручейками пролились и сами цифры, не оставив следов.
            Правда, ещё продолжала дёргаться, стоя на месте, будто споткнувшаяся, секундная стрелочка, словно повторяя беззвучное в этих часах тик-так. 
            - Что это? – взроптала, обезумев, моя душа.
            - Слава Богу – это всего лишь сон! – проснулся я, открыв глаза, и провалился снова с явным облегчением куда-то в густую, обволакивающую тело немую пустоту.               
            Сколько времени пробыл я в повторном сонном своём забытьи, это уже и не важно.  Главное, что, когда я, увидев снова своих давно умерших бабушку с дедом, пришёл в себя весь в холодном поту, то обнаружил рядом с собой сидевшую на постели обеспокоенную супругу, которая пристально смотрела на меня.
            - Что случилось? – погладила она, успокаивая меня, по руке.
            А я лежу в постели, и всё у меня внутри дрожит мелкой дрожью, и сердце бухает в груди гулким, набатным колоколом утробно и зябко.
            - В смысле, случилось? – не понял я её вопроса.
            - Ты кричал во сне!
            - А я кричал?
            - Несколько раз! – улыбнулась жена.
            - А что я кричал?
            - Ты не кричал, а громко мычал! – ласково проворковала родная половинка.
            - И что я мычал?
            - Что-то, вроде, дед или бабуля!  Я до конца не смогла разобрать!
            - Разве… – удивлённо отреагировало моё пристыженное сознание. 
            - И я рассказал ей о том, что привиделось мне в утренних двух сновидениях.
            - Тебе, я думаю, надо съездить и навестить своих стариков!  Давно ты у них там на могилках то не был, да и дом, оставленный тебе в наследство, не навещал! – посоветовала мне, правильно рассудив, родная душа. – Вот они и обижаются на тебя, оттого, что ты, их любимый и единственный внук, слишком долго не проведывал!  Видно, забыл ты о них, с упрёком думают они на том свете!
            - Как могут что-то умершие думать? – взроптал я слегка на домыслы своей мудрой и сердобольной любимой женщины.
            - Думают то не сами умершие, а их бессмертные души! – резонно пристыдила она меня. – Когда ты в последний раз был у стариков своих на кладбище?   
            - Давно! – согласился я.
            - То-то и оно, что давно… – укорила меня слегка заботливая благоверная.
            - Ты права! – принял я, лёжа в постели, нужное решение.
            
            Уж сколько лет подряд, каждый отпуск собирался я навестить свои родные места и могильные холмики дорогих моему сердцу стариков, дедушки с бабушкой, но каждый раз что-то мешало мне, отвлекало от этой поездки, вынося за скобки долг и обязанность перед ними, и только к концу лета я вдруг спохватывался и как заполошный справедливо стыдил себя за свою беспамятность, каждый раз давая себе слово, что на будущий год уже съезжу обязательно и навещу родные места захоронений. 
            После чего шёл в церковь, ставил там, крестясь, за упокой две свечки, пытаясь тем самым обмануть себя и удовлетворить свою скребущуюся в сердце совесть, и на этом уже задуманное в будущем посещение местного погоста в городке, где я родился и вырос тихо переходило в стадию отложенных намерений, которые так же, как и ранее в дальнейшем подлежали неисполнению.
            Первые два года после похорон деда я дважды в год навещал могилки моих родных пращуров: один раз зимой на автобусе на дни их кончины, а умерли они оба в декабре под новый год с разницей в один год и в один день с разницей по числам.  Летом я уже со всей семьёй во время отпуска заезжал к ним на машине.  Потом уже заглядывал зимой раз в два года, а потом и в три года раз и совсем затем забыл к ним дорогу.   
            То ли уж быт засосал, или уж память обвыклась с этой закономерной утратой.  Был как-то ещё разок, по пути на рыбалку, куда мы поехали с давним своим приятелем в наши с ним родные и знакомые места, но узрев там полнейший на кладбище порядок, я и вовсе успокоился.  Поняв, что кто-то тут и без меня соблюдает в аккурате эту пристань вечного упокоения моих дорогих дедушки с бабушкой, я, отдав им минутную дань памяти, и, зная, что любил, люблю и буду любить их пока сам буду жив, со спокойным сердцем отбыл на рыбалку, хотя рыбак из меня, как из хищника вегетарианец.
            - А дед завещал мне жить по-другому! – обожгла мене порицанием справедливая в голове возникшая мысль. 
            - Поедешь? – уточнила жена, поняв мои нерадостные умозаключения.
            - Поеду! – откинул я одеяло и сел на краю кровати, опустив босые ноги на пол, но вот встать и пойти умываться уже не смог. 
            В моём воспалённом от сна мозгу Емельки простофили тут же стали возникать, как по щучьему веленью непонятные, но очень ясные картины.  Зима, ясный, морозный день и высокие снежные сугробы.  Знакомый с детства бревенчатый пятистенок, но распахнутые настежь ворота дома, а во дворе толпящиеся в скорбных позах какие-то люди и меж ними понуро бродивший дед. 
            И меня охватила жуткая догадка, что это же день похорон моей родной и любимой бабушки, той самой к которой я уже нескольких лет нашёл возможности и времени к ней приехать и навестить её, в сердце о которой у меня хранятся только самые, что ни на есть, тёплые и светлые, радужные воспоминания.
            - Так поступают только Ваньки, не помнящие родства! – остро взбудоражила душу бескомпромиссная совесть – личный прокурор мой и судья.               
            Бабушка моя, в девичестве Гущина Манефа Матвеевна росточком была невысокая, но в молодости стройная и весьма привлекательная, образованная дама, которую я сроду не видел ходящую в доме, в разобранном виде.  С возрастом она располнела, но толстой и обрюзгшей квашнёй так и не стала.  А её очаровательное, с мелкими чертами аккуратное личико, являло собой, так мне казалось в детстве, облик женской и вообще человеческой аккуратности. 
            Похожая на сладкую, сдобную булочку бабушка могла быть такой же, как сама эта булочка мягкой и податливой, вкусной пышечкой, но и твёрдой, трудной на укус сухой от зачерствевшего хлеба горбушкой, отстаивая истинную правоту чего бы то ни было.  А для меня – это была при всех моих безобидных детских шалостях сама заступчивая доброта и всепрощающая любовь и понимание.  И чтобы там не случилось, она всегда была на моей стороне, и я ни разу за всё моё детство не услышал от неё в свой адрес ни одного жёсткого упрёка и порицания с повышением голоса.
            Через год после перестройки, за три дня до Нового года моя милая бабуля тихо, как и жила, отошла смиренно к Господу.  А в начале осени она, радость моя и детское счастье неожиданно вдруг занедужила и через месяц слегла окончательно.  И чего только дедушка не делал, и к каким он только врачам и знахаркам не обращался, но никто из них не помог справиться ей с этой непонятной хворью. 
            С неустановленным диагнозом мой хворобушек и скончалась в конце декабря дома на руках у дедули.  И на похороны прошли так же чинно и умиротворённо, как это было и в жизни всегда.  Только дед сразу после поминок прихватил с собой в городской столовке, где поминали бабушку, в авоську несколько бутылок водки, оделся, нахлобучил шапку на голову и мамке моей, своей дочери, строго-настрого на ходу приказал.
            - Утром, девонька, придёшь на кладбище и принесёшь мне ещё ровно столько же!
            - Чего принести то, папа? – не поняла та отца.
            - Водки, дочь!  Водки! – еле сдержался тот, чтобы не закричать.
            - А закусить то чего? – попыталась она остановить захандрившего родителя.
            - Закуски не надо! – глухо отрезал он ей и, зажав свою волю в кулак, живо покинул эту опустевшую, тёплую столовскую забегаловку.
            На другой день рано утром, когда пришли мы с мамой к бабушке на могилку и, как дед приказывал, принесли ему с собой всю оставшуюся водку с поминок, неожиданно для себя застали там непостижимую для ума невероятнейшую картину.  На могиле, на стылой земле головой к памятнику, лежал протестующим пауком распластанный отец и дед наш, широко распахнув овчинный тулуп, накрывая им свеженасыпанный кладбищенский холм, будто согреть пытался собой, лежащую там, под ним, свою драгоценную и ненаглядную ласточку, стеная навзрыд, никого и ничего вокруг себя не замечая. 
            - Папа! – испугалась мама за отца. –Встань!  Простудишься ведь!
            - Принесла? – хрипло отреагировал тот, не оборачиваясь на её призыв.
            - Как наказывал! – подошла маманя ближе к отцу.
            - Давай сюда! – вырвал он у неё из рук звонкую авоську. – И идите домой!
            - А ты, деда? – подал я свой голосок.
            - Я побуду здесь ещё немного и приду! – отхлебнул он, не вставая, из горла в один глоток полбутылки жгучей водяры, сорвав с остервенением металлическую пробку.
            Так до обеда и лежал он жертвенным членистоногим, не обращая на нас с матерью никакого внимания, так как мы никуда не ушли.  Стояли и мёрзли вместе с ним, боясь тут оставить его невразумительного тятю одного на жутком морозе.  А он лежал и пил, совсем нас не стесняясь, будто и не было нас на могилке у бабушки рядом с ним. 
            Иногда с гримасой боли на небритом лице он переворачивался на бок и жадно так хватал из очередного бутылочного горлышка взахлёб большущими глотками как воду на морозе обжигающее и пьянящее жаром и холодом спиртное зелье и снова тыкался лицом в эту промёрзшую как лёд комками наваленную землю.
            - Пойдём, папа, домой! – звала его мама, время от времени. – Простынешь ведь!
            Но дед ей на это ничего не отвечал, а только согревал своим телом могилку родной его ненаглядной любушки и хлебал безрадостно горькую.  Ближе к полудню поднялся он с земли, наш родной протестант, дед и отец, поклонился низко как в старь могилке в пояс, собрал пустые бутылки, забрал с собой остатки принесённого нами, как нынешний мороз, сорокаградусного поила и побрёл, не спеша, не качаясь, спьяну домой. 
            Следом за ним и мы с мамой поволоклись.  Когда кладбищенский дед мороз в избу ввалился и, не закрыв за собой дверь, упал у порога, чудом не разбив всё его оставшееся в авоське содержимое, мама и я подбежали к нему, разбитому непоправимым горем старому горемыке, и мама тихо ему сказала:
            - Вот мы и дома! 
            - Жарко! – глухо простонал могильный ночёвщик.
            И мы с мамой тут же стали его разувать и раздевать, а от него жаром вовсю несло, как от пылающей русской печки, а кисти рук и стопы ног были ледяные.
            - Напоминался батюшка наш до двухстороннего воспаления! – печально вздохнула мама, когда мы с ней отнесли его тяжеленного на кровать.
            - До какого воспаления? – попытался я уточнить диагноз дедовской болезни.
            - Лёгких! – взвалили мы мрачного хозяина дома на его постель.
            - Откуда ты, мама, знаешь, что у него воспаление? – не поверил я. – Ведь ты же не врач, мама!
            - Живу подольше тебя, сынок! – прозвучало в ответ.
            - Да, может, он, мама, просто, сильно промёрз, вот и поднялась у него температура!
            - Да не, просто, промёрз он, наш дед! – с горечью сообщила мне его дочь.  Он свою смертушку там искал, лёжа на могиле у твоей бабули! – раздевая отца, констатировала его единственная дочь. – Неси-ка, Боря, сюда всю оставшуюся водку! – приказала мне она.
            - Зачем, мама, водку то? – не понял я.
            - Лечить будем нашего хворого бедолагу! – растелешив отцов торс до нага, задрала она до ягодиц ему его кальсоны, предварительно стянув штаны. – Натирать ею буду тятю, чтобы температуру сбить, а ты, сына, дуй-ка побыстрее в больницу и вызови к нам на дом
врача! 
            Что я, не мешкая, сделал беспрекословно.
            В больнице, объяснив всё, что у нас случилось, я попросил направить к нам на дом доктора поскорее.  И к моей просьбе там отнеслись более чем внимательно.  А вскоре я на одной машине вместе с медиками прикатил домой.  Осмотрев, простукав всего лежавшего старика, эти эскулапы в белых колпаках и халатах тут же предложили маме забрать его на лечение в больницу, но она не согласилась, заявив им, что сама сможет вполне с этим у её отца недугом справиться. 
            Тогда один из прибывших на дом лекарей сделал ему какой-то укол, а другой – нам выписал кучу разных рецептов, добавив лично от себя много разных полезных советов.  И лишь после этого оба отбыли к себе восвояси. 
            Ровно три дня и три ночи валялся натираемый мамой водкой, простудившийся дед в жутком жару, потный и безрассудный, сбрасывая с себя всё, чем тщательно был укутан заботливой сиделкой, требуя позвать к себе свою Манечку, так он называл, любя, бабушку мою Манефу Матвеевну.  А на четвёртый день вдруг начал метаться во сне по постели и с лёгкой улыбкой на лице нести непонятную пургу – бредить.
            - Венчик ты мой невенчанный, – шептали его пересохшие от жара губы, и текли по впалым, пылающих зноем старческим щекам непросыхающие слёзы.
            В конце дня мать мне тихо сказала, стоя у кровати отца и деда.
            - На поправку, кажется, наш погостный то лежебока пошёл!
            - Почему ты, мама, так решила? – попытался я уточнить.
            - Жар спал у него!  Видишь на лбу испарину?
            - А, может, это пот, мама? – не согласился я с её доводом.
            - Пот течёт! – ответила та. – А испарина капельками на лбу проступает!  Да сегодня он и дышит более глубоко и значительно ровнее, не так как вчера! – и с грустью добавила. – но до полного его выздоровления ещё далеко, сынок! 
            И в самом деле крепким оказался наш занедуживший старче, хоть всю зимушку, до самой весны пролежал он, проминая постель и свои бока, на кровати.  Как-то однажды, я у мамы спросил, когда больному стало легче немного, и он начал мало-помалу есть с охотой и аппетитом, после того, как она в обед его покормила, и он, откинувшись на подушку, на какое-то время сытый забылся в оздоровительном сне.
            - Ты слышала, мама, что, метаясь, в бреду наш дедуля то говорил?
            - Слышала! – смывая на кухне отцову тарелку, ответила мне родная посудомойка.
            - И что это значит?
            - А то и значит, сынок! – тихо, чтобы не разбудить отца, ответила мне новая в доме хозяйка кухни. – Когда твой дед заявился зимой, в конце сорок четвёртого года, нежданно, негаданно домой с войны весь израненный, тощий как поминальная церковная свечка и на костылях, дохал, сухо заходясь в кашле аж до синевы на лице, как тот туберкулёзник, то и мать его, твоя прабабка, и бабушка твоя, то есть мамка моя, выходили его побитого в хлам боевого вояку от всех его батальных последствий.  Я тогда ещё совсем малюсенькой была девчушкой, несмышлёной, но запомнила, как мама, отца, то есть деда твоего, обихаживала изувеченного войной полуинвалида и ласково, как малое дитя, называя его этими тёплыми и ласковыми словами про венчик не венчаный!
            - Почему Венчик то мне понятно? – кивнул я медленно головой.
            - А потому что не венчаны были они! – прервала меня повзрослевшее чадо своих в церкви неосвещённых браком родителей.
            - Кто не венчан? – не уловил я комсомолец странную мысль.
            - Мама с папой! – осадила меня верный хранитель семейных секретов. – А бабуля твоя, чтоб ты знал, сынок, была глубоко верующим человеком!  Да и венчиком она папку называла не только потому, что с именем его это слово схоже, но и от того, что венчик – это ещё и обрядовый венец на головах у жениха и невесты – судьба их и перст!
            - А палец тут при чём? – снова не уловил я смысл сказанного. 
            - Не палец, а указующий перст Господа!  Наставление жениху и невесте на долг их и обязанности, став супругами, друг перед другом до окончания жизни, но венца то у них над их головами и не было! – подвела итог новая кормилица в доме. – А для верующих то, с Богом в сердце, каждому человеку – это главная опора в жизни!  Только в революцию и после неё Церковь сама и Вера в нашей стране в то время были зло названы опиумом для народа и, как следствие, оказались в строжайшем запрете на долгие годы!
            - А ты сама, мама веруешь в Бога? – прервал я её невпопад заданным вопросом.
            - В храм не хожу, но иногда лоб крещу, когда прошу Всевышнего за тебя, чтобы он защитил мою единственную кровинушку, от разных жутких напастей и неудач!
            - А почему не венчались дедушка с бабушкой? – не унимался я, юный атеист.
            - Да потому и не венчались папка с мамой, так как обе церкви в нашем городе были самими же людьми, забыв Христа, до основания разрушены, а третью, сорвав кресты, ими же в склад для фуража революционным коникам превращена.  А это значит, что родители мои не получили той Божьей благодати, которая соединяет сердца и души у новобрачных!  Вот тебе и весь истинный сказ про мамину присказку о венчике родном невенчанном суть его и истинная правда!
            И я понял, что семья – это тот же веночек, сплетённый венец, чаще всего из самых простых, полевых цветов, который молодые люди по общему меж ними согласию сами же и сплели.  И чем теснее плетение цветочного колечка на радужной полянке любви, тем он и прочнее на разрыв сам веночек.  И, главное, что дошло до меня, чтобы и сплетён он был этот веночек не из пустых одуванчиков, или вперемешку с ним, и чтобы он от дуновения первых разногласий в семье не облетел, оказавшись пустышкой, как это оказалось у мамы моей с моим отцом, который, конечно же, был, но которого я почти совсем не помнил.   
            Фамилия у меня мамина девичья, то есть дедовская.  И жили мы с ней тогда вдвоём в двухкомнатной квартире, которую ей выделили от завода в новом пятиэтажном доме и в новом микрорайоне, на другом конце города.  Но когда бабушку похоронили, то мама моя вначале по семейным обстоятельствам ушла в бессрочный отпуск и перебрались мы с ней жить в её родительский дом, чтобы приглядывать за своим овдовевшем сиротинушкой.  И он это принял благосклонно молча. 
            Одолев к лету своё тяжкое воспаление души и лёгких, он успокоился, признав всю силу невозвратности случившегося, и начал постепенно замечать родную дочь, соседей по улице и то что было вокруг него.  Просветлел лицом и стал прежним, деловым хозяином в доме.  У него возродилась, угасшая было забота о нём, о хозяйстве, о нас с мамой и о себе попутно.
            А в сентябре справили мне, студенту выпускнику скромную свадебку в городе, где я учился, женившись на местной девушке из родного универа и осел там жить, переехав в благоустроенную квартиру к родителям своей жены в областной столице.  Думали мы, со своей молодой супругой, что это только временно, но в жизни чаще бывает так, что всё то, что временно – чаще переходит в постоянное, как правило. 
            А между тем пресловутая перестройка в стране всё больше и больше набирала свои грабительские обороты.  Мама после выздоровления деда, вернувшись к себе на работу, за последние полгода, получив, наконец, всю причитавшуюся ей заработную плату и сразу с работы уволилась, и по совету одной из подруг отправилась вместе с ней в Москву, чтобы заниматься челночным бизнесом. 
            Уехала моя мама в столицу сразу после Нового года в надежде обрести равновесие в новой жизни и не вернулась домой.  С той поры ни слуха, ни духу о ней.  Где она?  Что с ней?  И жива ли она, моя мамочка, или нет?  Я, её родной и единственный сын, так до сих пор и не знаю.  Как в воду канула родная. 
            И эту трагическую весть дед уже осилить не смог.  Переживя преждевременную по срокам жизни кончину обожаемой им Манюши, и, не дождавшись от правоохранительных органов честного и вразумительного ответа, он со всей страстью протестного негодования повторил, но уже не выходя из дома, затарившись впрок, на две недели хмельное забытье и опять занедужил. 
            А вскоре после этой начавшейся полюбовной дружбы с зелёным змием, получив от соседей встревоженную телеграмму, мне пришлось к нему сразу приехать и положить его в местную больницу, убоясь наихудшего для него последствия, изъяв спиртное. 
            Так как сам я жил и работал в другом городе и каждый день посреди учебного года рядом с дедом в больнице находиться не мог, то там за ним по моей просьбе всё это время, пока лежал он на излечении, приглядывала одна пожилая женщина, санитарка.  С виду то она была пожилая, но лет на десять, а то и на все двенадцать возрастом была моложе деда.  И он, поправившись, из больницы вернулся домой уже не один, а с этой самой нянькой, со
своей благодетельницей санитаркой, которую я же и упросил присматривать за ним. 
            На мой вопрос, застав в доме чужую женщину, когда я приехал навестить больного после выписки из больницы, то он, ещё вчерашний хворь-горемыка ответил мне просто и очень даже доходчиво, внятно.
            - Один дальше жить уже не смогу!  Не вытяну!  С ума сойду!  А с дури то недолго и руки на себя наложить, тяжкий грех совершив непростительный! – понял ли ты, внучек мой, меня или?..
            И я его понял.  Так в доме у деда появилась вторая бабушка, благодаря которой он прожил ещё семь полноценных лет в заботе о нём и в должном женском уходе, исключая старческое, убитое горем одиночество.
 
            Осилив немощь в своих ногах, я плотно позавтракал и собрал все необходимые мне в поездке на кладбище причиндалы: кинул за спину рюкзак, и, чмокнув в щёку свою жену, направился в гараж.  Сунул в багажник стареньких жигулей штыковую лопату, малярную кисть и банку с остатками быстросохнущей краски, которой я освежал по весне гаражные ворота, и выгнал из гаража свою пучеглазую копейку.  Досталась она мне в наследство от тестя после аварии.
            Я оплатил её ремонт, так как участник и жертва дтп в это время лежал в больнице.  Так что закрыв на замок узаконенное место стоянки своего четырёхколёсного самоката, я сел за руль, подождал немного, прогрев мотор, и нажал на педаль акселератора.
            - Поехали! – сказал я, трогаясь с места.            
           Там, куда я сейчас направлялся, мне довелось не только родиться, но каждое лето с самого раннего детства, сколько помню себя, проводить в доме родителей моей мамы на окраине небольшого уральского городка на берегу пруда под присмотром дорогих моему сердцу и всей душой любимых дедушки с бабушкой.  Дом этот стоял в конце короткой, в один этаж из сруба деревянной улицы, огородами упираясь в пологие берега обширного, рукотворного водоёма, необходимого для завода Демидовых. 
            И этот тихий клочок земли, где стоял дом незабвенных хранителей моего детства, плоским пригорком вдавался вглубь этой довольно обширной водной глади и назывался в честь его основателя Уткиным мысом.  А жителей этого мыса в народе шутливо обзывали утятьниками.  На этой единственной на мысе улице имени Карла Маркса я и обретался всё лето, проказив вместе с такими же, как и я, бедокурами и неслухами ровесниками.  Рос я и взрослел там, накапливая синяков и шишек, ума и жизненного опыта.
            Но даже став студентом, я после каждой летней сессии приезжал сюда на каникулы в этот храм беззаботной поры к своим постаревшим дедушке с бабушкой погостить у них. Успешно закончив школу, я ухал учиться в областной университет, который покинул уже с дипломом в кармане.  Женившись, остался жить в столице родного края, но даже тогда я всё равно каждое лето пока были живы мои родные старички находил время, возможность и желание в отпуске их навестить.
            Я знал, что каждый мой приезд был для них оздоровительным бальзамом на душу и эликсиром для их беззащитных от времени сердец.  Но я никогда не слышал от каждого из них каких-либо жалоб на личную жизнь.  Наоборот, я смотрел, на них, на обожаемых и почитаемых мною родных пенсионеров, то всякий раз не уставал удивляться тому, как же они смогли такие несхожие по облику и характеру разные люди с тёплой привязанностью сохранить на всю свою долгую совместную жизнь доверительно отношения между собой.
            Дед мой, Мишанин Вениамин Петрович, был худощавого телосложения, с руками молотобойца, прямой в осанке, в мыслях, и в поступках, физически сильный от природы, неробкого десятка суровый мужчина, который обожествлял свою ненаглядную половину, никогда не позволяя себе и другим даже, подумать, нежели сказать ей что-нибудь грубое или, Боже его упаси, оскорбительно-дерзкое. 
            Мне ещё мальцом всегда казалось, что дед, этот неторопливый и скупой на похвалу молчун, каждый раз, как малый ребёнок робел и смущался перед своей дорогой супругой, когда та его о чём-то просила.  Его густые, мохнатой дугой на глаза нависавшие брови тут же распрямлялись окрылённым взмахом, приоткрыв полный внимания, живой взгляд ещё до сих влюблённого в эту женщину человека. 
            Пройдя почти всю Великую Отечественную войну от начала и до Одессы, где он и был сильно ранен, и долго лежал на холодной земле, истекая среди погибших товарищей кровью, пока его случайно не нашла похоронная команда.  Как мертвяка взяли его за руки и за ноги спецсолдатики, чтобы забросить бедолагу на телегу к уже погибшим, на которой они вывозили их к месту захоронения.  А он вдруг взял и, как бы пожаловался им, хрипло так, протяжно простонал. 
            Долго потом после этого заштопанный врачами полуобмороженный подранок, как оковалок валялся по разным госпиталям, находясь на излечении, и был комиссован, как к строевой, военной службе непригодный.  Вернулся дед домой под новый год ни живой, ни мёртвый, но ходячий и весь в бинтах колченогий костыль. 
            Благодаря неимоверным усилиям и стараньям матери и жены в течение полугода с гаком наш защитник Родины ожил и, восстановившись, окреп, и обрёл прежние силы, и не ожесточился сердцем, не огрубел душой, не превратился в злого ворчуна, не мутировал с возрастом во вредного старикашку, а, наоборот, дерзкий и жёсткий в былые годы скорый на ответку лихой кулачник стал более терпеливым, мягким и благодушно-уступчивым.   
            Вот под приглядом у такого строгого деда и под защитой добросердечной бабушки я, их единственный внук и произрастал, понемногу с годами взрослея.  Тянулся ввысь и с годами крепчал в плечах, примерял на себя жёсткий кафтан житейских премудростей, во многом беря пример со своего любимого деда, друга и наставника.  Это у него я научился всему тому, что необходимо, как мне кажется, уметь любому, уважающему себя мужчине.
            Туда-то я, в родной городишко и направился, вырулив неспешно на магистральное шоссе.  Ехать мне на малую родину было недалеко, всего то пару часов с малым довеском.  Дорога в это раннее время ещё не была перегружена тяжёлым транспортом, и я, помятуя в душе свой утренний сон, снова вернулся в мыслях в далёкое прошлое. 
            Я, молодой педагог, в середине декабря, в преддверии Нового года неожиданно для моих коллег и директора взял и подал, заявление на отпуск, объяснив ситуацию.  Получил разрешение и в этот же день, взяв билет на автобус сразу отбыл в родной городок к деду в дом на Уткином мысу.  Я знал, что бабушка моя неизлечимо больна, но я всё е надеялся в душе, что она, моя радость осилит свой этот странный и прогрессирующий недуг, поэтому всю осень до самой зимы я прожил в этом тёплом и гостеприимном доме моего светлого и беззаботного детства, чтобы рядом побыть с ней, с моей разлюбезной бабулечкой и как-то облегчить ей своим присутствием её физические страдания, которые она от нас, её родных и близких, не жалуясь, мужественно скрывала, или скрасить хотя бы её этот последний, но неутешительный период земного бытия.  И она в один из вечеров тихонько мне на ушко и призналась.
            - Если я, Боренька, этот Новый год переживу, то я обязательно встану! – блеснули у неё радостной искоркой родные глаза.
            - Надеюсь!.. – ответил ласково я, погладив родную голову. 
            Утвердившись в правильности своего решения не покидать в эти дни мою милую и родную больнушку, я старался всем своим видом перед ней излучать веру в её неизбежное выздоровление, чуткость и привязанность к своему беспомощному хворобышку, стараясь, пытался, находясь в доме у деда, как мог утешить и приободрить своей нежной глупостью родимое создание, замечая, как дед с каждым днём буквально на глазах сам превращается этакую ходячую мумию. 
            И сердце моё вдруг вздрогнуло где-то глубоко в груди, больно уколов в спине под левой лопаткой, и я, притормозив, съехал на обочину дороги, чтобы в сторонке от потока идущих машин унять возникшее волнение.  Обняв дрожащими руками рулевое колесо, я немного отдышался, прильнув щекой к судорожно озябшим конечностям, и медленно по краю шоссе, прибирая влево, двинулся дальше, ускоряя движение.  И вскоре поворотом я
увидел справа от себя придорожное кафе и пустующие там на улице столики. 
            Подъехал.  Вышел из машины и сел там за ближайшее к дороге место для трапезы, где вместо стульев были обычные, но окультуренные чьей-то творческой рукой пеньки, да и сами столики представляли из себя те же древесные комельки, на которых покоились из досок сбитые, но оструганные гладко, покрытые лаком столешницы.  И этот своеобразный уличный интерьер кормящего путников заведения показался мне вполне уместным здесь в стиле народных промыслов и даже занимательным. 
            Пока я в одиночестве изучал это лесное с выдумкой рукоделие, ко мне подошла, не торопясь, заспанная, неопределённых лет девица, явно, официантка, и я понял, что здесь я первый и единственный пока посетитель, и ждать свой заказ тут придётся мне достаточно долго, но это и было моей главной целью успокоить расшалившиеся нервы.  Сделав заказ, я откинулся на спинку придорожного стула и закрыл глаза, вспомнив, как благодаря деду впервые в жизни попробовал не сладкий, крепко заваренный чай.
            
            Поступив в университет, я вернулся домой, обрадовав мамку радостной новостью и на крыльях самодовольства тут же помчался к дедушке с бабушкой, чтобы доложиться им о собственном успехе, дескать, посмотрите на меня, какой я у вас молодец.  Это же я, ваш единственный внук сдал все вступительные экзамены и зачислен в университет учиться, а в сентябре стану полноправным студентом. 
            Дед выслушал с вниманием весь этот мой чрезмерный пафос и сдержанно заметил, что он надеется, что я, их с бабушкой единственный наследник буду учиться на отлично, с не меньшим прилежанием, не позоря ленностью честь и достоинство своей семьи.
            - Дураков у нас в семье нет и быть не должно! – сухо подвёл итог вступительном моему бахвальству кумир моего детства. – Я правильно тебя понимаю, внук дорогой мой, или я ошибаюсь?
            Я молча кивнул головой, соглашаясь с ним, что дураков в семье нет и, надеюсь, не будет, не оставив деду ни капли сомнений в своих предстоящих успехах.
            - Вот и ладно! – обняла меня добрейшей души любима моя потатчица из детства и с явным удовольствием расцеловала в обе щёки.
            Прошло полгода.  Я сдал на отлично свою первую в жизни зимнюю сессию и сразу же поспешил домой порадовать своих родных о том, что наказ учиться только на отлично я нынче выполнил полностью.  Но когда мы с мамой вместе вошли в дом её родителей, то нашему с ней удивлению не было предела.  На дворе зима, а в избе свежо, хотя, вроде бы и протоплено, но никаких, щекочущих нос вкусных запахов совсем не ощущалось.  И это давало нам понять о том, что здесь не ждут никаких гостей. 
            У порога нас с мамой встречала, как всегда одна, радостно улыбаясь, милая бабуля.  Услышав наши голоса, дед негромко, но так чтобы мы его услыхали, со свойственной ему осторожностью на всякую похвалу припечатал с лёгким сарказмом.
            - Нашему студенту, видно, не хватило храбрости одному приехать!  С матерью он к нам сюда, вишь, заявился, прихватив с собой защитницу!  Значит, рыльце у него, видать, в пушку, ежели прикрыл задницу мамкой!  Посмотрим, как она будет здесь его защищать?..               
            Не обращая на дедовский выпад, мы с мамой, гости разулись, разделись, обнялись с бабушкой, и я, привычно облобызал троекратно родное лицо и с улыбкой доложил, что у меня с учёбой всё отлично и волноваться за меня совсем не надо!
            - Ну, коли так… – расцеловала меня в ответ меня и бабуля. – Иди докладывай!  Он ждёт тебя, дожидается! – защебетала она мне на ухо. – а мы тут! – обнялись мать и дочь. – на кухне пока побудем!  Поговорим немножко о нашем бабском между собою!
            - Чего вы там шепчитесь? – недовольно высказал своё нетерпение муж и отец.
            Готовый к встрече я достал из кармана пиджака свою новенькую зачётную книжку и двинулся на доклад к главному попечителю нашего небольшого семейства.  Решительно вошёл в горницу и увидел, что за круглым столом, спиной к телевизору на комоде, сидел в одиночестве, как филин – страж ночных полян постаревший дедуля, дожидаючись от меня заказанного результата.  Сидит мой дедуня и смотрит пристально на меня.  Приблизился я к столу и протянул ему ещё пахнувший краской синего цвета, в твёрдом переплёте тощий свой основной студенческий документ.
            - Чё это? – приняв мою зачётку, полюбопытствовал строгий, но и справедливый по характеру семейный экзаменатор.
            - Там на обложке всё, дед, написано! – самодовольно улыбнулся я.
            И тот, насадив на нос себе очки колёса, внимательно вслух по слогам, не торопясь, прочитал: «За-чёт-на-я кни-иж-ка»! – и, открыв, её снова прочитал всё написанное там на внутри, на первой странице, как школьник, шевеля губами. – Интересно! – убедился он в том, что это именно мне принадлежит этот протокол моей студенческой успеваемости. – Поглядим на што вы тут у нас, господин студент, способны!.. – и, перелистнув титульную страницу, углубился в изучение всех моих под роспись преподавателей поставленных там оценок.
            - Ну как, дедуль, доволен мной? – расплылся я как масленый блин, уловив, что тот закончил своё чтение.
            - Вижу я тут только всего четыре пятёрки, а в остальном какой-то зачёт! – поднял с недоумением на меня свой взгляд главный семейный эксперт в очках. – Што, не хватило у тебя силов на остальные оценки, внучок, хотя бы, ладно уж, на четвёрки!
            - Зачёт, деда! – просветил я своего пытливого пращура. – Это промежуточная, как бы оценка знаний студента по данному предмету, если экзамен будет в конце учебного, в летнюю сессию!
            - В какую, такую сессию? – нахмурил брови кормилец.
            - Летнюю, – вытянулось моё лицо.
            - Ну, ежели в ле-етнюю, то в зимнюю, выходит, что ты не подвёл нас бабушкой!  Я правильно тебя понимаю, господин ученик?
            - Правильно! – радостно ответил я.
            После этих слов моих мой бесстрастный проверяющий, удовлетворённый поднялся из-за стола, и расплывясь во всю ширь своего с поредевшими зубами рта, пробасил на всю избу, оповестив домочадцев, что всё закончено. 
            - Неси мать на стол! – с размаху бросил он мою зачётку на стол, да так, чтобы звук от её падения получился сильным и плоским шлепком. – Отличник к нам с тобой в гости приехал!  Кормить его, потчевать пора!  Заодно и дочь, мамку его к столу пригласи, да её, запотевшую там прихватить не забудь.  А ты, Бориска, расставь пока вокруг стола стулья! Дождалась-таки тебя родная твоя счастливая потатчица!
            - А где, дед, стулья? – окинул я взглядом комнату. – Куда они все подевались?
            - Да в спальне у бабушки стоят!
            - А как они там оказались?
            - Так наводила порядок, Манюша, в доме, вот я и убрал их, чтоб не мешались!
            - Понятно! – уяснил я дедовский педагогический акт. 
            Если бы в зачётке у меня стояли бы только тройки, то на тёплую встречу я вряд ли мог здесь рассчитывать, хотя всё для этого давно было готово.  Скорей всего пришлось бы отсюда уйти не солоно хлебавши, или покормили бы меня, но чем-нибудь, на скорую руку с дороги и отправили бы домой в прямом и в переносном смысле.  Дал слово – держи его!   
            - И забери ты, наконец, со стола свою зачётную книженцию! – как бы с некоторым пренебрежением ухнул, явно, довольный мною старый хитрован. – Освободи площадь то для посуды, отличник! 
            - Хорошо, деда! – расставил я принесённые мною из спальни стулья.
            - Шёл бы ты, внучек, с дороги руки помыть! – ощутил я на своём плече тяжёлую и тёплую руку старика. – Праздновать нынче будем все сообща! – поприжал он меня к себе. – Ты хоть водку то пробовал? – заговорчески заискрились под бровями масленые глазки у довольно ещё крепкого и физически сильного мужчины, но не старика.
            - Нет! – смущаясь, ответил я. – Только вино! 
            - Какое? – не поверил мне щедрый хозяин дома.
            - Шампанское! – честно прозвучал ответ.
            - Ну, ничего! – утешил меня счастливый наставник. –Сегодня попробуешь!  На это и право имеешь!  Заодно с тобой и бабуля с матерью твоей пригубят сладкой водочки то с мороза за твои успехи, радуясь за тебя!
            - Может, водки не надо, дед? – смутился несколько я.
            - Я тебя не пить заставляю, а, пригубить предлагаю, отметить, так сказать успехи в учёбе! – тихо, но с намёком уточнил тот.
            И весь вечер мы втроём, мама, осилив рюмочку, вскоре ушла, просидели за столом и за неспешными разговорами, время от времени обновляя блюдо с пельменями.  Никогда я не забуду этот день, в котором я и мои родные дедушка с бабушкой вместе со мной, как с равным себе взрослым человеком сидели за одним столом и делили крепкий, хмельной напиток за общей трапезой.  В тот день я увидел, как мои старики умеют весело и смешно, будто дети малые дурашливо шутить, напрочь позабыв о пенсионном и высокочтимом их статусе.
            - Какое это было счастливое время! – дождался я, наконец, своего заказа и утолил с покаянием свою душевную жажду в душе и в сердце.
            Вернувшись за баранку своего ещё довольно крепкого рыдвана, я вдруг подумал, с усмешкой, примеряя на себя, что зрелый возраст для любого человека – это ещё не повод для капризного уныния и брюзжащего недовольства.  Надеясь, что и у меня, когда свой со временем появится внук, не возникнет желания опуститься до придирчивых нравоучений, и долгих нотаций.  Решив, что до этого не опущусь, включил зажигание.   
            
            Машину по прибытию на место припарковал я у входа на кладбище и там же купил у местных тёток цветочниц недорого четыре красные гвоздички и, не спеша, направился к родным захоронениям, прихватив с собой свой рюкзачок, лопату, малярную кисть и банку с остатком краски.  Но к моему несказанному удивлению я и в этот раз не обнаружил там какого-либо запустения или неряшества на месте слегка пообсевших родных могилок. 
            На обеих холмиках росли аккуратно высаженные полевые цветы, а сами памятники и оградка со столиком и скамейкой были окрашены ещё не успевшей выгореть на солнце масляной краской.  Поняв, что здесь мне делать больше ничего не надо, я молча возложил на могилку бабушки четыре купленных недорогих цветочка и обновил у деда в стакане на его обихоженном земляном пригорке фронтовые сто граммов, накрыв железную кружку ржаным, прихваченным из дома ломтиком хлеба.
            - Храни Бог ваши души, дорогие мои! – поклонился я низко родным погребениям. 
            Постоял, пообщался негромко, перекрестясь, поочерёдно с каждым из них, родных и любимых прародителей, прося у них прощения за долгое своё отсутствие и поведал им о своём житье-бытье, ни на что и ни на кого не жалуясь и не хвалясь.  Дед не любил этого.  Потом, как и полагается, я погладил их пожелтевшие от времени под стеклом фотографии, стерев с них ладошкой кладбищенскую пыль, и вслух добавил, что отныне два раза в год я буду к ним сюда обязательно приезжать. 
            Затем ещё раз в пояс поклонился у каждой усыпальницы своих дорогих и любимых предков, честно приложив руку к сердцу.  Постоял ещё пару минут, помолчал и подошёл к поминальному столику.  Вздохнул тяжко и виновато и рухнул перед ним обессиленный на скамеечку, будто перед этим я весь день, две смены без перерыва отстоял на ногах у доски в классе на уроках.  А столик то со скамейкой сам дед ещё сварганил через полгода, летом после кончины бабушки.
            - Вот приедешь нас навестить, когда и я здесь тоже буду лежать! – с грустью тихо и проникновенно признался он мне тогда, усердно вкапывая в землю эту свою поделку. – А тут, нате вам, господин хороший, всё готово для посещения!  Присаживайтесь, внук мой дорогой, и поминайте, отдыхая, нас своих родных деда и бабу.  Красота!
            - Чего уж там краше? – тогда мрачно парировал я.
            И оприходовав после поклона своим задом дедовскую скамейку, я тут же и ощутил её слишком горячий приём.  Поёрзал немного, привыкая к её гостеприимству, и водрузил на столик столбиками свои неприкаянные руки.  Опёрся локтями устало в железную, как и скамейка нагретую солнцем столешницу и опустил себе в ладони виноватую голову.  И не успел я как следует закрыть глаза, как тут же и встрепенулся в испуге ошарашенный вдруг странным и неожиданным виденьем. 
            Прямо передо мной стояла во весь свой неказистый росточек в солнечном сиянии и абсолютно живая, и здоровая, радостная бабушка.  И от этой жуткой, и неправдоподобной картины я, взрослый мужик даже струхнул немножко, широко распахнув свои прикрытые веками зенки.  Мигнул раз, другой и странное видение после этого сразу же и пропало. 
            Тогда-то я и вспомнил разом, не поднимая головы от обмякших рук своих, тот свой приезд мой после успешного окончания третьего курса.  Прибыл я домой в середине июля в похожее, как нынешнее, лето.  И радостный от того, что я могу почти два месяца ничего не делать, сразу же сунул себе в карман брюк зачётку и отправился к деду на отчёт, чтобы доложить ему и бабушке о своих студенческих достижениях. 
            Но когда я, возрастной оболтус вылупился из душного салона автобусика на улицу, то прямо на остановке к своему удивлению увидал, что у ворот дома стоит и ждёт кого-то, одинокая и хорошо мне известная, приметная издалека знакомая женская фигурка.
            - Но ведь не могла бабуля знать, что я именно сегодня и в этот час к ним приеду? – с сомнением подумал я. – Значит, она ждала кого-то другого! – подошёл я к ней с лёгким ревностным осадком на душе. – Кого ожидаем? – нарочито весело осведомился я.
           А бабушка мне и говорит, после того как мы с ней, обнявшись, троекратно радостно облобызались.
           - Тебя, касатик!  Кого же ещё то?
           - А откуда ты, бабуль, знала, что я именно сегодня и именно сейчас к вам приеду? – задал я ей, как мне казалось, каверзный вопрос.
           - А мне и знать ничего не надо! – на полном серьёзе ответила она. – Я тебя не токмо сердцем, но всем своим бабьим нутром, как саму себя, Боренька, чувствую!  И день, и час твоего приезда знаю заранее!
           - Тогда чего ж мы стоим? – упал камень с моей души. – Бабулечка!..
           - Постой со мной!  Не ходи в дом пока! – упредила меня ласково родная старушка.
           - А чё случилось то? – несколько опешил я.
           - Дед встречу тебе готовит! – загадочно улыбнулась заботливая душа.
           - А он то откуда знает, что я приехал? – растерялся я окончательно.
           - Мы с нём уж третий день, вот так к встрече твоей готовимся! – откровенно сказала мне родная кума-Патрикеевна.  Вечером сворачиваем, а утром запрягаем!
           - Кого запрягаем? – отвалилась челюсть моя.
           - Не кого, а што? – последовал враз ответ.
           - И чё?
           - Дак встречу твою! – расцвела у меня на глазах иконным ликом Богоматерь святая, преподобная.
           - И сегодня так же? – растерялся я.
           - Нет! – прозвучало в ответ.
           - А как?
           - Вышла я на улицу на всякий случай, и увидела тебя на остановке.
           - Вот те раз… – обнял я свою любимую Манефу Матвеевну.
           - И сообщила деду о твоём появлении, – призналась искренне хозяйка дома.
           - А-а-а… – проглотил я язык, задрав высоко свой выбритый подбородок.
           - Ну, где он там? – услышали мы из открытых окон избы голос чудотворца.
           - Пошли! – взяла меня под руку бабуля, и мы с ней чинно, как два голубка вошли в затенённый двор личного домовладения.
           Там на ступеньках при входе в избу стоял дед и держал в руках поднос, на котором возвышались глиняный жбан с квасом и такая же рядом с ним глиняная кружка.
           - И каковы у нас нынче успехи? – сделал строго-шутовской вид отставной рядовой Великой Отечественной. – Доложите уже нам, простым смертным, Ваше студенческое, из области прибывшее Величество! – продекламировал громко с пафосом встречающий.
           Я подошёл к крыльцу, встал напротив него, вытянул руки по швам и гаркнул во всё своё ошалевшее от встречи радостное горло.
           - Третий курс закончил на отлично, нареканий со стороны педагогов не имею и вот на данный момент готов провести летние каникулы в родовом гнезде!
           - Милости прошу вас в дом, господин учёный! – сделал дед вниз по ступенькам шаг мне навстречу и подал полную посудину прохладного кваса.
           Я выпил квас, вернул кружку обратно, и старче через меня, отдав поднос бабушке, с благодарностью обнял меня правой рукой за плечи и повёл рядом с собою в дом, вежливо пропустив меня вперёд себя, дождался, когда войдёт в дом бабушка с подносом, а потом и говорит, когда она поставила его на стол, во фрунт поравнявшись с ним рядом: 
            - Позвольте Вас, наш дорогой и единственный внучек, с полным удовольствием от чистого сердца и от нашего с бабушкой имени вручить вам и по ея же поручению на ваш юбилей этот скромный подарок! – и достал из кармана своих выходных, с наглаженными стрелками костюмных брюк, которые я только в этот момент и заметил, серую коробочку и протянул её торжественно мне.
            - Владейте, граф!  Вас ждут великие дела!
            - Какие, деда, дела? – открыл я коробочку и обомлел.
            Там на бархатной подушечке малинового цвета с теснённым рисунком на круглой крышке лежали желтого цвета с цепочкой настоящие карманные часы, о которых я даже и мечтать никогда не мог.
            - Золотые? - заколотилось счастливое сердечко.
            - Они самые! – кивнул утвердительно дедуля.
            - Нравятся? – подошла ко мне светящаяся солнышком бабуля.
            - Ещё бы! – обнял я её одной рукой, а другой притянул к себе старика. – Спаси-ибо! – чуть не плача, издал я глухие звуки. – Спасибо, родные мои!  Спасибо, любимые!..
            - Ну тогда пошли за стол! – освободился дед из моих объятий. – Перекусим слегка и пойдём, поможешь мне по хозяйству немножко!   
            - Чё и банька уже готова? – усаживаясь за стол, положил я часы в верхний карман летней рубашки.
            - Часы, Бориска, пристегни на защёлку к брюкам! – сел напротив меня мамин папа.  – Так верней, не потеряешь!  А банька не ко времени пока! – урезонил мой порыв старый парильщик. – Настанет суббота – будет вам и баня, будет и парок с веником!  Ты замори с дороги червячка поначалу, отличник, и переодевайся, не мешкай!
            - А чё делать то будем? – пододвинул я полную тарелку с окрошкой к себе.
            - Увидишь, торопыга, – принялся, не спеша, за прохладное хлёбово рачительный по всем статьям домовладелец.
            - Ой, как я по вам соскучился, – отхлебнул и я овощного супчика на квасу, да ещё и со сметаной, не как в студенческой столовке, не жалеючи.
            - Ешь, не подавись! – всхохотнул мой хлёбальщик, напротив. – Ты слыхала, мать? – пережёвывая холодное овощное крошево, оценил он моё признание, – врёт ведь и даже не краснеет, что соскучился по нам наш с тобой благодарный внучек!
            - Слыха-ала! – ответила, вздохнув нарочито, кормилица.
            - Соскучился он! – положил дед ложку на стол. – А письмецо нам написать…  Мы с бабулей то читать его устали! – отломил от ковриги ржаной ломоть недовольный мною едок. – Видишь ли, соскучился он!  Студент! – упрекнув меня, снова начал хлебать свою в деревянной плошке деревенскую окрошку мой домашний педагог.
            Я промолчал, пропустив мимо ушей этот лёгкий укол от деда и живо дохлебав своё с домашней ветчиной летнее причастие, пристыженный встал, подошёл к бабушке, молча стоявшей у печи, обнял её со спины и прошептал ласково на ушко.
            - Спасибо, бабулечка!  Оченно вкусно!  Обещаю тебе, что впредь буду чаще писать вам!  Честное пионерское!
            - Ну коли честное, да ещё и пионерское…  Прощаю тебя, дитятко моё неразумное! – вполоборота обернулась бабушка ко мне и расцеловала меня в обе щёки, отпуская все и на будущее мои беззаботно-невинные прегрешения.
            И я отправился в горницу переодеваться.
            - Там на берегу возле бани лодка боком к забору прислонена! – доедая своё, сказал мне вдогон неспешный поглотитель квасного блюда. – А в огороде в углу у пруда бадейка с гудроном на костре разогревается.  Так ты, Бориска, сходи-ка глянь ко там, как обстоят у нас с тобою дела!  Время то не терпит.  Будем лодку с тобой смолить!
            Я буркнул ему из горницы в ответ, обещания:
            - Щас схожу! – и переодевшись, бегом покинув родную избу.
               
            - Доброго дня! – прохрипел вдруг у меня за спиной чей-то дружелюбный, густой и простуженный от работы на улице баритон.
            - И вам того же! – обернулся я на этот голос, вернувшись из прошлого сюда, в этот мир, на кладбище в настоящее.
            - Вы кем приходитесь этим людям? – последовал в мой адрес прямой вопрос.
            - Внуком, – честно признался я.
            - Внуком? – удивился проходивший мимо дядька.
            - А вы, что знали их? – напрягся немного я.
            - Кого их то? – улыбнулся возникший вдруг мой кладбищенский собеседник.
            - Моих деда и бабушку!
            - Знавал и не только их, но их внука так же!
            - То есть вы хотите сказать, что мы с вами были знакомы?
            - Я с ним, помнится мне, с внуком этих уважаемых стариков не только был знаком, а даже дружил! – приблизился вплотную ко мне этот тип в рабочей спецовке.
            - Яша!  Пахом… – не узнал я сразу в этом бородатом человеке своего старого ещё по улице соседа и школьного товарища.
            - Он самый! – протянул он мне руку. – Сколько лет мы с тобой не виделись, Боря?
            - Со дня дедовских похорон! – на вскидку определил я день нашего расставания.
            - Как время быстро летит! – грустно улыбнулся Яков.
            - А ты какими судьбами здесь? – пожал я его мозолистую ладонь.
            - Обычными! – ответил сухо друг детства.
            - То есть… – не понял я его ответ.
            - Живому человеку, сам понимаешь, есть и пить каждый день требуется!  А где всё это взять, когда у тебя в кармане вошь на аркане? – криво усмехнулся в прошлом Пахом. – В годы перестройки, как перестали нам на заводе зарплату давать, вот и перебрался сюда я на наше кладбище, уволившись с работы.  Детям надо было что-то есть и пить, да и нам с женой тоже не очень-то хотелось, голодая самим, детей на ноги поднимать.  Вот меня и занесла сюда нелёгкая по великому блату бригадиром на городской погост могилы копать, а потом покойных закапывать!
            - И хорошо тут платят? – пожалел я бывшего заводского инженера по должности и по образованию.
            - Не жи-ирно! – тяжело вздохнул глава семейства. – Но и с голоду не пухнем! – Так иногда кое-что ещё и остаётся, что отложить на чёрный день.  Да и сама зарплата каждый месяц без задержки начисляется! 
            - Понятно! – не осуждая, выдохнул я.
            - Сам то ты, Боря, как поживаешь? – перевёл разговор внук бывших наших соседей по улице, где жили мои дедушка с бабушкой. – Слышал я, что в школе преподаёшь?
            - Так же в школе и преподаю! – махнул я рукой, подтверждая сказанное. 
            - А помнишь, Борь, как мы ездили на рыбалку на отцовском моём мотоцикле?   Ты, я и сосед наш Микола Капустин.  Он тогда ещё только-только женился, даже месяца ещё с его свадьбы не прошло, а он за нами на рыбалку увязался!  Помнишь? – с улыбкой снова переменил тему разговора кладбищенский бригадир.
            - Конечно помню! – оттаял я душой и изобразил на своём лице щедрое, как порция салата в школьной столовке, подобие улыбки, – он тогда ещё после того, как мы под уху с удовольствием наклюкались бражки твоей, уснул прямо возле костра, а потом начал среди ночи вдруг чего-то такое там бормотать.  Мы вначале то с тобой не поняли, чего это он во сне выкамаривает, но прислушавшись и сообразили, что это он с женой разговаривает!
            - Потуши! – говорит.  Маша, в комнате свет и закрой балкон.  Дует! – подхватил я, помятуя весёлый случай. – И мы с тобой, Яша, два долбака, всю ночку тогда прохохотали между собою над ним! – невесело заключил я. – Как давно это было!  Полжизни, считай, с того момента прошло, но всё это помню отлично, как будто вчера случилось!
            - Ты на долго к нам, в родные места? – засобирался вдруг уходить работник этого городского заведения.
            - Да как получится! – ответствовал неохотно я.
            - А где остановился? – прозвучал ещё один вопрос.
            - Да нигде пока! – удовлетворил я Яшино любопытство. – Но надеюсь я пристать к родному причалу.  В доме у бабы Няши денёк, другой переночую!
            - Ну, желаю удачи! – козырнул мне бородатый привет из прошлого.
            - Бывай! – козырнул и я ему вслед, провожая взглядом.
            Но когда я, оставшись один, восстановил в памяти весь событийный ряд той нашей рыбалки, в том числе и свой рассказал об этом, у костра произошедшем странном случае, похохатывая глупо, деду, и мне сразу стало не до смеха, так как сильно я тогда пожалел об этой своей неразумной байке. 
            Мой слушатель тогда сидел и подшивал, пристроившись во дворе на низенькой как у детей седушке, для бабушки из пимов обрезанные чуни, чтобы было ей в чём зимой и до бани добежать, и во дворе похлопотать по хозяйству.  Сунет она свои немолодые дамские ходунки в эти тёплые короткие катанки, и никакой мороз на улице ей не страшен.  Вот он, заботливый супруг и старался для свой единственной, ненаглядной.            
            - Это не свет от костра и не ночное дуновение ветерка мешали вашему рыбаку там возле костра захмелевшему, бормоча, почивать, – начал издалека свою проповедь мудрый пастырь, – это же его молодая душа по любимой соскучилась, вот о ней он и вспомнил во сне непривычным для вас с приятелем способом!  А это, значит… – продолжил развивать свою мысль домашний философ. – Что он, этот ваш, лишнего хвативший бражник, вполне хороший, добрый и честный малый!  А такой человек камня за пазухой не утаит и в спину тебе не ударит!
            - Почему ты так решил, дед? – завис я тогда в лёгком недоумении.
            - Потому что расстался он, ваш приятель, со своей молодой женой всего то на день, два, а истосковался по ней, будто с ней целую вечность не виделся! – между делом подвёл итог мой рассудительный знаток дел житейских. – Вот и выдал он вам во сне двум ослам, открывшись, в сонном забытьи своё обращение к любимой!  А вы, олухи царя небесного, над ним, как над полуумком посмеялись!..
            - Мы не со зла это делали, деда! – усовестился я, как провинившийся школьник. 
            - Стыдно мне, Борька, за тебя!  Честное слово стыдно! – воткнул подшивальщик в бок чурбака, на котором сидел он, закончив дело, острое шило. – Стыдно!            
            - Ты, наверное, прав, дедуль, – принял я нелицеприятное для себя его человеческое и разумное заключение, и мне вдруг стало перед самим собой, совсем, как несмышлёному шкоднику неловко и неуютно в душе.
            - Станция «Встреча» – всегда желаннее и дороже станции «Расставание», – добавил родной чеботарь. – Ты запомни и сохрани в себе это, Боря! – посмотрел он в упор на меня, досказав мне взглядом невысказанное словами. – Меньше слёз горьких в жизни прольёшь, но больше доверия заслужишь, ежели каждое расставание твоё будет продиктовано твоей избраннице обязательством встречи! – поднял вверх дед свой указующий перст, дочерна измазанный просмолённой дратвой.
            - Чьего доверия? – воспринял я его наставление.
            - Той, с которой свяжешь свою судьбу, дорогой внучок, – осмотрел со всех сторон, оценивая свою работу, придирчивый домохозяйственный умелец.

            Старший сын старшего горнового на одном из бывших железоделательных заводов на Урале демидовских предприятий не сразу был призван с началом войны на фронт.  Как первому подручному горнового ему вначале дали бронь, но позже осенью, когда в помощь к старшему горновому пришли скороспелые юнцы, дед и был призван воевать пехотинцем на южный фронт.  Имея высокий рост и недюжую силу, он был назначен сразу старшим в пулемётный расчёт.  Быстро овладел этим скорострельным агрегатом по убийству людей, да и был отправлен вместе с новым, наскоро обученным пополнением на передовую.  Там он несколько раз был ранен, лечился в госпиталях, а поправившись, снова на передовой с напарником строчил из своего пулемёта, отражая атаки врага и поддерживая своих бойцов огнём при наступлении. 
            Но в марте сорок четвёртого года при освобождении города Одессы его путь воина пехотинца был завершён.  Подобрала его раненого похоронная команда и отвезла к себе в медсанбат без всякой надежды на то, что эта, находка их, выживет.  Но дед не умер.  Там в медсанбате подлатали его фронтовые эскулапы, как смогли и отправили долечиваться под город Горький в тамошний госпиталь.  А оттуда медленно идущего на поправку лежачего подранка передислоцировали в сам город Уфа к дому поближе, предполагая дальнейшую по здоровью в последствии демобилизацию.   
            И уже оттуда в декабре сорок четвёртого как раз под самый Новый год возвратился отудобевший вояка к себе домой списанный вчистую, как пень трухлявый, непригодный к дальнейшей службе мешок с костями и искромсанным скальпелем мясом, где его, не веря своим глазам, встретили не только заметно сдавшие родители, но и незамужняя сестрёнка с младшим братишкой, и которому по весне предстоял уже призыв на службу в армию, но и подросшая его дочурка с любимой женой, оставленной им, уйдя на фронт, на попечении своих родителей. 
            Средний брат его, мрачно доложил отец сыну, сидя за столом, ушёл вслед за ним и вскоре погиб в кромешной схватке под Сталинградом, достала мать из-за иконы в жёлтый листок казённой похоронки, а отец, смахнув слезу, подал прибывшему костылю красного цвета коробочку с медалью за отвагу, которой был награждён погибший сын его.  И дед в долгу не остался, на ту пору молодой, хоть и не совсем здоровый вояка, выложил на стол орден Красной звезды и две медали: одна – за ту же отвагу, а другая – за боевые заслуги.
            - За нас с братом тебе, отец, не должно быть стыдно!
            - А я и не сумлевался! – предложил родитель старшему сыну помянуть и младшего сына, и младшего брата. 
            Всю зиму и весну выхаживала бабушка мужа своего вместе с его матерью, не щадя сил своих, времени и старания.  Вдвоём с молитвой она и свекровь возвращали к жизни, в полном смысле, непотребного к ней мужика и сына.  Отогрели, отпарили его застуженное нутро и косточки рук, и ног в баньке, с веничком и травами.  Зарубцевались раны на теле его, зажили болячки внутренние, заработали без скрипа, смазанные народным бальзамом и любовью все его суставы и органы.  Выпрямился подранок во весь свой рост, порозовел лицом на домашних, хоть и нежирных, но заботливых харчишках. 
            Поднялся дед и пошёл на завод к отцу в бригаду на замену ему старшим горновым мастером в недалёком будущем.  Вот и решил он, набравшись сил, к осени начать уже дом себе строить, отделиться от своих младших брата и сестры с родителями, оставив родовое гнездо и самих стариков на попечение последнего из детей в семье согласно неписаных по закону и правилу русского домостроя.  Сестра, молодайка в расчёт не шла, потому что она
девица на выдане. 
            - Выйдет замуж и поселится у мужа! – рассудили отец со старшим сыном. 
            Уткин мыс в городке тогда пустовал, и с прилежащих улиц коровёнки травку там в летнюю пору с удовольствием поедали, нагуливая молочко, вот его и отдали вернувшимся с войны под частную застройку фронтовикам, да эвакуированным вместе с новым заводом осевшим гражданам, так как жилья для всех катастрофически не хватало. 
            Ещё до войны дед успел освоить профессию своего отца под его же руководством, потому и был взят без оговорок первым подручным горнового на одну из доменных печей по рекомендации авторитетного родителя.  И с началом осени приступил ещё вчерашний рядовой войны к единоличному строительству.  Сначала взял он, строитель, в банке ссуду, а затем заготовил, выкупив в леспромхозе, сам себе ошкурив, сруб на дом, не привлекая к помощи пожилого отца и юного брата, и сложил очищенный кругляк в штабель в центре своего земляного надела сохнуть до будущей весны, сверху накрыв его сырым горбылём. 
            Вслед за этим вывез доменщик и выкупленный там же в леспромхозе готовый сруб на баню и поставил к зиме её на лиственных сваях эту небольшую избушку для семейных в будущем омовений.  Соорудил к ней мостки и в ней же всю зиму прокантовался один до весны.  А потом и за дом на заливном фундаменте взялся.  Как он смог без посторонней то помощи, совладать с таким напряжением – только одному Богу это было тогда известно. 
            Но надо признаться, что бабушка, молодая в те годы женщина, мама моя, девчонка тогда ещё школьница по мере сил своих, хоть и по мелочи, но всё ж-таки помогали своему главному строителю.  А в остальном тянул он всё один, напрягая жилы свои.  Придумал и смастерил себе в помощь нехитрое приспособление, и поднимал увесистые верхние венцы сруба на закушенных губах, возводя стены будущих хором, но довёл до завершения своё в голове задуманное дело.
            К всеобщему в стране празднику пролетарской революции дед со своим скромным по числу семейством переехал в новый дом, завершив в нём внутреннюю отделку.  У нас, на Урале, деревянные дома внутри обивают дранкой и штукатурят под побелку в избе, так от побеленных стен избе было светлее. 
            Перебравшись к себе на новое место жительства, дед устроил новоселье.  Пришли отец с матерью, сестра с братом и товарищи по работе, да ещё были несколько семей, что обосновались по соседству по улице.  Большой новый круглый стол разложили, вставив в нём две добавочные половинки в середину, и накрыли чем Бог послал.  Вместо стульев по кругу стола соорудили на табуретах временные лавки, чтобы всем места хватило, и мирно под гармошку с песней начали праздновать освоение новой жилой постройки.
            Много чего было тогда подарено разного новосёлам, но особо хочется рассказать о двух, не совсем обычных преподношениях.  Первыми такой подарок преподнесли соседи по улице.  Во время одного из перекуров вышли куда-то соседские мужики и вскоре, неся на руках большую кадку с фикусом, вернулись.  Вошли в избу с растением и говорят:
            - Куда, хозяева, прикажите поставить?
            - Здесь в горнице у второго окошка справа, – подхватилась радостно молодая тогда ещё в будущем моя бабушка.
            Водрузив на указанное место свою ношу, цветочные носильщики вернулись за стол и, наполнив стаканы, один из них произнёс заготовленный тост о том, что этот фикус, это не просто фикус цветок-дерево, а фикус, который приносит в дом хорошим людям деньги и благоденствие.  Все выпили за это приятное для хозяев пожелание о деньгах и счастье в доме, закусили, и дед поднялся со своего места налил себе полную до краёв гранёную в те
годы стопку самогона и сказал в ответ, заставив всех себе наполнить свои рюмки.
            - Деньги в доме – это хорошо! – поднял он полную свою посудинку, – но для меня, гости мои дорогие, намного дороже подарок, который сделан от души и ещё важнее ваша дружба на долгие годы вперёд пока мы с вами здесь будем живы! – и осушил свою стопку. – За фикус! – громко добавив он перед этим.
            - Но не за фигу в кадушке! – весело добавил один из гостей. – Прошу не обижаться за эту шутку! – тут же извинился он, осознав, что немного лишнего ляпнул.
            И застолье его простило.  А мог бы шутник и схлопотать по уху, не будь он сыном из тех семей, что подарили это полутораметровое декоративное, южно-азиатское деревце.  Но тут, чтоб разрядить немного возникшую было на новоселье неловкость, из-за стола во весь свой недюжий рост нарочно с шумом поднялся сам родимый батюшка хозяина этого нового дома.  Выбрался он со своего места и сказал младшему отпрыску своему, интригуя собравшихся.
            - Поди-ка, сына, и ты, принеси сюда нашу коробчонку со двора! – и тот, не мешкая, выполнил отцовское поручение. – Распакуй! – предложил своему последышу отец, когда бегунок появился в горнице с ношей в руках. – Пособи ему, дочка! – попросил он и сестру помочь родному брату.
            И те сообща вынули на божий свет из прочной картонной упаковки с метр высотой тяжёлые в деревянной из благородных пород с резной оправой настенные с боем часы.
            - Вот это да! – захлопали хозяева и гости в ладоши.
            - Прими, сын, от нас с матерью сестрой и братом этот скромный подарок! – принял из рук детей свой распакованный гостинец, исполненный важности родитель. – Возьми ты и повесь его там, где тебе больше нравится, и помни о нас, твоих родных, отце с матерью!  Не забывай и брата с сестрой, но главное не в этом!.. – сделал паузу, передохнув, старший в роду. – А в том, чтобы знал ты, сын мой, что время жизни коротко, вот и поглядывай ты почаще не эти часы, дорожи каждой минутой, часом и днём, попусту не разбазаривая этот отпущенный тебе Богом дар!  Знай и помни, Венушко, что у тебя всегда есть минута, чтоб что-то успеть придумать!  И этих минуток за жизнь будет много!  Есть и час, чтоб ты смог завершить начатое дело!  И часов у тебя этих за отпущенный срок будет достаточно!  Есть у тебя и целый день, чтобы что-то для своей семьи и для людей хорошее сделать!  Но и их, данных дней свыше тоже хватит с лихвою!  Есть год, чтобы дом ты сумел свой поставить! И годков тебе для праведных дел, сын мой, отпущено до самой смертушки!  Но всего одна жизнь тебе лана, чтобы люди после кончины твоей о тебе, не стыдясь, могли сказать лишь самое доброе слово! – так закончил свой монолог мой прадед.
            - Я тебя не подведу, отец! – торжественно пообещал мой дед. – и подошёл к нему с женой своей вместе, то есть с бабушкой моей, поклонился в пояс, приняв из рук родителя подарок с напутствием и добавил. – Спасибо!  Век будем помнить мы этот день, этот час и саму минуту, и вас, мои дорогие батюшка с матушкой, и вас, моих родных младших брата и сестрёнку! – передал он с рук на руки семейную реликвию своей супруге, бабушке моей, и расцеловал отца с матерью каждого из них троекратно.
            А когда бабушки в результате её болезни не стало, он сразу же остановил эти часы, чтобы раз и навсегда в памяти своей, пока он будет жив ещё, зафиксировать час и минуту расставания со своей драгоценной и единственной в жизни, бесконечно обожаемой им со скорбным сердцем раньше срока скончавшейся половинкой.  И никто не имел права после этого к ним никогда прикасаться.         
 
            Получив в подарок карманные часы на цепочке, я, перекусив слегка, переоделся и с удовольствием вылупился на задний двор, где и увидел, как коптила в углу огорода, возле берега, стоя на ямке, на двух шлакоблочных кирпичах по-над костром широкая бадейка с растопленным гудроном.  Я подошёл к ней, взял прислонённый к забору дрын и с опаской ткнул им внутрь этой бадейки.  Гудрон уже был там довольно жидким, но не булькал, как полагается, выдавая из себя лопающиеся пузырьки разогретый до кипения. 
            Удовлетворив любопытство, я вернул палку на место и направился к прислонённой к забору, перевёрнутой там на бок лодке-плоскодонке.  Осмотрел её тщательно и не нашёл причины, чтобы надо было заново её смолить, и без того уже основательно покрытые бока её и днище прошлогодним варом.
            - И зачем дед надумал лодку заново осмолить? – подумал я, сомневаясь, – когда вся она и так ещё в полном порядке, лучше не придумаешь!
            - Думаешь, что я, старый, зря надумал лодку гудроном покрыть, – раздался у меня за спиной родной, немного насмешливый голос деда
            - Ничего я не думаю! – скрыл я свои предательские мысли.
            - И зря! – буркнул глухо недовольный моим ответом рачительный хозяин.
            - Почему это зря? – ощерился я.
            - Потому что должен понимать, если умеешь думать, что посудину эту я, твой дед, буду смолить не потому, что мне, старому пню, прихоть в задницу уколола, а потому, что прошлогодняя смола за зиму на морозе потрескалась и может дать течь, хоть не большую, но опасную, оттого и надо лодку смолкой то обновить – все трещины по бортам и днищу возникшие затереть!  Понятно? – ехидно прокашлял бывалый мастер лодочных дел.
            - А то как же! – признался я, уяснив для себя, какой я ещё бестолковый незнайка.
            - Ну тогда приступим к делу! – серьёзно сказал владелец данного плавсредства. – В углу двора у поленницы не приметил, внучек, два чурбака? – обнял меня, подобрев, мой с улыбкой даритель карманных часов.
            - Видел! – подтвердил я, кивнув.
            - Вот и тащи их оба сюда!
            - Зачем?
            - Лодку на них вверх дном уложим! – пояснил мне старче. – Сможешь чурки то эти сюда принести? – ещё шире расплылся мамкин отец.
            - Смогу! – самонадеянно ответил я и бегом направился к дому.
            Но не так-то просто оказалось их оттуда принести.  Переоценил я немного свои на тот момент собственные силы как физические, так и умственные.  Когда дед увидел, как я корячусь, тащу на руках этот нелёгкий отёсанный комелёк, крикнул мне, добродушно так, будто в цирке на представлении, над клоуном посмеиваясь.
            - А на тачке то, разве тяжелее будет?
            - Чего на тачке? – сбросил я деревянную тяжесть на землю.
            - Ношу то свою сюда прикатить? – взбалтывал он осторожно палкой разгорячённое содержимое в смоляной бадье.
            - Так ты же сам сказал принести! – удивился я. –Вот я и притаранил!
            - Я сказал, а ты думай, учёный! – изрыгнул с подначкой, смоловар, – на то она тебе и голова твоя дана, чтобы думать, а не шапку носить!..
            - Буду думать теперь! – обиделся я сам на себя за собственную глупость.
            - Не было бы поздно! – перестал орудовать палкой в смоле щедрый лодочник.
            Короче говоря, когда к ужину вся работа была уже готова, дед мне и говорит тихо, как таинственный заговорщик.
            - Всё!  Шабаш!  Пойдём, Бориска, в баню руки мыть, да и фотокарточку свою нам с тобой привести в порядок не мешало бы!  Согласен со мною, работнищек? – хлопнул меня он слегка по загривку.
            - Согласен! – прижался я плечом к нему.
            - Тогда иди мойся, а я пока костерок притушу и отнесу остатки гудрона с бадейкой в сарай!  Пригодятся ещё в хозяйстве на будущий год!
            - Слушаюсь и повинуюсь! – как киношный дед Хотабыч поклонился я родимому в ноги мудрому наставнику.
            Когда мы, старый да малый, наконец, привели себя в порядок, довольный собой за сотворённое дело, мудрый лис на пенсии мне и молвит опять в том же заговорческом тоне с намёком, как шпион, проголодавшись, видимо.
            - Ступай-ка, Боря, в дом и возьми там на кухне горбуху хлеба побольше и солонку в шкафу берестяную с крышкой!  Там же возьми нож и деревянное блюдо!  А потом ты в огороде с парника сорви три-четыре ровных огурчика, на грядке дёрни немного редиски и нащипай зелёного луку, укропу и чесночного пера, ополосни всё в кадушке с дождевой водой и дуй сюда!  Дело у меня к тебе, внучек, есть неотлагательное!
            - Какое такое дело? – откликнулся я уставший.
            - Самой неотложной важности! – подмигнул он заманчиво мне.
            - Ну не томи, дед, душу! – сложил я руки на груди как монашек.   
            - Сегодня мы с тобой, внучек, будем причастие принимать…
            - А что это за такое причастие? – не понял я своего батюшку безграмотный атеист.
            - Узришь, неприкаянный! – развернул меня, взяв за плечи родной наставник. – Ты беги, поспешай, пока ещё не стемнело на улице!
            И я полетел.  Сделал всё как дед мне наказывал и вломился радостный обалдуй, со всей оказией в предбанник, а там никого и не оказалось.  Я растерялся и громко окликнул своего заговорщика.  С улицы до меня донесся его приглушённый голос.
            - Не блажи!  Дуй сюда за баню ко мне, оглашенный! 
            Вертанувшись туда я с облегченьем поставил блюдо с овощами и солью на скамью со спинкой у неё по средине и сам пристроился рядом с левого краю!
            - И дальше чё? – застыл я в ожиданье дальнейших действий со стороны своего и по возрасту, и по положению неравного конспиратора.
            - А дале мы будем с тобой причащаться! – достал из-под скамейки он мой хитрован поллитровую бутылку, на этикетке которой было написано «Зубровка».
            - Так надо ж было стаканы принести! – попытался я встать. – Ничего нести пока не надо! – упредил мой порыв заговорщик. – Учись, паря, но не вздумай взять себе это уже за правило! – более чем строго тут же добавил мой семейный учитель. – А узнаю, что ты сам потом станешь часто причащаться!..  Я тебе не позавидую! – пригрозил он мне пальцем и поставил откупоренный пузырь рядом с собой на лавку. – Не погляжу, что ты внучек мой единственный, возьму вожжи и так тебя по горбу обихожу, что шкура твоя в лохмотья от ласки моей превратится!
            - Я на первом курсе после зимней сессии первый раз попробовал водку! – обиделся я немного на своего старика. – И не один, но вместе с тобой, дед, с мамой и с бабушкой, – ответил на строгое предупреждение. – А сегодня во второй раз уже буду, но не пробовать, а причащаться, как ты говоришь, и опять с тобой, дед, а не абы с кем и неизвестно где!
            - Вот и славно! – принял одобрительно моё признание старший в роду и взял один из принесённых мною огурцов. – Абы с кем, конечно, не надо! Аа вот со мной очень даже позволительно, но немного и не часто! – разрезал он пупырчатый овощ ножом напополам поперёк его.  Оценил, сложив две половинки, на равенство их и говорит хитро, подмигнув мне. – Сейчас я вырежу из этих половинок семечки и выброшу в пруд их рыбам, пусть они там лакомятся, а мы с тобой эти половинки пустим в дело!
            - Не понял?.. – прикусил я язык. 
            - А чё тут понимать? – положил старче на блюдо разрезанный огурец, – нальём мы в эти огурчики нашей Зубровочки и станем, испив оттель божьего нектара, ими же с тобой и закусывать! – очистил он половинку огурца от семян и подал мне эту вершинку зелёной рюмочки, посолив её предварительно.  Тоже самое проделал он и с другой половинкой, да и налил в обе огородные стопки крепкого напитка.  Вздохнул и с удовольствием выдохнул на меня. – Будь здрав, внучек!  С днём рождения! – и чокнулся он со мной своим огурцом, и мы с ним выпили. – Ну, чё сидишь?  Закусывай! – сунул в рот себе дед опустевшую его рюмку с навозной грядки. – И не забывай про зелёный лучок с редиской и укропом.  Да и зубчик чеснока здоровью твоему не навредит! 
            Что я тут же и сделал с превеликим удовольствием.  Перемалывая во рту эту свою первую в жизни горько-солоноватую половинку огурца, я, хмелея, подумал:
            - Как хорошо, когда у тебя есть такой замечательный, мудрый дедушка! 
            Поначалу то мне это пасторское по-родственному причастие не особо понравилось, но позднее эти наши с ним летние вечёрки за баней стали обычными, и огуречная трапеза с зелёным лучком, укропчиком и редиской приобрели особый, задушевный – ритуальный смысл, превратившись со временем в счастливое единение сросшихся душ, в котором сам специфический вкус спиртного с овощами вприкуску стал отличительной радостью почти
бессловесного, но тёплого общения. 
            И однажды на одной из наших посиделок за банькой, когда мы с дедом натешились парком и опрокинули после помыва по первой из огурца рюмахе под лучок с редиской, я у старого, набравшись храбрости, и спросил, пережёвывая свой поздний ужин.
            - Вот ты, дед, у нас воевал… – прошамкал я как-то картаво.
            - У кого это у нас? – отозвалось в ответ.
            - У бабушки, у мамы, у меня…
            - Воевал! – согласился старче.
            - И награды имеешь… – начал я издалека.
            - Как у всех достойных фронтовиков! – прищурил глаз постаревший пулемётчик.
            - А ничего не рассказываешь мне о войне! – закинул я наживку.
            - А зачем тебе о ней знать? – более чем серьёзно отреагировал мой парильщик.
            - Интересно же…
            - Чего тебе там интересно, голубь ты мой? – вперил дед в меня немигающий взгляд.
            - Ну, как там люди воюют, подвиги совершают…
            - У-у-у! – расслабился вдруг родной ветеран.
            - Но у тебя же награды есть! – заикнулся я.
            - Ну есть… – согласился отставной рядовой. – А тебе то что с того?
            - Если вы не забыли, уважаемый Вениамин Петрович! – мягко попытался я снять в разговоре возникшее недоразумение. – Я учитель в школе!
            - И на моём примере ты хочешь рассказать детям о войне? – получил я оплеуху.
            - Но ты же, дед, совершал в боях какие-то героические поступки, раз имеешь за это награды! – подставил я и вторую щёку.
            - Какие-то, говоришь? – начал тихо закипать мой фронтовик.
            - Извини, дед! – пошёл я на попятную. –Я хотел сказать личные!
            - На войне ничего личного у солдат в действиях нет и быть не может!  Там всё и на всех только общее – Победа и смерть! – горько проглотил слюну дед. 
            - Вот и расскажи мне об этом, своему единственному внуку! – настаивал я.
            - Зачем? – последовал глухой вопрос. 
            - Опять за рыбу деньги! – выложил я последний свой аргумент.
            - Да ничего там на войне интересного нет! – сдался дед снисходительно, после бани остыв.  – Там только грязь, пот, кровь и слёзы…
            - Ну, пот от физических напряжений, окопная грязь и кровь сочившаяся из ран мне
Понятны!   Но какие там и чьи могут быть слёзы? – не ожидал я такого ответа.
            - Невыплаканные слёзы! – последовало тут же добавление.
            - Разве солдаты плачут? – удивился я, не разу не увидев у деда пролитых слёз.
            - Плачут не солдаты! – покачал головою весь израненный фронтовик. – А плачет их душа!  И плачет она, что у оставшихся в живых, что у погибших! – как на исповеди тихо и печально признался пожилой человек. – Только мы, уставшие солдатики этих слёз совсем не замечаем…  Некогда!  Воевать надо было!
            - Ты меня совсем запутал, дед! – растерялся я немного. – Но у живых ещё душа их, может быть, и плачет! – согласился я с первой половиной сказанного. – Но, как она у тех, кто погиб, их душа может плакать? – не мог я взять это в толк.
            - У живых душа молча скорбит о погибших товарищах, а у павших она плачет, как эхо всегда после прошедшего боя!  Страдает их душа что раньше срока покинула бренный мир сей!  Печалится!
            - Как это? – подавился я сказанным.
            - Подрастёшь и поймёшь! – успокоил меня обладатель воинских наград.
            - А какие они эти слёзы у души? – сдал я свои позиции глупого атеиста.
            - Не знаю я! – доложил мне грустно адвокат солдатских душ. – Горькие думаю!
            - Извини меня, дедуля! – виновато склонил я голову. 
            - И запомни, дорогой мой внук! – пропустил он мимо ушей моё покаяние. – Самый главный подвиг на любой войне – это, прежде всего, победа над самим собой, а уже потом и над твоими врагами! – и замолчал, бухнув, как церковный колокол после удара тяжело и глухо продолжающимся отзвуком. 
            Смолк и я, в конец, устыдившись своих вопросов, и в дальнейшем больше никогда и ничего подобного деду не задавал.  Я, лопоухий юнец, неожиданно для себя вдруг понял и осознал, что о таких вот посиделках и мечтал мой дед по-над прудом, за баней, со своим взрослым сыном отдохнуть, расслабиться, но не подарила ему судьба после войны этого в жизни счастья, но в радость ему оказался я – внук его, за что я ему очень даже благодарен. 
            Тогда, после первого нашего совместного с ним причастия, мы долго ещё сидели за баней с моим дорогим стариком, осилив полбутылки крепкой Зубровки, подставив летней прохладе до поздних сумерек, размякшие в неге души и телеса.  Перед тем как в дом идти, дед мне и говорит.
            - Ну что?  Пойдём?  Спать пора!
            - Пойдём! – поддержал я его.
            - Ну и какое у тебя опосля первого причастия твоё самочувствие, внучек? – начал к моему удивлению равнодушным тоном разговор семейный педагог-наставник.            
            На что я ему честно ответил.
            - Как первоклассник на первом уроке!
            - Так вот и запомни, мой дорогой первоклассник! – встал со скамейки отец и дед. – Первый стакан в любом причастии всегда во благо – и телу во здравие, и душе утеха.  Всё, что налито повторно – это уже в удовольствие твоим капризам, для куража, так сказать, и норов умаслить.  А третий стакан – завсегда на посошок, и никак иначе!
            - А четвёртый? – не удержался я.
            - А вот четвёртый – всегда во вред, и только во вред!  Так что забудь, Бориска, про
Четвёртый стакан на всю свою предстоящую жизнь, если хочешь ты чего-то в этой жизни добиться! – заключил своё наставление родной мой воспитатель и достойный учитель. 
            - Я понял! – встал со скамейки и я, горячо обняв своего самого резонёра.
            - Ну хватит телячьи нежности разводить! – высвободился он из рук моих. – А это! – указал он пальцем на недопитую бутылку. – Я хорошенько заткну и спрячу!  Пусть стоит, дожидается до лучших времён! – и быстро нырнул с ней в предбанник.
            Я после той вечерней посиделки надолго запомнил этот дедовский наказ, хотя сам с возрастом стал понемногу за ужином причащаться здравия для, каждый раз вспоминая с почтением дорогие сердцу летние посиделки после бани с дедом, и огуречные стаканчики его для причастий под лучок с редиской.   
               
            В детстве маленьким ребёнком я любил ластиться и ползать надоедливой мухой по моей любимой бабуле, карабкаясь к ней поначалу с пола на колени, а потом уже на спину, освоив первый этаж родного тела.  Благо бабушка сама мне это делать позволяла, а мне то как нравилось несмышлёному мальцу обнимать её и прижиматься к ней, ощущая тепло и доверительную ласку любимого человека.  И эти очень тёплые, и нежные мои отношения с моей милой бабулечкой в течение всей её жизни оставались неизменными. 
            Повзрослев, я обожал, обнимая, целовать её щёки и мягкие руки.  Но однажды, уже учась в седьмом классе, когда я стал различать всю разницу непростых отношений между мальчишками и девчонками, так как влюбился в одну из своих одноклассниц, я ненароком то между делом и поинтересовался, ласкаясь, у бабушки, когда и как она познакомились с нашим дедом.  И она мне на это ответила:             
            - Наш мальчик, кажется, влюбился! – посадила она меня рядом с собой на диван и, обняв за плечи, чмокнула в области уха и тихо засмеялась.
            - Не смейся, баб! – освободился я из её объятий. – Я серьёзно, а ты…
            - И я серьёзно! – ответила мне моя заступница перед дедом. – Так и быть! – и снова обняла меня. – Расскажу тебе о нашем с дедом твоим знакомстве!
            - Бабу-уля!.. – благодарно чмокнул я её в тёплую щёку.
            - Родом я сама из небольшого уральского города, где мои родители, оба скромные почтовые служащие при царе во время гражданской войны погибли.  О ней ты, надеюсь я, знаешь, конечно!
            - Знаю! – ответил я. – Но при чём тут твоя встреча с дедушкой? – не уловил смысла я сказанного мне неспешной рассказчицей.
            - В том, что оба они заразились сыпным тифом и умерли, и я осталась одна, но мне, оставшейся без родителей девчонке, разорённая страшной войной страна помогла обрести профессию, получив образование, и стать учителем в начальных классах.  И мы вдвоём со своей подругой-сокурсницей приехали в конце июля по распределению после окончания в области педагогического техникума сюда в этот тогда ещё посёлок устраиваться на работу в новую открытую школу и повстречали там твоего будущего деда бравого молодца с его друзьями.  А школа, возле которой мы с подружкой столкнулись с местными парнями, до сих пор стоит на прежнем месте обозначенная цифрой один, где и ты сам сейчас учишься.  Там мы с ним и познакомились!
            А дальше я опишу эту первую встречу своих стариков уже своими словами, так как боюсь, что доподлинно весь тот бабушкин рассказ повторить не смогу.  Слишком много с тех пор вод времени утекло.  И надо признаться, что многие нюансы из того откровенного бабушкиного признания в памяти моей поистёрлись немножко, нарушив эмоциональную связь целого.  Но, тем не менее я постараюсь, как можно правдивее и точнее изложить всё то, что когда-то услышал от неё, не добавляя ничего своего, то есть авторской отсебятины и домысливания.   
            Короче говоря, вышел как-то летом в погожий день мой будущий дед, будучи тогда молодым человеком, вместе с друзьями, приятелями пройтись, прогуляться всей дружной компашкой холостяков по главной улице посёлка, городок то наш тогда ещё в заводских у власти поселениях числился. 
            Идёт себе эта праздно разодетая ватага местных молодцов и видит, как стоят возле новой школы и о чём-то между собой разговаривают две совсем им незнакомые, но очень симпатичные девушки.  Обе невысокого росточка, обе, как под копирку одинаково одетые в длинные платья с пелеринами.  Даже туфельки на каблучках, и шляпки на головах у них были одна к одной – неразличимыми копиями! 
            Одна из этих девушек была черноволосая, плотного телосложения и розовощёкая с озорной искринкой в глазах, этакая барышня-простушка, лицом схожая на матрёшку, но в строгом по цвету светло-сером платье, а не в пёстром сарафане.  Другая же девушка, и это была моя будущая бабушка, являла собой тонкое, с детским личиком нежное, хрупкое, как китайский фарфор беззащитное создание, которое ангельским образом взирало на всю эту приближающуюся к ним группу парней, и улыбалось солнечной радостью. 
            Тут мой будущий дед, бравый уральский кавалер не удержался и причалил, широко улыбаясь, высокорослый вьюнош к худенькой девчушке, и, глядя ей прямо в глаза, заявил, что она станет его женой, и будет жить до свадьбы у его родителей в доме.  Взял он после этого её мягко за руку и повёл, как телушку на привязи домой знакомить с родителями, не обращая абсолютно никакого внимания на возгласы друзей и на протесты её подруги.   
            Дома самозваный жених с порога сразу назвал, пришедшее с ним милое и с широко раскрытыми от страха глазами загадочное явление своей невестой, заявив отцу с матерью, что он намерен на этой незнакомой им девушке жениться и жить с ней одной семьёй здесь в родительском доме, пока не построит свой.
            - А как звать то, величать твою невесту, жених? – задал родитель взрослому сыну в таких случаях естественный вопрос.
            Но тот сконфуженно, как пристыженный кот блудня, осёкся, покраснев, так как не знал он её имени даже, признавшись:
            - Не успел ещё у неё спросить!
            - Хороша невеста! – оценил выбор сына отец. – Что даже имя её ему неизвестно!
            Не отнимая своей руки от новоявленного жениха, незнакомая девушка кротко, но с полным достоинством негромко представилась, назвав родителям своё имя и фамилию, и даже отчество.
            - Кто ты, дочка?  И откуда будешь, милая? – задал мой прадед ей первый вопрос.
            - Учительница начальных классов! – искренне призналась та. – И приехала я к вам, в ваш посёлок на работу в новую в этом году открывшуюся школу!
            - И давно ты, девонька, к нам приехала? – вступила в разговор уже моя прабабка.
            - Только что! – последовал быстрый ответ. – Но не одна!
            - А с кем?
            - С подругой своей, сокурсницей.
            - И где она?
            - Возле школы осталась!
            - А на чём приехали то? – снова встрял глава семейства.
            - До станции на поезде, а от станции с кучером на тарантасе!
            - Странно… – задалась вдруг мыслью хозяйка дома. – Приехала ты, девонька, к нам в посёлок, как сама говоришь, сегодня днём, а где ж ты успела с ним познакомиться?
            - С кем? – не робея, переспросило милейшее создание в шляпке.
            - С этим вот оглоблей, коли только что в посёлке у нас объявилась? – не удержался от вопроса хозяин дома.
            - На улице перед школой! – тихо упало с губ смелой девушки.
            - И сразу согласилась стать его невестой? – не поверили дедовы родители.
            - Я не соглашалась! – зыркнула озорно глазками дерзкая стрекоза.
            - Не понял!.. – осекся мой пращур.
            - Он, ваш сын, взял меня за руку и сказал, что я буду его женой и что буду жить до свадьбы здесь у вас в вашем доме, и повёл к вам сюда для знакомства с вами.  Вот и всё!
            - Вот так вот, просто, взял тебя и повёл? – не поверил своим ушам сам в молодости далеко не промах прадед.
            - Вы считаете, что мне надо было с ним бороться? – улыбнулась покорно дедовская пленница.
            - С энтим поборешься… – усмехнулся одобрительно отец моего деда. – Живо бока намнёт!
            - Кому намнёт? – испугалась незнакомая красавица.
            - Любому в нашем посёлке! – последовал ответ. – Да и не только в нашем…
            - И мне? – округлились девичьи глаза.
            - Тебе, красавица, вряд ли он на это спроворится! – утешил мою будущую бабушку её предстоящий свёкор.
            - Вы думаете… – прошелестел ветерком ласковый голосок.
            - Не думаю, а знаю! – добродушно всхохотнул мой предок. – Но мне интересно, как бы это сказать, чтобы тебя не обидеть, красна девица, совсем другое! – провоцируя гостью на чистосердечное признание, продолжил исподволь блюститель местного домостроя. – А вот скажи ты мне, госпожа учительша, скажи, развей мои сомнения!
            - Я не госпожа и не учительша! – мягко осадила гостья будущего свёкра.
            - А кто ж ты есть, если не учительша? – оробел слегка заводской трудяга.
            - Преподаватель в начальных классах!
            - Вот ты мне и разъясни, своему ученику в начальном классе! – с хитринкой в глазу расплылся в улыбке заводской работник. – Ежели парень тебе не по душе, то почему ж ты не дала ему от ворот поворот, если ты, конечно, девушка…
            - Зачем? – пропустила мимо ушей тогда бабуля недвусмысленный намёк.
            - Как это зачем? – удивилось само негодованье с бородой, – береги, как говорится у нас в народе, платье с нову, а честь то с молоду!
            - Всё на месте без всякого бережения выяснилось! – гордо отозвалась на ангелочка похожая лапочка.
            - Чё выяснилось? – напрягся умом глава семейства.
            - Что я нравлюсь вашему сыну!
            - А он тебе?
            - А мне… – повис вопрос в воздухе. – Я его ещё совсем не знаю, чтобы какое-то, не подумав принимать решение!
            - Проводи-ка ты, сын, энту девушку туды, откель взял! – взъерошился недовольный её ответом властный родитель несостоявшегося жениха.
            - Не пущу! – ослушался тот своих папаню с маменькой.
            - Не понял? – нахмурился крупногабаритный бородач.
            - Хоть убейте, тятя, но не пущу! – прикрыл собой суженную случаем девушку, как стеной отважный её защитник.
            - Отец! – остановила мужа мудрая женщина от его рокового поступка.
            - Но я и не сказала вам, что он мне не нравится! – взяла под защиту непослушного парня его малознакомая отважная половинка.
            - Останься! – мягко попросил её дед, с первого взгляда влюбившись в хрупкую, но не робкого десятка городскую барышню. – Никогда я тебя ни словом, ни делом в жизни не обижу!  По гроб жизни любить да ласкать, и лелеять буду!
            - Хочешь остаться? – нахмурила брови недоверчиво хранительница данного очага.
            - Хочу! – с вызовом ответила ей ещё сама вчерашняя школьница.
            - Живи! – принял решение и отец, одобряя выбор сына. – Но спать будешь ты с его младшей сестрёнкой в девичей горнице! – указал он в сторону жениха. – Согласна?
            - Конечно! – сделала свой выбор моя будущая бабуля.
            И осенью в семье горнового мастера старшему сыну справили свадьбу, и началась у них, молодых супругов, долгая, совместная жизнь.  Правда, говорила мне моя мама, что и бабушке дед тоже с первого взгляда пришёлся по душе.  Он в самом деле был с виду то довольно интересным парнем: грудь колесом и мужественный с осознанием собственной силы взгляд бездонных, синих глаз под нависшими бровями, в которых можно было враз девушкам захлебнуться и утонуть.  А чувственные губы, волевой подбородок и бархатный баритон выдавали в нём уступчивую, но дерзкую натуру. 
            Но в жизни потом в отношениях со своей отважной дюймовочкой, этот богатырь и в мыслях не позволял себе обидеть и оскорбить ненароком свою драгоценную половинку.   Бабуля всегда между собой называла его уменьшительно-ласковым именем Венюшка, а в присутствии посторонних людей, просто, отец нейтрально.  А дед бабушку называл всегда никого не стесняясь, Манюшкой, так как полное имя бабушки было Манефа, что означает «Данная».  Вот дед мой и взял, встретив в жизни данную ему судьбой девушкой бабушку мою любимую.
            Эта их встреча возле школы не была случайной, считала бабуля, а предначертана в судьбе была им свыше, загодя определена.
            
            Встретившись со своим другом детства Яшей Пахомом на станции вечной разлуки, я вдруг остро ощутил на себе всю незримую и неосязаемую быстротечность времени ясно, признав надвигающуюся незыблемость конечного пункта своего земного бытия.
            - Все там будем, но только не в одно время! – мрачно говорил мне дед, когда мы с ним поминали нашу бабушку, за столом сидя в доме.   
            Побыв ещё на кладбище какое-то время один, я собрал все свои не пригодившееся мне привезённые с собой причиндалы для работы и молча, побрёл прочь на выход с этого разросшегося в размерах тленного пристанища упокоившихся тел людских.
            - Как-то встретит она меня, моя незабвенная, но покинутая мною пристань детства и юности, где было много разных встреч и расставаний? – скребли мне душу собственные сомнения за то, что я так долго не проведывал этот завещанный мне судьбою порог.
            Я, наверное, бы смог сейчас объяснить своему взрослому внуку, будь он у меня, не оправдываясь за собственное легкомыслие по отношению к моим родным и вечно живым для меня в памяти старикам, редко навещая это дорогое моему сердцу их гнездовье любви и добра причину более чем странного поведения, увязнув в быту.  Но поймёт ли дом, куда я целенаправленно сейчас направлялся? 
            И всё-таки я верю, что есть у меня шанс попытаться исправить эти неприятные и не совсем испорченные отношения, так как в доме, куда я вёл свою старую легковушку, в дар доставшуюся мне от тестя, после ухода деда, продолжала жить и сохранять этот неродной для неё приют та самая женщина, больничная санитарка, которая ухаживала в больнице за дедом, которую привёл он потом к себе в дом и прописал в нём в благодарность за заботу о себе, дав ей, одинокой душе возможность дожить старость свою не на улице. 
            Ещё в городе у нотариуса в конторе дед вложил в конверт со своим завещанием эту записку, в которой он и наказал своей будущей хозяйке дома, чтобы она, пока будет жива, сберегала дом для меня и для моих детей, передав его мне, когда придёт пора и ей отойти в мир иной.  Там в документах было и мне от деда письмецо, в котором он просил меня не совершать опрометчивого поступка насчёт его больничной и домашней благодетельницы Аграфены Никитичны и позволить ей дожить свой срок в нашем с ним доме. 
            Ещё в том письме он просил меня, чтоб я не оставлял её одну, а хотя бы изредка, но навещал, навещая его с бабушкой погосте, и помогал бы ей соблюдать в порядке своё для престарелой женщины собственное наследство.  Да только я, единственный наследник, по завещанию хозяин дома с приусадебным участком дедову заповедь исполнял никудышно, не переступив ни разу порог этого родословного жилища.  Зато вторая эта хозяйка в доме баба Няша, как и было предписано дедом, блюла и хранила чужое богатство, не претендуя на него.    
            Первое время, ещё при жизни покойного, я эту больничную тётю, бывшую няньку, бывая у деда в гостях, вообще, обращаясь к ней, не называл её никак.  Но потом за то, что он к ней относился с уважением, я стал обращаться к ней только по имени-отчеству.  Ну, а года через два, окончательно привыкнув к её постоянному в нашем доме присутствию, я в душе, оценив доброе к ней дедовское расположение, стал называть её по имени, которое я сам же ей и придумал.  И это необычное для человека более чем странное имя составлено было мной из двух простых, привычных слов. 
            Первое слово – няня, а второе – наша.  Таким образом, принявши эту старательную женщину окончательно в наш поредевший в численности род, у меня и созрело это чудное словечко: то ли имя, то ли кличка, то ли пароль для проникания внутрь помещения – баба Няша. 
            Но всё равно какой-то дружеской привязанности я к ней так и не испытывал, хотя присутствующая раньше во мне слепая ревность, притупилась, уступив место жизненной логике и пониманию.  Следовательно, осознавая, что по русскому обычаю в гости у нас с пустыми руками не ходят, я притормозил у центрального гастронома и отоварился там по случаю всеми необходимыми для визита покупками, и с этим миролюбивым намерением подъехал к дому, с которым у меня была связана вся моя первая, беззаботная часть жизни. 
            Посигналив у ворот, я сразу заглушил двигатель, и какое-то время ещё посидел, не выходя из машины, поджидая, когда баба Няша, появиться в проёме калитки у массивных ворот.  Затем я, не торопясь, выбрался из тесной кабины своего авто, изобразив на лице до нелепости неописуемую от встречи душевную радость, и тут же мысленно одёрнул себя за двойственную свою в данный момент неуместную дипломатию.  Приобнял, здороваясь, да и спросил между делом неродную старушку:
            - Баба Няша, а кто на кладбище ухаживает за могилками?  Ты случаем не знаешь?
            - Да как не знать… – обронила она словцо. – Доподлинно ведаю!
            - И кто это будет? – вытянулось моё лицо в плоскую лопату.
            - Я!  Кто же ещё то? – так же, как бы между делом, ответила та. – Я и ваши, и свои, как и подобает христьянину, берегу, и содержу захоронения в должном порядке!
            - А чьи это свои? – смутился я от собственной бестактности.
            - Мужа и двоих моих сыновей! – собралась открывать ворота бывшая жена и мать.
            - А что с ними случилось?
            - Утонули пьяные на рыбалке!  Перевернули, балуясь, лодку, а выплыть не смогли!  Слишком холодной была вода, и одежда, намокнув, потянула ко дну, – прослезилась вдруг постаревшая осиротевшая вдова. – Ухватились деточки мои за батюшку родного, надеясь на спасение, да так все трое вместе в обнимку то и ушли на глубину рыб кормить, только через неделю и всплыли сердешные!
            - Прости меня, баба Няша! – искренне посочувствовал я горю её.
            - Бог простит! – отёрла она углом головного платка лицо.
            - Могу остановиться я у тебя и погостить тут несколько дней? – перевёл я разговор в другую плоскость.
            На что получил такой же добропорядочный ответ.
            - Всегда и в любое время, и сколько захотите, – назвала меня баба Няша по имени-отчеству непривычно.
            Тогда я сам отворил ворота и загнал во двор нагревшуюся на солнце машину и там с удовольствием выбрался из дышащего жаром салона внутрь прохладного строения.  Но с улицы, подъезжая, я неожиданно для себя подметил, что это был всё тот же наш, внешне вроде бы неизменившийся дом, который я отчётливо до сих пор и до мельчайших деталей помнил, и в тоже время это был уже какой-то совсем другой и абсолютно мне незнакомый чертог чужого обитания.  Даже окна светились как-то не так, как это было при живых ещё моих незабвенных дедушке с бабушкой.  Они не манили меня зайти внутрь незабытого, но покинутого прошлого.  Они, просто, как зеркала равнодушно отражали свет полуденного солнца, молча взирая на знакомую, но немного изменившуюся старую улицу. 
            Но это был всё тот же дом, который стоял на том же месте, где я всё своё детство и раннюю юность с июня по август каждый год проводил в окружении любви, тепла и уюта, в постоянной заботе у родных и обожаемых мною родителей мамы. 
            Но в дом войдя, я там увидел, что всё, как было, так и осталось на прежнем месте, тем не менее это был чужой очаг, хотя до рези в глазах такой знакомый.  Главное, меня в этом доме смутил и обескуражил запах, в котором напрочь отсутствовал хотя бы лёгкий, такой намёк на то, что здесь меня ждут и любят щедрые на ласку домочадцы – дед и баба – Вениамин Петрович и Манефа Матвеевна.
            - Душно здесь! – судорожно выдавил я, не выдержав нахлынувшего вдруг на меня непонятного сдавливания в груди и не дожидаясь реакции от бабы Няши на свою чирием в одном месте проявившуюся несдержанность, спешно вывихнулся из избы во двор, в его от солнца под крышей затенённый сквознячок.
            На задней стене двора возле высокой поленницы дров, там же, как и у деда, я вдруг увидел ровным рядком висевшие берёзовые веники. 
            - Ровно такие же, как и те, что мы заготавливали с ним когда-то! – шарахнула меня в голову шалая мысль. – Правда, это было слишком давно! – с сожалением выдохнул я. – столько времени уже прошло? – снова кольнуло слева в моей груди. – Закурить бы вот! – чертыхнулся я. – Затянулся бы горьковатым дымком, да жаль, что не курю! – присел возле длинной поленницы я на чурбак для колки дров и вспомнил, как мы с дедом, когда мне не было ещё и пятнадцати годов, отправились в лес недельки через три после Троицы резать веники себе для бани.
            - А как мы, деда, пойдём с тобой в лес? – с некоторым сомнением поинтересовался я в тот день у него. – От нас ведь до леса автобусом ехать надо!  И как мы будем потом из лесу с вениками на руках домой добираться? – не понимал я тогда задумку заготовителя. – Нас в автобус даже с вениками и не пустят!
            - Чудак человечек! – улыбнулся старче. – А лодка с вёслами у нас на что?
            - Так мы на лодке поплывём? – обрадовался я.
            - На ней, родимой! – ухмыльнулся лодочный рулевой. – На ней, голубь ты мой!
            Супротив нашего дома на другом берегу городского пруда темнел уральский лес – хвоя в перемешку с листвянкой.  Там была лодочная пристань дома отдыха под названием «Рябинушка», где качались на воде два рыбачьих катера, на которых и ловили рыбку для отдыхающих.  А левее от пристани начиналась лесная чаща.  Туда-то мы, босая местная в городке детвора в одних трусах добирались неутомимой ватагой в начале лета, чтобы там бесплатно полакомиться лесными витаминами: кислицей – заячьей капустой, щавелем да черемшой – диким чесноком. 
            В этот раз мы с дедом туда будем причаливать вплавь по воде на вёслах за другим уже в жизни взрослым удовольствием – банным.
            - И много там надо нам заготовить веников? – постарался я выглядеть взрослым.
            - Столько, сколь нам надо! – услышал я прямой ответ.
            - А сколько нам надо? – не унимался я.
            - Больше необходимого не возьмём! – хитровато оскаблился старый.
            - А, это сколько? – прилип я к нему со своими вопросами.
            - Сколько требуется! – обнял он меня.
            - Так это же много, деда! – отозвался и я на его скупую ласку.
            - А кто сказал, что будет легко? – признался он мне.
            - Я ведь, дед, не про тяжесть, а про количество говорю! – гнул я своё упрямо.
            - Чем больше веников, тем тяжелее ноша! – добавил шутливо тот маслица в огонёк моих несуразных сомнений. – Готовь, внучек, свои руки и спину!
            - А когда мы поплывём? – сдался я на милость родного молчуна.
            - Завтра с утра и намочим вёсла! – успокоил меня не любитель попусту говорить.
            На следующий день, как дед и обещал мне, рано утром, хорошо позавтракав, мы по холодку на лодке и тронулись в путь.  От берега, до берега плыть напрямую до березняка было что-то около километра, не более.  Водная гладь нашего пруда как зеркальная твердь без единой рябинки расстилалась под нашей лодкой, и дед мне вдруг предложил.
            - Хочешь, Бориска, вёслами помахать?
            - Хочу! – загорелся я.
            - А сможешь?
            - Смогу! – соврал я, не моргнув даже глазом.
            Я вспомнил, как мы с ребятами плавали на другой берег пруда, где росли на полях посеянные совхозом кормовой горох и подсолнух.  Двое в лодке на вёслах работают, а мы, другие, уцепившись сзади за узкий бортик утлого судёнышка, бултыхают по воде ногами, помогая своим гребцам. 
            Добравшись до берега, все те, что плыли, держась за борт, и один из лодки быстро, пригнувшись, ныряли в гороховые заросли или в подсолнуховые ряды, набивали незрелые стручки и головы семеннюка себе за майку, заправленную в трусы.  Набив пузо, мы так же возвращались, пригибаясь назад и опустошали в лодку свои закрома.  Потом отталкивали от берега наше плавсредство, чтобы успеть от наказания уйти, отплыв подальше от поля с подножным кормом, пока объездчик плёткой не отхлестал. 
            Объевшись недозревшей добычей, потом мы, вся эта наша вороватая орда тяжело и долго, как напуганный в малиннике медведь маялась животом, проклиная свою дерзкую и изнурительную в дальнейшем вылазку.
            - Ну раз могёшь, то садись за вёсла! – перестал грести и пересел ко мне на сиденье в лодке прежний рулевой. – Давай! – предоставил он мне возможность самому править по намеченному маршруту лодкой. – Иди на моё место, но осторожно и не раскачивай лодку! – попридержал он меня за руку. – плюхнувшись на загребное место, я ухватился за ручки вёсел и что есть дури утопил их лопасти глубоко в воде. – Да не рви спину то: «Могу!». – охладил меня мой наставник. – Сядь прямо! – приказал он мне. – Подними вёсла и слегка нагнись вперёд, держа кормила то на весу! 
            Я всё это выполнил в точности, как было сказано.
            - А теперь опусти их в воду, но не глубоко и плавно начинай свой гребок вместе со спиной, осторожно добавляя руками!  Понял ли меня, водогрёбшик?
            - Понял! – кивнул, устыдившись, я своей наглой бестолковкой.
            - Вот и греби, – ухмыльнулся, ободряя, мой учитель. – Чего сидишь?  И не части! – добавил он. – Нам спешить некуда!  Греби спокойно – меньше устанешь, да и спину себе не сорвёшь!
            И я изо всех сил старался, как мог, честно выполнял все дедовские наставления, но к концу нашего путешествия я, взмокший до нитки горе-гребец, уже совсем не ощущал ни одеревеневших рук, ни собственной спины.  А мне ещё предстояло идти и помогать резать деду веники.  Но я надеялся, что моя в этом неведомом мне трудоёмком деле заключалась лишь в том, чтобы я таскал из лесу в лодку эти самые берёзовые метёлки и у меня, значит, будет время немножко передохнуть перед обратной изнуряющей, вёсельной радостью. 
            Закрепив лодку на берегу, мы с дедом тронулись пешим порядком подальше в лес, где росло побольше молодых берёзок.  А котомку с едой и раскладным стулом нести мне пришлось.  Спинушка моя, как несмазанная уключина скрипела и ныла, в добавок ещё эта, не ахти какая, но поклажа гнула и клонила её своим весом к земле.
            - Зачем мы, деда, взяли с собой столько много еды в лес? – пожаловался я ему.
            - А знаешь ли ты, Борюня, о том, что говорит на этот счёт русская пословица? – не замечая жалобы, ворчливо отозвался мой лесной бригадир.
            - Нет! – едва поспевая за ним, кратко выдохнул я на ходу.
            Мудрый мой домашний философ остановился, подождал меня, когда я с ним рядом подровняюсь, и спокойно, назидательно просветил:
            - В лес идёшь на день – есть бери на неделю!
            - А зачем? – не сообразила моя несмышлёная бестолковка.
            - В лесу всякое может с человеком случится!  Заплутает ненароком лесной бродяга!  Не сыщет дороги обратно домой – и всё! – подвёл дед итог. – С голоду то и помрёт в лесу бедолага, обессилев, при поиске дороги назад!  Понял ли, ребёнок? – приобнял меня, шутя ободрив, опытный уральский житель.
            - А если много еды возьмёт, значит, выживет? – искренне усомнился я.
            - Смотря где и как заплутал! – честно признался знаток народного творчества. – Но шанс остаться в живых и выбраться к людям при наличии еды умножается!
            - Понял! – прижался с благодарностью я к нему.
            Ещё немного, и мы оказались с ним на небольшой полянке.  Вокруг нас берёзовым островком среди хвойного засилья шелестели листвой белоствольные лесные красавицы.
            - Тут мы и остановимся! – вздохнул глубоко ходок-заготовщик.
            Мне показалось, что ломать это очаровательное природное чудо с нашей стороны, было бы великой несправедливостью и безжалостным людоедством.
            - Дед! – выкрикнул я, негодуя, залюбовавшись увиденным. – И эти вот берёзки мы и будем с тобой ломать?
            - Зачем ломать? – снял с меня он надоевший мне рюкзак и положил у своих ног на землю. – Ломать мы, Боря, ничего не будем! – отвязал он от рюкзака раскладной свой для природы стульчик. 
           Развязал рюкзак и вынул из него тощую бухту шнура и солидный лоскут брезента, а из одного бокового кармана заплечной котомки достал завёрнутый в тряпицу острый нож, из другого – садовый секатор.  Затем раскладной стульчик он разложил с краю небольшой елани и расстелил перед ним брезент:
            Здесь мы и приступим к делу! – подошёл он к молодой берёзке и огладил её ствол.   
            - С неё и начнём? – подошёл я к своему промысловику. 
            - Вот тебе, внук, садовый секатор! – подал он мне инструмент для острижки кустов и плодовых деревьев. – И ты будешь срезать ветки, но высоко вверх не лезь, а режь внизу только молодые побеги!
            - А почему только внизу? – не уразумел я суть наставления.
            - Во-первых потому что это ветки молодые, а, значит, веники будут мягче!
            - А во-вторых?..
            - Чтобы дерево могло расти вверх и тянуться к солнцу, а не тратило бы соки свои и силы на эти нижние ветки, разрастаясь в ширь! – улыбнулся скупой на похвалу дедуля. – Как меня понял, дитятко неразумное?               
            - Отлично понял! – в тон ему откликнулся я.
            - И помни, Бориска, что, когда мы режем только нижние ветки у дерева, тем самым мы не губим его, а, наоборот, делаем ему самое, что ни на есть наиполезнейшее дело, даём ему, так сказать, возможность вырасти большим и крепким! – подвёл итог мой педагог.
            - Запомнил! – приступил я к заготовке веток.
            - Вот и режь! – приободрил меня закоренелый банщик.
            - А ты чё будешь делать, дед?
            - А я буду эти самые веники то собирать и вязать здесь, на месте, чтобы не сорить у себя в огороде! – сел он поудобнее на переносной свой стульчик. – Режь уже! – поторопил меня наставник. – Ветки выбирай покустистее, чтобы листвы на них было больше.  Веник пушистый спины не оцарапает и не посечёт распаренное тело, а обласкает, насыщая его в
разогретой парной оздоровительным массажем!
            - Париться веником – это массаж? – удивился я.
            - И непросто массаж, а целебный! – всхохотнул в ответ мой просветитель.
            И дело наше пошло на лад.  Я ходил от дерева к дереву и резал ветки, как и наказал дед, и относил их к нему, а он уже, не спеша, подбирал веточку к веточке и складывал их в лиственный букет, накрепко связывая в двух местах тугими узлами.  Осмотрев потом свой каждый созданный им шедевр, лесной рукотворец аккуратно укладывал на разосланный у ног его брезент. 
            Ближе к обеду была дана команда, что веточек хватит, и я с удовольствием присел устало, радуясь отдыху, на траву, прислонившись спиной к рыжему стволу сосны и понял, что я очень сильно проголодался и сомкнул на минутку свои устало отяжелевшие веки.  И тут же провалился в глубокий, короткий отдохновенный сон.  Когда я с чувством тревоги их разлепил, то увидел, что надо мной стоит дед и, склонясь к самому моему лицу, и тихо нашёптывал мне:
            - Бо-оря-а! – повторял он моё имя раз за разом, пока я не проснулся.
            - Чё случилось? – разлепил я глаза.
            - Ничего не случилось! – услышал я. – Просто, пришла пора перекусить да домой к себе отправляться!
            - Долго я, деда, спал? – попытался подняться я.
            - Час!  Не больше! – помог мне подняться родной будильник.
            Ещё полчаса и мы, подзаправившись как следует, стали собираться.  Остатки еды и отощавшую бухточку шнура, и брезент дед сунул в рюкзак, приторочил к нему и свой уже сложенный стульчик, и взвалил это всё его походное богатство к себе на плечи.
            - Слава Богу, – подумал радостно я, что назад мне не придётся тащить этот скарб у себя на спине. – А веники где? – не увидел я результатов нашего труда.
            - Щас заберём! – сыто икнул мастер рукоделия и подошёл к разлапистой ели у края поляны, где мы заготавливали эти самые для парной банные массажоры.
            Тут то я и заметил лежащую на земле чуть длиннее нашей лодки гладкую жердину из сухостоя, на которой и были подвешены увязанные парами все наши берёзовые веники, которых было довольно много.
            - И как мы это всё понесём? – не поверил я своим глазам.
            - Молча и, не торопясь! – донеслось до меня в ответ.
            - Как это? – озадаченно ляпнул я.
            - А вот так! – подошёл к длинной жердине дед. – Берём эту слегу с вениками в руки и идём шаг в шаг как в строю на параде!
            Так мы нога в ногу и дошли, не торопясь, до пруда.  Там аккуратно опустили свою ношу на землю, и дед, скинув с ног старую обувку и закатав до колен штаны, вошёл один в тёплую воду.
           - Ты куда это, дед? – не понял я его поступка.
            - Бери слегу то, куда! – приказал мне, ворохнувшись иронично, он. – И подай сюда мне её передний конец!  А сам берись за другой конец, – сжал в кулаке он поданный мной торец лесной оглобли. – И пошли потихоньку! – сделал он первый шаг. – И не напирай на лошадь то, чудо-извозчик! – осадил он мою излишнюю прыть.
            - Чё делать то, дедуль, – растерялся.
            - Идти вперёд медленно и не толкай меня в спину! – последовал чёткий наказ, и мы неторопливо тронулись с места. – А теперь клади эту слегу по середине лодки, но смотри, Бориска, расправь веники у себя рядком, а я здесь уже разберусь с ними как следует!
            - А как же я буду грести? – представал я, как буду сидеть на этой сухой оглобле.
            - Ну, во-первых, грести буду я, а не ты! – утешил меня мой капитан утлого буксира. – А во-вторых…  Увидишь позже! – прищурил он лукаво под бровями скрытый взгляд.
            Упредив таким образом свои и мои дальнейшие действия, командир рабочего звена снял с себя свой рюкзак и положил его в лодку за сидением гребца.  Затем отвязал от него раскладной свой стульчик, а саму облегчённую котомку с едой сунул под заднее сиденье в лодке, достав оттуда бухту тонкой верёвки, и этой верёвкой крепко привязал к сиденью от борта до борта вокруг уключин длинную оглоблю с вениками и разложил поверх неё своё раскладное сиденье над лавкой гребца.  Вот так мужицкая с выдумкой сноровка и решила все проблемы с доставкой груза домой по воде.   
            - Это ты, дед, и имел ввиду своё позже? – уяснил я суть его действий.
            - Не нравится? – попробовал он на устойчивость своё командное место.
            - Высоко! – пожалел я родного лодочного правилу. – Неудобно будет грести!
            - А по-другому не получится! – признался мне ушлый выдумщик. – Благо, что нам плыть с тобой недалеко!
            - А мне где садиться? – оставался я стоять на берегу пруда.
            - Вначале достань в носу у лодки из небольшого для якорька отсека коротенький, а нам с тобой в самый раз, хлыстик верёвки, потом найди там кольцо для привязки лодки на берегу к швартовому столбику и продень в него эту верёвку – я продел – таперь охомутай слегу с вениками за её конец и затяни на узел покрепче! – Я сделал это.
            - А дальше чё? – посмотрел я на деда.
            - Возвращайся назад! – приказал он. – Там и садись, где ты стоишь! – указал мне на место старче.
            - В смысле, где стоишь? – опешил я. – Ты поплывёшь, дед, домой отсюда один?
            - Пристраивайся, паря, на корме у лодки! – оскаблился мой наставник и сотоварищ по общему делу.
            - Как я там пристроюсь? – опешил я, – там же эта палка мешает!
            - Возьми у меня за спиной в лодке доску и подсунь её под эту палку, уложив на оба борта, и садись!  Сдвинь немного в сторону коромысло то с вениками обхвати его ногами и будешь придерживать, чтобы оно не ёрзало поперёк и не мешало мне грести!
            - Есть! – радостно отозвался я и освоил задом корму гружёного судёнышка.
            - А ты то как, деда? – уставился я на него.
            Но он молча закинул в лодку свои кособокие чуни, оттолкнул её от берега и резво будто молодой запрыгнул в шаткое судёнышко сбоку, чуть не перевернув его, и взялся за вёсла, усевшись на своё приспособление для гребца возвышенное место.
            - Ну! – выдохнул он. – С Богом! – и перекрестил свой лоб. – Тронулись!
            - Поплыли! – вожделенно поддакнул я, радуясь возвращению домой.
            - Плавает только кое-что иное… – широко улыбнулся старче и круто развернув это своё неуклюжее корыто, налёг на вёсла, сильно отталкиваясь при каждом гребке на спину. 
            А вдалеке на нашем берегу нас давно уже поджидала, волнуясь, бабушка.  Я её уже с самого начала приметил, как одиноко торчащую у воды женскую фигурку.
            - Деда! – обратился я к усердному кормщику.
            - Чего тебе? – не переставая грести откликнулся тот.
            - Нас там дома уже бабушка ждёт на берегу!
            - Не елозь задом, непоседа! – одёрнул меня он. – Перевернёшь, не дай Бог, челнок гружёный, и вся работа наша будет насмарку!
            Так мы молча и доплыли до места, уткнувшись носом в пологий берег.
            - Вижу дела то у вас, добытчики вы мои, обстоят неплохо! – встретила нас бабуля. – Проголодались поди трудяги? – обняла она меня, целуя мою макушку.
            - Нет! – обнял бабушку и я. – Мы перед возвращением там ещё с дедой как следует на берегу подкрепились!
            - Бери слегу то, с дедой! – привязал лодку к одной из банных свай хозяин дома. – И понесли, любитель обнимашек! – буркнул недовольно уставший дед.
            - Куда? – ухватился я за конец длинной жердины.
            - Во двор, – последовал быстрый ответ.
            - Зачем во двор то, деда? – не понял я смысл им сказанного.
            - Увидишь зачем! – пошёл старый вперёд, потянув меня за собой. – Опустили мы с дедом эту жердь с вениками возле поленницы дров во дворе, и он мне говорит: – И как ты думаешь, внучек, зачем эта проволока на всю длину двора тут натянута?
            - Постиранное бельё развешивать, сушиться, – не сомневаясь, ответил я.
            - Не только! – соорудил хитрую мину мудрец. – Эти наши веники, Боря, с тобой мы развесим здесь по парам, как и доставили их домой, на этой проволоке слегка подсохнуть, пообветриться в тени, а потом их снимем и на полке в парной стопками, как звёздочки по нескольку штук крест-накрест и уложим, для придания им плоской формы! 
            Через два дня, после того, как венички пообвяли, они были нами аккуратно сняты и перенесены в парную и уложены там в две плотные кучки.  Потом дедушка снял с петель тяжёлую, как надгробную плиту банную дверь парилки и водрузил её лёжа сверху на эти возвышающиеся свежим запахом листвы благоухающие груды берёзовых вееров.
            - И чё теперь? – не утерпел я, задав вопрос, потому что никогда не видел я, как дед заготавливал эти самые веники для бани. 
            - Вот так пусть до субботы то они и лежат, приобретают форму! – удовлетворённо потёр он руки, прервав мои досужие рассуждения.
            - А чё потом? – не унимался я.
            - А потом – суп с котом! – взъерошил мне волосы мой заядлый парильщик. – Всему в этом мире свой срок и своё время!  Настанет момент, и ты сам всё увидишь!  Пошли-ка лучше, торопыга, поработаем из чашки ложкой – полезнее будет, и на желудке повеселее станет!            
            И как дед умудрялся производить эту ежегодную лесную заготовку, не привлекая к помощи меня, своего внука, не мог я взять себе в толк это, даже много лет спустя, думая о нашей с ним прогулке за пруд в лес на вёслах.  И тут пронзила меня одна довольно смелая мыслишка.
           - Это же тогдашний наш с ним заплыв через весь пруд на противоположный берег в разгар лета был его самым обыкновенным жизненным уроком мне на будущее.  Это же он наглядно продемонстрировал мне, когда и как надо без ущерба для деревьев резать в лесу банные веники, и на практике научил как правильно, не уставая, грести, управляя лодкой.  Этим он преподал мне науку о том, что ко всему в этой жизни надо относиться бережно и с пониманием. 
            Спасибо тебе дед за это превеликое! – покинул я, отдышавшись, двор и направился в огород, где вызревали на грядках необходимые на зиму овощи и росли из лесу по осени пересаженные ягоды: жимолость, малина и черёмуха.  Отдельным лакомством по краям у забора огорода росли колючие кусты уральского винограда, красного и зелёного, как сама жизнь полосатые плоды крыжовника.
            - Вот я и дома! – сорвал я несколько недозревших ягод с одного из ощетинившихся острыми шипами кустиков.   

            Когда-то очень давно маленьким мальчонкой я любил елозить по этому огороду на четвереньках, прячась от бабушки между ухоженных картофельных грядок, и лущил там, сидя в борозде, попутно сладкие бобы, горох, и хрумкал немытую, но более сладкую чем бобы и горох тощую морковку.  И так мне нравилось, собрав на себя всю огородную грязь и зелёную пачкотню, сидеть потом с заголённым задом в мелкой лоханке на заднем дворе
и, смеясь, беззаботно бултыхаться там в тёплой, набранной дождевой воде. 
            Вот и сейчас стоит, эта лохань, наполненная до верху небесной влагой. 
            - Столько лет прошло, но ничего не изменилось! – подумал я, осмотрев огород. – И грядки те же, и парничок из перегноя с навозом пополам, на котором поспевают всё те же, но уже другие огурцы! – поправился я. – А по-над прудом, радуя глаз, возвышается наша на сваях, меня, видать, дожидаючись, всё та же родная дедовская баня, где мы и любили с ним, напарившись, потом по-за ветру на летнем солнышке посидеть, понежиться под его закатными лучами, помолчать, отдыхая со сладкой Зубровочкой.
            - Боря, будете есть! – услышал я у себя за спиной скрипучий голос бабы Няши. – У меня щи в печи стоят ещё горячие!
            - Спасибо! – вяло отреагировал я на это приглашение, отметив расторопность этой новой хозяйки дома. – Может, потом, ближе к вечеру… 
            - Ну потом, так потом! – не стала настаивать услужливая кормилица.
            А я двинулся через весь огород по выложенной красным битым кирпичом широкой дорожке между картофельных грядок на берег пруда, где начинались мостки, ведущие по-над водой к нашему банному теремку и открытой веранде, вокруг которой и соорудил мой рукастый дед на старых лиственных сваях.
            Раньше, ещё при строительстве завода старшим Демидовым здесь была пристань, с которой переправляли из лесу хлысты спиленных лиственниц для перекрытия реки, чтобы поставить дамбы.  Дамбу построили, и пристань стала не нужна.  С годами настил сгнил, и остались только торчащие столбами сваи.   
            Взошёл я на мостки, как бы проверяя их на прочность, и остался вполне довольный результатом.
            - Мостки то вокруг бани мне ещё в позапрошлом годе сосед наш, что живёт в доме супротив нас, за магарыч по просьбе моей как следует подлатал! – услышал я спокойный и всё тот же скрипучий голос у себя за спиной. – Можно ходить и ничего не опасаться!
            - Спаси-ибо! – ещё раз отметил я про себя, что эта волею случая появившаяся у нас в семье незнакомая женщина, дом и всё остальное хозяйство содержит в должном порядке и в надлежащем виде.   
            Эта грузноватая санитарка из больницы, теперь уже баба Няша, ростом была выше нашей бабушки, да и телом с возрастом значительнее бабушки округлилась.  Рыжеволосая такая, сутуловатая особа с густыми в мелкое колечко короткими кудряшками на крупной голове, и с грубыми почти мужскими чертами лица, широкая в кости она походила как бы на строгого школьного завхоза без всяких признаков пола и непонятного возраста, хотя на самом деле оказалась совсем иной и по характеру, и по уму, и вполне добропорядочной по образу жизни хозяйкой. 
            Ещё с молоду волею капризной судьбы оставшись одна, она так и не смогла, может быть, и не захотела устроить заново свою судьбу в дальнейшем после её личной трагедии, для которой выбранная ею профессия больничной няни, стала в жизни привычным делом – заботиться о других, нуждающихся в помощи людях.    
            И когда я попросил её приглядеть в больнице за моим занедужившим дедом, эта её возникшая вдруг обязанность ухаживать за одиноким, беспомощным, пожилом человеке и стала для неё той самой необходимой для души и сердца отдушиной от затянувшегося на многие годы бабьего одиночества. 
            И она всем своим материнским сердцем поняла, что этот, такой же неприкаянный, как и она, старик может помочь ей в заботе о нём своим присутствием скрасить давно её затянувшиеся до старости дни и ночи душевной печали, как бы отодвинув на второй план все переживания о горестном прошлом.  И это, как глоток живой воды простая и обычная, человеческая сопричастность к судьбе неродного человека, зная о том, что ты ему нужен и необходим, придаёт силы и желание опекать его, разделяя с ним пополам земные радости,
и житейские невзгоды. 
            Эти мостки, что вели к бане, стоящей на сваях, которые дед, вернувшись с войны, и соорудил собственными рукам, начинались метра за полтора от воды и, как трап парохода шли на подъём, а дальше, как неширокая палуба тянулись вокруг бани в полуметре по-над водой, образуя с торца её небольшой балкон в метр с лишним шириной. 
            Там же стояла прислонённая к срубу с пологой спинкой самим же дедом сделанная скамейка, на которой мы и любили с ним посидеть, испив холодного кваску, после бани, и поговорить о том, о сём, подводя итог ритуалу с парком и вениками под Зубровочку, да с лучком из молодых огурчиков с редиской и укропчиком.
            - И это не, просто, настил с перилами, а целый переход из дня сегодняшнего в день вчерашний! – вдруг осенило меня. – Портал туда, где оживает былое: события и люди, то, что будоражит забывчивый разум и задремавшую на время память. – Не зря, значит, дед с бабушкой подарили мне часы! – сам себе признался я. – Не затем, чтоб прятать их куда-то в карман подальше, но почаще доставать их оттуда, сверяя память и время! - вздохнул я у неприкрытой двери в предбанник, не решаясь войти туда.
            Постоял, подождал, когда душа успокоится, и осторожно потянул дверь за ручку на себя, открывая настежь вход.
            - Войдите! – проскрипела шарнирами та, заждавшись меня, приглашая приступить к дальнейшему осмотру хозяйственной постройки на воде.
            Ещё какое-то время я постоял у входа в баню, опасаясь войти в день вчерашний, но решительно одёрнул себя и сделал широкий шаг назад – в своё будущее.  Но и там, в этом предбаннике всё оказалось так, как и было ещё при живом хозяине.  Слева в углу у печки лежала небольшая и готовая к растопке стопка сухих, берёзовых дровишек.  А у передней торцовой стены сруба стояла та же лавка и тот же столик накрытый знакомой, с потёртой по углам клеёнкой.  У входа справа торчали те же оленьи рога для верхней одежды, где и висел махровый бабушкин банный халат. 
            Я протянул к нему руку, прижался щекой к этой висевшей одёжке, ощутив вместо родного тепла прохладную мягкость согревающей некогда бабушку ткани.  В этом халате и с полотенечным на мокрой голове высоким тюрбаном бабушка, припомнил я, походила на милого, восточного болванчика в подшитых катанках-опорках на босых ногах. 
            - Бабушка… – бережно огладил я эту дорогую мне родную хламиду, едва не пустив слезу, но сдержался и рванул на себя тяжёлую обитую мхом с мешковиной тяжёлую дверь в парилку.  И та легко поддалась, открывшись, не скрипнув, и я, переломившись пополам, преодолел высокий порог и очутился в парной, но и там всё было так же, как и раньше.
            - Может, баньку вам истопить? – увидел я, обернувшись, в проёме двери торчащую рыжую голову бабы Няши.
            - Не стоит! – отказался я и добавил. – У меня и сменного белья нет с собой!
            - Так я дедово вам подам! – резонно заметила вторая бабушка. – Оно вам, Боря, как раз в самую пору придётся!
            - А что ещё сохранилось дедово исподнее? – не поверил я своим ушам.
            - Я всё, что в доме после смерти ваших родных осталось, сохранила как память для вас, Борис, и, может быть, доброе словцо о себе заслужу, за то, что сохранила!
            - Ну тогда давайте вашу баньку! – оценил я эту благородную широту её поступка и характера вдобавок, неродной, в чужом дому живущей старой женщины.
            - А бельишко, что на вас я после баньки состирну, вы уж, Борис, извините, не знаю я, как вас по батюшке величать, не беспокойтесь! – как-то засуетилась вдруг эта то ли уже няня, а то ли уж наша, явно истосковавшаяся по общению одинокая душа.
            - Бельишко то я и сам своё состирнуть в состоянии! – не принял я её заботу о себе. – Но за баньку, большое спасибо! 
            - Ну, так я живо затоплю! – исчезла тут же осенней окраски женская голова. – Да и я потом парком после вас тоже побалуюсь! – донеслось уже с улицы до меня.
            И я следом за ней выбрался из этого тесного и сумрачного помещения наружу.  Как узник крепостного каземата, выйдя на Божий свет, запрокинул голову назад, обратив своё лицо к солнцу, и закрыл глаза.  Постоял немножко, принимая солнечные ванны, и побрёл, как пьяный, пошатываясь слегка, за угол бани.
            - Вот ведь как она, эта жизнь наша устроена! – присел я на скамейку, которую дед сам и сделал, и всё тут построил, но которого давно уже нет в живых. – А вот дело рук его живёт и служит людям до сих пор! – вспомнил я о бабушкином халате в предбаннике и её тёплые руки. – Даже личные вещи, пережив своих хозяев, доказывают нам, потомкам тех, кто носил их, что они в этом мире жили и доподлинно существовали! – Не оттого ли наши предки, древние люди вместе с усопшими хоронили и всё их личное, принадлежавшее им имущество: оружие, доспехи и мирскую одежду? – сквозанула у меня в голове мыслишка. – Тем самым оставляя об усопшем человеке только образ его живого и память о нём, но не омрачая её предметами в быту постоянным напоминанием о дне его последнем…  Может быть, а, может, и нет…  Кто ж его знает? – сомкнул я отяжелевшие разом веки.
            И видится мне, что сидим мы с дедом живым и здоровым на этой его скамейке, где я сейчас и присел, заново обживая родные места, за баней по-над прудом и причащаемся с ним неспешно из наших напополам разрезанных огурчиков.  Сидим закусываем, а дед мне и говорит серьёзно так, как строгий учитель заядлому двоечнику.
            - Помнишь, Бориска, я тебе говорил о солдатских на войне невыплаканных слезах?
            - Помню! – отвечаю я ему. – Конечно!
            - Так вот знай, дорогой мой внук! – продолжил он выговаривать мне, глядя прямо в глаза мои. – Каждый человек в этой жизни солдат и неважно мужчина это или женщина – у каждого своя война!  Война с самим собой.  Только один человек на этой войне всегда и во всём побеждает, а другой, сдавшись на милость случая и обстоятельств, проигрывает в этой схватке.  А на войне, братец ты мой, солдатская душа – это главная броня его.  Она и защищает в нём человека от зверя, тихо и незаметно роняя солёные капельки слёз своих в минуту скорби и печали, когда эта частица нас живых оставляет на веки тела усопших! – тихо завершил свою последнюю проповедь из мира иного любимый предок. – И не забудь про часы в твоём кармане! – исчезло это видение.   
            Я встрепенулся от этих дедовских слов, как подранок птенец, осознав всю суть им сказанных мне сейчас о часах и плачущих на войне человеческих душах. 
            - Господи! – взмолился я. – Ты, дед, как всегда оказался прав! – провалился я будто в омут, в дремотную яму.
            - Я, конечно, могу и ошибаться! – мягко, исподволь стал нашёптывать кто-то мне в уши сквозь спросонок. – Только кажется мне, что слёзы человеческих душ, накопившись за многие тысячи лет, затопили нашу планетку Земля, став на ней солёными водами морей и океанов!  Они и сейчас продолжают капать эти горючие слёзы человеческих «Я», молча накапливаясь и становясь всё горячее и жарче, от того то и тают, наверное, льды повсюду, готовят человечеству невиданный доселе вселенский потоп как грешникам в наказание. 
            А часы то тикают!  Как вам кажется эта мысль, господин дорогой вы наш учитель? – дотронулась до сердца с укором оголённая правда.
            - Может быть! – ответило вместо меня, ухнув больно в груди, озябшее сердце.
            А веники, что мы с дедом разложили под гнёт в парилке, утром в субботу и убрали из бани мы.  Вынесли их осторожно, чтобы не растрясти, на мостки сложив у входа, после чего я живо приволок со двора небольшую лесенку, чтобы дед смог забраться наверх под крышу банно-прачечной постройки.  Туда мы бережно потом наши опахала и перенесли с улицы в затенённое пространство чердака. 
            Прошлогоднюю заготовку дед передвинул ближе к выходу, а новые метёлки в тень подвесил подальше.  А к вечеру на пару со старым парильщиком оседлал я банный полок, лихо подкинув кипятка на раскалённые камни. 
            - Какое это было прекрасное время! – промурлыкал я разомлевшим котом. – Лето!  Вечер!  Баня!  Плотный пар и веники в придачу! – разлепил я с трудом отяжелевшие веки.
            Передо мной стояла баба Няша и пристально смотрела на меня.
            - Банька топится и веники в тазу я уже замочила! – осторожно, будто маленькому в семье капризуле доложила она, едва касаясь моего плеча.
            - Ба-анька – это замечательно! – потянулся я, задрав руки вверх, будто сдаюсь я на милость своему победителю в длинной юбке с передником. – Но веники то надо вынуть из воды!  Мочёная метёлка не веник, а половая тряпка! – посоветовал я бабе Няше.
            - Так, сухим то веником никто ещё в бане и не парится! – не согласилась она.
            - Достаточно веник обдать кипятком, а потом отереть им свои взопревшие спину и грудь, и он станет мягким и пушистым опахалом, и не будет больно хлестать! – просветил я старую любительницу банного удовольствия.
            - Так, может, перед баней то пока веник сохнет вы, Борис, перекусите, – мягонько промурлыкала бабка послушной кошечкой, согласясь с моим доводом о венике, который не следует долго замачивать. – А то на голодный желудок банька не в радость может вам оказаться!
            - Да! – встал я со скамейки. – перекусить, пожалуй, пришла пора!
            - Так я щи для этого подогрела! – обрадовалась нынешняя хозяйка дома. – И пирог с кашей на столе горячий дожидается!
            - С какой, такой кашей? – собрался направить я свои размякшие лытки в дом.
            - С перловой и с говяжьим фаршем в придачу! – прозвучало в ответ.
            - Если пирог, да ещё с перловой кашей, да с мясом в добавку! – весело посмотрел я на расторопную бабульку, приободрив её, – тогда и в самом деле пора мне отведать этого блага для желудка – вашей вкуснотищи! – и ходко двинул вслед за кормилицей в дом, где меня дожидалось приготовленное ею угощение.
               
            Войдя в избу, я только в этот раз обратил внимание на то, что на кухне по середине стола, где всегда стоял, возвышаясь, доставшийся деду от его отца в наследство большой, старинный самовар, но которого почему-то не было на месте.  И я, молча ополоснув руки в старом умывальнике, который некогда сварганил сам же хозяин этого дома, но который совсем не походил на сказочного мойдодыра из книжки Чуковского, устроился поудобнее за столом и спросил у расторопной поварихи.
            - А где, баба Няша, наш самовар?
            - Мне одной то, чтобы чаю попить такой большущий, самовар совсем и не нужен, –   подав щи на стол, ответила щедрая стряпуха. – Вот я его и убрала, перед этим почистив!
            - Куда убрали? – плюхнул я в щи ложку густой сметаны.
            - Да в горнице стоит он за комодом в чехле чтобы не пылился! – успокоила меня и присела напротив бережливая хранительница дедовского наследия. – Вот смотрю я на вас, Борис! – добавила она через паузу, узнав уже моё отчество. – И думаю, как же вы похожи на вашего деда!  Только возрастом и голосом немного разные!
            - Сильно похож? – дуя на ложку, откликнулся я.
            - Не то слово! – последовал скорый ответ. – Вот за столом здесь сидите вы, Борис, а мне кажется, что это он, ваш дедушка восседает тут утёсом, обедает, не торопясь, с утреца наишачившись по хозяйству!  За день до того, как пришло ему время отправиться на с ней встречу, с вашей, Борис, – во второй раз прозвучало моё отчество. – Родимой бабушкой, и говорит он мне ваш дедушка, похлебав, задумчиво:
           - Жену, говорит, голубушку мою, во сне нынче видел я!  К себе звала!  Значит, пора и мне уже на встречу с Господом собираться!
           - Да что же вы такое говорите то, начала было я его, деда вашего увещевать на счёт его предстоящей, якобы, смерти! – как-то уж слишком по-родственному тепло призналась мне погрустневшая враз пожилая женщина.
            - Видно, не только согласно возложенных на неё обязанностей привыкла к деду эта сердобольная нянька! – стрельнула в голове догадка. – А полюбила прикипела к нему всей душой за те семь лет, что прожила бок о бок с ним рядышком…
            - А он, ваш дедушка то… – прервав мои мысли, продолжала баба Няша, – говорит, не обращая на мои слова вовсе никакого внимания:            
            - Снится мне, уважаемая Аграфена Никитишна, будто бы стою я один, одинёшинек на берегу пруда раным-ранёхонько и вижу, как сквозь серую дымку рассвета, кто-то идёт и неслышно ко мне по-над водой будто ангел плывёт, приближается.  Тут-то я и обомлел!
            - От этих слов его мне страшно стало! – призналась мне нынешняя в доме хозяйка. – Но я молчу и жду, что же дальше то будет сказано!  А он помолчал немного, ваш дед то и тихо так, как молитву читая, продолжил:
            - Это же она, вижу я, идёт, голубка моя родная, и идёт то одетая в том, в чём мы её во гроб, любушку мою и радость ненаглядную положили, схоронили, значится!  И не идёт она вовсе, а парит босая и простоволосая по-над водой, будто агнец Божий молодая такая и вся из себя счастливая, как в день нашей первой встречи с ней, только вместо шляпки то с веночком на голове и светится насквозь будто большая и прозрачная капля то ли Божьей росы, то ли слёз моих – не разберу я сквозь туман от!
            - А сам и не заметил, как обронил на стол эту самую то слезу свою! – Тут и я вслед за ним не удержалась и молча заплакала! – как на исповеди доложила мне чужая душа. – А Вениамин то Петрович посмотрел на меня, улыбнулся почему-то и продолжил дальше рассказывать!   
            - Раскинул я свои руки! – говорит он мне. – Чтобы обнять верную мою сударушку, а она мимо меня, улыбаясь, проплыла, только холодом от неё напахнуло!
            Тут и у меня уже нервы сдали.
            - Так прямо и сказал, что холодком напахнуло? – уточнил, поёжившись, я.
            - Так и сказал! – подтвердила сказанное дедом рассказчица. – Ненароком напустив в доме страху, и я инстинктивно огладил рукой кухонный стол перед собой.
            - И что было потом? – спросил я настороженно.
            - А дальше! говорит он мне. – Обогнула меня вокруг, моя Маняша как препятствие, а потом обернулась и машет мне своей рукой, манит меня идти за собой!  А я вослед то ей кричу, чтобы она не улетала никуда, подождала меня, так как не могу я до неё, до голубки то моей дотянуться, но голоса своего почему-то не слышу, но продолжаю тянуться к ней, утончаюсь весь, как конфетка ириска и вопию во всю мощь своих лёгких ей вслед, но всё безрезультатно, дескать, погоди же, не оставляй меня здесь одного!  Не уходи!  Я щас!  Я догоню тебя!  И хватаю её за руку, взмыв высоко вверх, а рука то у неё ледяная!
            - Господи! – не поверил я своим ушам.
            - Я даже вздрогнула тогда от этого слова ледяная! – перекрестилась трижды бабка.  – И тут ваш дедушка замолчал, будто с силами собирался, чтобы дальше продолжить! – и смолкла сама, понурив кудряво-рыжую маковку.
            Молчал и я, дожидаясь дальнейшего повествования. 
            - Может, тебе водички дать, баба Няша? – мягко прервал я затянувшуюся за столом мрачную паузу.
            - Посидел он помолчал, будто камень с души сбросил, и продолжил, как в храме на исповеди! – откликнулась хрипло хранительница дедовской тайны.
            И вот что я услышал дальше.            
            - Схватил я родную мою голубку то за руку! – открыл свою душу дед своей в избе с ним проживающей няньке. – А она глядит мне в глаза мне молвит, будто живая, но совсем не своим, а незнакомым каким-то голосом.    
            - Здравствуй, Венюшка мой родной!  Здравствуй ты мой венчик невенчанный!   
            - Здравствуй! – отвечаю ей и я, пытаясь обнять! – А она мне и вторит в ответ.
            - Вот и прошло оно наше с тобой времечко, Венюшка мой родной, чтобы нам уже и обвенчаться с тобой навеки-вечные у Господа Бога в его небесной обители! 
            - Значит! – я ей отвечаю. – Настала пора, мне с тобой окончательно встретиться!
            - Знал бы ты, Венюшка, – тихо с грустью пропела мне мой ангелочек. – Соколик ты мой ненаглядный, как мне холодно здесь одной без тебя! 
            - Знаю! – пытаюсь я, обняв её, поцеловать. 
            - Истосковалась по тебе – не высказать! – И оттолкнула меня от себя Маняша моя! И улетела вверх, растворилась там, только голос её один и остался, который до сих пор у меня в ушах звучит колокольчиком: «Жду!» – я слышу. – «Жду тебя, жду, родимый мой, дожидаюсь!», – тут я и проснулся весь в поту, как болотная лягушка взмокший! 
            - На этом он и закончил рассказывать свой сон! – подвела итог нашей беседе о том, как я сильно похож на своего деда, хранительница его здоровья, обжившаяся в доме тётка. – Мы с ним помолчали ещё маненько, и я у него спрашиваю, у родителя вашей матушки: – Что же означают эти ваши слова, Вениамин Петрович, про венчик какой-то невенчанный? – а он и отвечает мне, улыбаясь.
           - Это наша, с милушкой моей любезной, сокровенная тайна!  И знать о ней другим совсем не обязательно!
           - Ну, я и говорю тогда ему, вашему сновидцу то, чтобы он сполоснул лицо три раза, когда станет умываться, и каждый раз приговаривал при этом, смывая воду, что куда вода туда и сон!  И не надо о нём думать!  А то ведь так-то и головой свихнуться можно! – под конец как бы, я предостерегла его от дурного шага.
           - Какой же это шаг дурной! – подумал вдруг я. – Любовь – это же высшее благо для человека, хотя у каждой любви есть свой уровень количества и качества самоотдачи, и, уж если быть точным, то жертвенности и служения во имя любимой или любимого! 
            Само понятие о количественном аспекте чувств между мужчиной и женщиной для меня – это время их продолжительности.  И чем дольше длится срок влюблённости между ними, тем мягче, постепенно меняясь, он перерастает из категории пылких страстей уже в область уважительности и почитания. 
            Я тоже люблю свою жену, и мне, также есть за что её уважать, но такой, как у деда бесконечной нежности к бабушке, к его единственно любимой женщине и нерастраченной им за всю их совместную рука об руку прожитую жизнь, я нигде, никогда, и ни у кого ещё не встречал.  И вспомнил, что они никогда при мне не выясняли между собой отношения, хотя, наверное, случались моменты, причиной которых был я, их внук непоседа. 
            Слово бабушки было для деда законом, но она никогда не пользовалась этой своей привилегией, доверяя мужу во всём.  Между ними была тихая, особая какая-то атмосфера взаимопонимания, в которой бабушка признавала верховенство мужа в семье.
            - Но культ подобных отношений между мужем и женой, какой был у моих дедушки с бабушкой, встречается в жизни, сдаётся мне, исключительно редко! – понял вдруг я. – А, может быть, этот дедовский сон о встрече в нём с уже умершей бабушкой, всего лишь его неизбывная тоска по ней, или бабушка сама, находясь там, в мире ином, истосковавшись о нём, пришла его навестить, позвав к себе? – похолодел я от догадки. – Тогда выходит, что души умерших так же скучают по своим родным, кто остался здесь на этом свете, или мы сами неосознанно скучаем по тем, кого любили когда-то, но покинувших нас навсегда!  И наша память в снах подсказывает нам о том, что, увязнув в суете житейских будней, мы, с позволения сказать, зашоренные бытом потомки, подолгу не навещаем могилки родных и близких людей! 
            - Умылся дед то после твоей подсказки то в тот день баба Няша? – вернулось моё сознание из размышлений о бытие.         
           - Нет! – с сожалением призналась она. – Но посидел он подумал о чём-то своём, да и спрашивает вдруг у меня, не приняв во внимание мой совет:
           - Какое сегодня у нас число?
           - Я назвала ему его! – извинительным тоном доложила мне дедова вторая бабушка.
           Дальнейший ход тех прискорбных событий я уже расскажу сам со слов этой новой в нашем доме аккуратной домохозяйки. 
            Первым делом утром на другой день дед, после рассказа о своём ночном видении, с
утра плотно перекусив, надел свой новый костюм, что был приготовлен им на похороны и собрался поехать в город.            
            - Куда это вы собрались? – назвала она, как всегда деда по имени отчеству. – Пурга на дворе!  Добрый хозяин собаку на улицу не выгонит, а вы в поход идти надумали…
            Надо сказать, что дед со своей этой новой бабушкой между собой общались строго только на «Вы», тем самым подчеркивая отсутствие между ними какого-либо родства, но в то же время, соблюдая, взаимное и доверительно-дружелюбное расположение.
            - Съезжу в город! – сунул ноги в валенки упрямый ходок. – Кое-что мне там срочно надобно сделать пока я живой ещё!
            - Ну, надо, так надо! – подала ему его овчинный тулуп заботливая нянька.
            Ближе к вечеру путешественник возвернулся домой довольный собой, как бы даже и навеселе, но это было ошибочное впечатление, хотя и не совсем, неверное.
            - В церковь заходил! – раздеваясь, сообщил с порога хмельной от проделанного им
в городе срочного дела хозяин дома своей новой хозяйке. – С батюшкой нашим поговорил там и свечки, помолясь, поставил!
            - За здравие или за упокой? – накрывая на стол, уточнила его кормилица.
            - Вам, девонька, во здравие! – ответил ей посетитель местного храма. – А ласточке моей незабвенной, как и положено – за упокой!
            - Обедать то будете? – достала девонька из печи горячие в чугунке наваристые щи.
            - Буду! – уселся живо едок за стол.  Любил он похлебать домашнее варево пока оно в кастрюле с пылу, с жару пузырями булькает.  Поел, откушав следом и горячего чаю, как всегда вприкуску с сахаром, и говорит. – Я щас подремлю немного, а вечером снегоходы к завтрему себе налажу.  Соберите мне, назвал он свою домохозяйку по имени-отчеству, так что-нибудь на могилку жене!  Схожу, посвиданькаюсь с ней, любушкой моей ненаглядной напоследок здесь, на этом свете, пока я живой ещё пред встречей с вечностью и свечку на могилке зажгу!  Новый год ведь скоро!  Поздравлю её, светлую радость мою!  Подарочек там ей от нас с вами! – опять дед назвал свою няньку уважительно по имени-отчеству, как и полагается. – Оставлю!
            - Какой ещё подарок? – упала своей раздобревшей квашнёй на скамейку у окна как от удара ошалевшая бабонька.               
            - Иконку небольшую с ликом святой Божьей матери.  Пару карамелек да печенье к празднику положу!  И попрошу у неё за всё прощения!
            - За что? – приняла старушка близко к сердцу его признание.
            - За всё, чтобы знала она, как я любил её, люблю пока жив на этом свете и буду ещё больше любить её там, в загробном мире, где мы будем с ней вдвоём уже навеки вечные у Господа нашего в обители неразлучными! – подвёл дед итог своему выходу в город. – Так что соберите вы мне узелок от с собой на завтра в дорогу!
            - Соберу! – услыхал он в ответ. – И не что-нибудь, а всё, как и должно быть в этих случаях!
            - В каких таких случаях? – не понял услужливую бабку старина.
            - В человеческих! – прозвучало тихое женское слово.
            Так всё и произошло, как дед планировал, на следующий день.  Утром он попросил свою домовую хозяйку истопить ему баньку, чтобы согреться, как он задумал, напоследок после посещения кладбища и купить на вечер бутылку водки.  Затем взял приготовленный ему бабой Няшей на кладбище узелок, обул на ноги подшитые старые валенки и двинулся пешим порядком в сторону погоста, хотя это совсем не близко было. 
            И денёк то как раз, будто на заказ в то утро выдался.  Небо чистое – ни облачка.  И дым из труб столбом стоит – ни ветерочка.  Только мороз неприкрытые нос и щёки шибко пощипывает.  Зимой на Урале рано смеркается, так что дед возвернулся с кладбища, когда уже совсем темно на улице то было.  Вошёл закуржевевший снеговик в избу, снял тулуп и разулся, обстукав валенки, сел на кухне за стол, да и спрашивает у той, что встретила его:
            - Баня то, чай, готова, Никитишна?
            - Само собой! – ответила бывшая больничная санитарка. – И для бани готово давно всё и собрано!
            - Вот и ладно! – отёр лицо с мороза припозднившийся пехотинец. – Посижу ещё за столом тут немножко! – хрипло прокашлял он. – Притомился я ноне чтой-то!
            - Отдыхать то – не спину гнуть! – прошелестела радостным говорком баба Няша. – Спешить вам некуда!
            Посидел сама усталость, отдышался с дороги, встал и, не спеша, прошаркал в свою горницу.  Скинул с себя всю свою верхнюю одежу и, оставшись в одном исподнем, молча поглядел на себя в зеркало.
            - Хорош гусь старый! – иронично ухмыльнулось в зеркале отражение. – Вынул, как и задумал из комода ещё бабушкой приготовленное ему погребальное бельё, не взяв того, что ему собрала уже баба Няша, завернул в банное полотенце, уложив аккуратно в стопку и вышел из комнаты, прихватив стопку с бельишком от бабушки, сунул под мышку, босые ноги воткнул в старые опорки, накинул одной рукой себе на плечи заношенный кожушок без пуговиц и ходко развернул коленки вон из избы в сторону натопленной парилки. 
            Там он, нахлеставшись веником всласть от души в последний раз, тщательно будто перед смертью вымылся, обсох в предбаннике, приостыв от жара, да и облачился в то, что в вечность было ему припасено и неторопливо вернулся в избу.  Скинул с себя кожушок и опорки и обустроился босым основательно за обеденным столом на кухне.
            - Что это вы, в гробовое то бельё обрядились? – прикусила женщина губу, прикрыв рот рукой от страшной догадки. – Никак помирать собрались?
            Но дед эти бабьи вопросы оставил без ответа, а только тихо попросил:
            - У нас водка-то в доме есть?
            - Есть! – достала бутылку из шкафчика присмиревшая домохозяйка.
            - И самовар готов?
            - Вскипел давно! 
            - Тогда налейте мне, уважаемая Аграфена Никитишна! – назвал дед эту женщину с особым почтением по имени и отчеству, будто прощаясь. – Полный стакан водки и стакан горячего крепкого чаю!  Сахару я положу себе сам! – предупредил он свою заботу о нём.
            Получив что просил, банщик насыпал себе в стакан с чаем в половину его от души сахарного песку и медленно помешал, постукивая ложечкой о стеклянные стенки тонкой негранёной посудины.  Взял в одну руку стакан с водкой, а другой молча наложил на себя крест святой, да и выцедил, крякнув перед этим, себе в рот всё это до верху наполненное в гранёной посудине содержимое.  Посидел молча, подумал о чём-то своём и, помешав ещё раз сахар в стакане с чаем, осушил небольшими глотками переслащённый чай.
            - Ужинать то после баньки будете? – неуверенно спросила присмиревшая как-то со вздохом его кухонная хозяйка.
            - Нет! – откликнулся тихо дед. – Не буду, только посижу тут ещё немного, погляжу на вас, и опустил свою отяжелевшую голову подбородком к себе на руки.  То ли в память углубился, задремал, ничего не говоря, прощаясь, то ли будущее своё встречая в мыслях.  Минут через десять поднялся из-за стола и негромко обронил: – Пойду прилягу!  Может, даже и усну!  Так вы меня утром то и не будите!  Не надо! – сделал он шаг не в комнату к себе в постель, а в другое уже не земное измерение.
            А хозяйка, убрав со стола, отправилась и сама попариться в баню.  Помывшись она вернулась в дом, отдохнув, поужинала, не спеша, и напившись в сласть душистого чаю, и умиротворённо, ничего не подозревая, оприходовала свой угол с постелью.  Утром встала, как всегда и удивилась, что хозяин дома всё ещё спит.  Никогда за ним такого раньше то и не случалось.  Обычно он всегда раньше неё просыпался и вставал, чтобы успеть все дела насущные перед завтраком сделать. 
            - А зимой то тем паче важно с утра пораньше принести в дом дрова со двора! – как бы оправдываясь за свой недогляд, призналась мне честная женщина. – Чтобы было чем в подвыстывшем доме печь растопить, обогрев избу, и завтрак приготовить, встречая новый
день.   
            Так не веря своим глазам, она, вторая бабушка, подошла к спящему на спине деду, чтобы его разбудить, коснулась руки его, а он уже и остыть успел.
            
            После этого нерадостного бабы Няшиного рассказа я вспомнил, как дед на второй
день после свадьбы моей так же ненавязчиво, но прямо, как бы желая сказать мне, что лад и любовь в семье надо оберегать и хранить с самого первого дня совместной жизни и так до последнего, не предавая это хрупкое равновесие, на едине за столом изложил мне свой
прародительский наказ.
            - Каждый человек, Бориска, в своей жизни переживает два великих для него всегда присутствующие преодоления.  Первое – это когда он или она согласно законам природы, неосознанно преодолевают при своём рождении все трудности прохождения материнских родовых путей, чтобы сделать на выходе первый вдох, начинав с крика земную жизнь.  И второе преодоление – это когда он или она уже осознанно преодолевают в себе животный страх перед предстоящей неизбежностью, заканчивая эту самую жизнь земную.  И чем он больше этот человек натворил по жизни греха, тем труднее преодолеть ему в себе страх, и мучительнее его кончина, перед тем, как предстать перед судом Всевышнего!
            - А он есть этот Высший суд? – усомнился я вчерашний комсомолец.
            - И суд, и смысл жизни – всё имеется! – заверил меня умудрённый опытом старче. – Заповедь господом нашим написана не зря!
            - А зачем она написана?
            - Чтобы совесть в человеке жила, не умирала раньше времени!
            - Совесть – это что? – озадачил я деда.
            - Сообщённая весть о пришествии Господа! – получил я в ответ.
            Ну, сообщила эта весть о пришествии Бога, а дальше то что?
            - Чтобы помнили люди, что будет справедливый суд Его, и не грешили бы, походя!
            - Баня Готова, – услышал я сквозь свои рассуждения, – можно идти париться!
            
            Уже поздно вечером после бани, дождавшись, когда прогреет свои косточки и сама баба Няша, в домашнем чистилище по-над прудом мы с ней сначала, не спеша, утолили из самовара после парной вприкуску закономерную нехватку влаги в организме, а потом уже и отужинали, помянув родных, не чокаясь, и сытые разошлись почивать каждый по своим местам. 
            Я устроился в горнице на диване, где постелила мне, пока я мылся, хозяйка дома, а она легла в спальне у бабушки на её кровати.  И это меня слегка укололо ревниво занозой, но я виду не подал, что это законное место моей любимой бабули, но потом здравая мысль подсказала, что её уже нет, и отдыхает там сейчас верный врачеватель больной души его и хворого тела.  А это значит, что жизнь продолжается, а память остаётся.  И я тихо, уснул.
            И видится мне сон.  Будто проснулся я рано утором на этом самом диване мальцом, где сплю сейчас, в возрасте лет десяти-одиннадцати, потянулся сладко спросоня, откинул одеяло и сел немтырём, как щенок возле своей пустой чепарушки.  А в доме протоплено – тепло и пахнет пирогами.  Прочувствовав лёгкий приступ голода, я подхватился и в одних трусах, и в майке выскочил на кухню.  А там бабушка живая, и аж светится вся от радости молча и с удовольствием, копошась у печки по хозяйству.  Увидела меня и говорит, будто ласкает словом.
            - Проснулся, оголец?
            - Ага! – ощерился я, садясь за стол.
            - Ополосни лицо то перед завтраком! – пожалела меня родная доброта.
            - Ага! – кинулся я к умывальнику.
            Плеснул в лицо несколько раз холодной водой, отерся прохладным вафельным на гвозде, висевшем рядом полотенцем, не снимая, сунул босые ноги в стоявшие у порога на готове свои детские валеночки и вылупился во двор.  А там калитка распахнута настежь и зябко довольно.  Но я, не обращая на холод никакого внимания, подбежал к открытой на всю ширь массивной калитке и увидел там деда, который орудовал лопатой, расчищая от за ночь выпавшего обильного снега, дорожку от дома до проезжей части улицы.  Только дорожка эта была какая-то длинная, предлинная, уходящая за горизонт.  И дед был вроде бы рядом – рукой дотянуться можно, и в то же время как-то очень далеко, что даже жизни не хватит до него добежать.  Увидел он меня и торжественно сообщил, отставив в сторону свою лопату:
            - Вот теперь ты не заблудишься!  Отыщешь в житейских сугробах дорожку домой!  А я для тебя и тропинку загодя прочистил, чтобы не заплутал ты в жизни, внучек дорогой, повзрослевший оголец сердешный!
            И я проснулся.  Встал.  Подошёл к окну.  Раздвинул руками занавески и замер.  Как раз напротив меня по-над лесом, где мы с дедом когда-то резали банные веники, узеньким краешком диска показалось встающее солнце, как светлая улыбка нарождающегося дня в просыпающейся природе.  А через всю гладь пруда по воде прямо от солнца и до нашего дома, вплоть до моего окна пролегла прямая, как натянутая струна с радужными бликами широкая, светлая венценосная дорожка.
            - Это же дорожка к родному порогу! – подсказало мне радостное сердце. – Тропа к светлой памяти тех, кого любил и почитал ты с самого раннего детства – вектор будущей твоей оставшейся на этом свете жизни! 
            - Доброе утро! – ласково прошептал я, с восторгом, встречая пробуждение земного светила, чтобы в тишине этого волшебного мгновения ненароком не разбудить ни свет, ни заря отдыхающую в бабушкиной спальне после баньки расторопную хозяйку в этом доме и его неукоснительную хранительницу бабу Няшу. – Теперь буду каждое лето я приезжать сюда, в этот дом, как на дачу, а настанет срок, вернусь сюда, но в уже опустевшее жилище насовсем завершить свои земные по жизни странствия!  Тут и буду я ожидать сколько уж судьба мне на тот момент дней моих, не скупясь, отпустит!    
            - Доброе, доброе! – услышал я, от неожиданности вздрогнув, у себя за спиной.
            - А сон то в руку! – счастливо подумал я и оглянулся.
            На кухне увидел я, на краю стола стоит, как и раньше до блеска начищенный наш старинный дедовский самовар, а сверху на него водружённый и раскрашенный по бокам синими цветочками такой же пузатый заварной чайничек, который баба Няша аккуратно со всей тщательностью укутывала махровым полотенчиком, чтобы крепче и насыщеннее в нём стал запаренный аромат.
            - Будем завтракать? – улыбнулась отдохнувшая за ночь эта постоянная жительница в родовой моей дедовской обители.
            - Доброе утро! – поприветствовал я громко раннюю хлопотунью и вернувшееся на минутку в своё беззаботное детство с милой бабулей на кухне, воспринял я этот женский силуэт за ожившего родного человека. – А, может быть, эта больничная санитарка стала и для меня уже не совсем чужой? – почувствовал я в душе родственное к ней уважение. – Хороший признак! – с удовлетворением отметил я про себя и подумал: – вот и стоит опять на столе этот переносной очаг задушевного тепла в семье и в доме, как символ обжитой и обустроенной жизни! 
            - Завтрак уже готов! – откликнулась та, приметил я, в новом фланелевом халате и в нарядном платке на кудрявой, с рыжим оттенком на голове.
            - Хорошее утро! – оценила моя душа это явившееся наяву настоящее.
            И с этим восторженным восприятием нового дня я живо вернулся от окна к себе на место, где ночевал беззаботно, посмотрел на остановленные дедом часы, сунул свои голые лытки в брюки, в которых приехал, и вывалился в нательной дедовской рубашке навыпуск поверх штанов на кухню и спросил у моей нынешней кормилицы, где она действовала, не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой.
            - Баба Няша, у тебя найдутся в доме ручка и листочек хорошей, плотной бумаги?
            - Если сильно надо, то найдётся! – недоумённо посмотрела она на меня.
            - Сильно! – утвердительно кивнул я головой.
            Тогда баба Няша прошагала, не спеша, мимо меня в горницу, подошла к комоду и откинула угол ещё бабушкой моей связанной ажурной накидки, выдвинула один верхних ящичков, указав в него рукой, и тихо сказала мне:
            - Самой то мне ни ручка, и ни бумага совсем не нужны, но всё, что тут хранил ещё ваш дедушка, я сберегла!  А вдруг пригодится, подумала я!
            - Ещё как пригодится! – подрулил я незамедлительно к открытому ящичку и тут же заглянул в него. – Ого! – воскликнул я, увидев там стопку школьных тетрадей и футляр от дедовских очков.  А рядом с ними, покоились кучкой простые карандаши и несколько ещё шариковых ручек. – То, что надо! – вынул я весь этот письменный набор из ящика комода, и взялся расписывать абсолютно новые авторучки, но времени прошло достаточно, как их запасливый писарчук положил сюда, поэтому только одна из них и откликнулась, чёрным цветом испачкав последний лист неиспользованной тетрадки.
            - Вы хотите, Боря, написать письмо? – как-то подозрительно поинтересовалась моя услужливая домохозяйка.
            - Нет! – ответил я. – Хочу кое-что зафиксировать!
            - Зачем? – последовал вопрос.
            Но я отвечать на него не стал, а ножницами, которые лежали там же в этом ящичке, аккуратно отрезал полоску шириной в половину первого листка и печатными буквами, как памятные, аккуратно запечатлел фамилии, имена и отчества своих родных стариков, через дефис у каждого проставив время и дату его и её кончины.  Затем свернул вдоль и поперёк свой в клетку разлинованный клочок бумаги положил его в футляр с очками, закрыл его и приблизился к остановленным дедом, подаренных ему отцом с матерью настенным часам.
            - Что вы хотите сделать, Борис? – снова услышал я голос бабы Няши. 
            Не отвечая на вопрос, открыл их переднюю створку и положил внутрь под маятник футляр с вложенной в него запиской.  Затем достал из кармана своих брюк на цепочке мне подаренные дедом с бабушкой карманные ходики, открыл их и установил на циферблате у настенных часов нужное время и взвёл осторожно висевшие гирьки в виде еловых шишек, подтолкнул легонько, давно уж без движения застывший маятник. 
            Когда после этого несколько раз, на проверку повторилось в оживших часах их, как метроном равномерное тик-так, я вернул, захлопнув крышку, свой карманный будильник туда, где ему и положено находиться, и, закрыв распахнутую переднюю дверцу настенных курантов, я с лёгким сердцем шумно вздохнул:
            - Пусть тикают!
            - Что вы сказали, Боря? – не расслышав, откликнулась из кухни баба Няша. 
            - Теперь можно и позавтракать! – ответил я.
            - Зачем же вы, Борис, нарушили волю деда? – усаживаясь за столом супротив меня, обронила с укором гостеприимная хозяйка дома, уловив певучее тик-так.
            - С этой минуты начинается не прискорбная, а новая, наша с вами, дорогая вы моя Аграфена Никитича, часть проживания в этом доме!  Жизнь остановить нельзя.  Вот пусть и тикают часы, отмеряют время! – заявил уверенно я. – Сопрягают, так сказать, прошлое с будущим через наше с вами настоящее!  А настоящее – это и есть вы и я!
            И в ответ я услышал:
            - Будем пить чай? – пододвинула хозяйка поближе ко мне розетки с малиновым и с брусничным варениями.
            - Будем! – радостно согласился я.
            И посветлевшая лицом чаепитчица налила мне в стакан на блюдце крепкой заварки и подставила под самоварный носик, открыв его.
            - А самовар то ведь… – такое же жёлтое, горячее домашнее солнышко, только оно иного размера! – поймал я себя на мысли, глядя на тонкую струйку льющегося кипятка ко мне в стакан. – Вот оно рядышком стоит на столе до блеска начищенное латунное золото, и я до него могу дотронуться рукой!
            - С самоваром то чай повкуснее будет! – отхлебнув горячего напитка, призналась, с улыбкой на лице, нынешняя моя кормилица в этом милом сердцу дедовскому доме.
            - Да потому что самовар – это ж семейное солнышко в доме, – поймал вдруг себя я на весьма интересной мысли. – Которое способно не только напоить, но и согреть, и силы уставшему телу придать! – припомнил я, как мы с дедом на лодке плавали на другой берег нашего пруда заготавливать там на для бани берёзовые веники. – Ведь это же он не просто так взял меня с собой якобы в качестве помощника. – дошло до меня. – Он же исподволь и ненавязчиво показал он мне, как надо аккуратно и бережно относиться ко всему живому в этом мире, особенно к людям!
            - А часы то вон тикают! – напомнила мне вслух чаепитчица, что пора уже пить мне чай, который, остыв, станет обычной сладкой водой.   
            - Да, да! – согласился я с ней и сделал первый глоток. – когда дед развешивал, чтоб подсохли, в тени двора банные метёлки, снова молча говорил мне, что дом – это не только место, где ты, родился и вырос, а корень твой – от предков завещанная вотчина – Родина, которую должно свято беречь и умножать, пополняя своими делами.  В этом, наверное, и состоит истинная сущность старших поколений!.. – подвёл я итог нынешнему посещению своего родного гнездовья. – Значит, и баба Няша является частью этого завещанного мне дедовского наследия! – утвердился я в понимании жизни. – А это совсем иное понятие о доме, которое пишется всегда с большой, заглавной буквы, и произносится с трепетом в сердце.  В этом и заключаться священная мудрость, взрослого человека!
            - А часы пусть тикают! – ощутил я лёгкое дыхание наступившего дня. – Для того и нужны нам они, как хронометр истории и человеческих жизней!
            И по всему дому, будто специально подслушав мои размышления, разлилось вдруг, заглянувшее в окна дома, ярким светом приветливое солнце, тихо взойдя над горизонтом оранжевым колесом Земной обители – золотой циферблат нашей планеты.
            - Пусть тикают! – утешился я душой и сердцем.