Алый палантин

«Можно пожертвовать длиной рассказа ради его новизны и свежести». С этой мыслью я выехала в Краков из Закопане, где прожила уже неделю, чтобы прожить ещё и этот январский маленький день как чью-то чужую жизнь, выйдя за свои пределы, может быть, написать рассказ... В Кракове доживал свой последний год Станислав Лем, и ещё до того, как оказаться в горах, я дала себе слово вернуться сюда. Меня очень наполняла мысль о том, что пока мы стоим на железнодородном вокзале, совсем рядом, возможно, что-то пишет за своим письменным столом старый Лем, переживший уже на двадцать лет русского режиссёра, фильм которого он не принял.

...Больше всего в поздний вечер нашего приезда в Закопане меня поразили большие разноцветные фонари. Они были как будто отдельно от всего этого шумного, развлекающегося рождественского мирка: на красивых устойчивых и сильных стальных ножках, хотя вокруг все скользили на лыжах, почти не снимая их, даже если нужно было просто передвигаться по городу.

Они освещали ярким, праздничным, торжественным светом засыпанные снегом крыши деревянных домов, треугольные, — для его лучшего скольжения; ночью одинокие фигуры пересидевших в барах туристов, шедших отсыпаться перед утренним восхождением на Губалувку.

Да, высоко в Татрах и их низовьях живут гурале.Там бывают пробки из лошадиных повозок, сплавляются на плотах по Дунайцу, а в ресторанах подают жаркое из оленины, которую до сих пор именуют по-старославянски «еленем», и кабана, глинтвейн и горячее пиво с мёдом….

Там по улицам ходит лопоухий парень в войлочных штанах, прогуливая на поводке белоснежную овечку, как какую-нибудь болонку, за злотый с ней можно сфотографироваться.

В Закопане бывает так, что утром давление высокое, ведь живем-то высоко в горах, от Кракова ехать два часа. Сидишь в своем пансионате за булкой и кофе, а голова уже в тисках…И кровь даже немного из носа идет. Но всё-равно заставляешь себя выйти на улицу, бредешь мимо склепов, магазинов по-здешнему, деревянных особнячков, рождественскими гирляндами опутанных, как паутиной, отстроенных не без помощи американских родственников, мимо продавцов овечьих шкур, мимо шопок, выставленных в витринах, раскрашенных дев марий и гномиков, горной речушки, звенящей где-то внизу, и попадаешь на Крупувку.

Здесь даже в раннее утро полно людей. Людьми их называть трудно, не поймите меня превратно. Потому что люди это исключительно горнолыжники. Здесь всё для них. И шапки-ушанки, которые под подбородком застегиваются, и перчатки непромокаемые, и кафешки, и снег тоже только для них, густые хлопья его и подкрашивает разноцветный фонарный свет.

И однажды с группой туристов, уставших от горных лыж, мы выехали в Краков из города, где создавался «Солярис». Шла неделя уже нашего православного Рождества. Несколько часов нас водила по городу экскурсовод, красивая дородная полька в пальто василькового цвета, с такими же глазами.
Мы были на холме Вавель, увидели резиденцию польских королей, где меня очень удивили соломенные снопы, укрывавшие спящие розы, и водостоки с разинутыми драконовыми пастями. Мы зашли в Мариацкий костёл на Рыночной площади. Само убранство его после соборов Святого Витта в Праге и Святой Барбары в Кутна Горе воображения не поражали, зато мы были вознаграждены хейналом – сигналом точного времени, который когда-то звучал как набат при пожаре или нападении врагов. В конце прогулки мы оказались в еврейском квартале Казимеж, здесь все рассыпались, прежде пообедав в столовой.

На Флорианскую улицу я выбиралась уже сама. Свободного времени было около четырех часов, и чтобы не плутать хаотично, как делали это сюрреалисты Парижа, я поставила себе цель купить в Кракове алый палантин. Чтобы не заблудиться, я всё время ходила по Флорианской, по её длине в триста тридцать пять метров, связывающей костёл Святого Флориана и уже упомянутую Рыночную площадь, и по перпендикулярным ей улицам. В Сукеннице я купила рюмки из такого же разноцветного стекла, что фонари, здесь есть и его музей, много музеев, но я решила никуда не заходить, а во что бы то ни стало купить алый палантин. Почему я так искала его, я не знаю.

Обойдя ряд магазинов, я так и не нашла его.

День был холодный и по Флорианской, похожей на коридор, гулял сквозняк. Откуда-то шла колонна молодых поляков, все одетые в серое, видимо, из колонии. Потом я увидела двух пожилых монашек, они что-то обсуждали, и тут я вспомнила, что в Кракове ждут Папу. Ему оставалось жить три месяца. И поляки надеялись, что Иоанн Павел, их Кароль, вернётся в этот город уже навсегда.

В Вавельский кафедральный собор, где он, двадцатилетним, молился, когда на город падали первые бомбы.

Несколько раз в своей жизни он избежал верной смерти. В первый, когда спасся от фашистов, мог попасть в концлагерь, но избежал этого, так как работал на каменоломне «Солвай» близ Кракова, потом на химическом заводе этой же компании.
А уже в сорок пятом, сославшись на то, что ему нужен переводчик, ему помог бежать майор СМЕРШа Василий Сиротенко, вопреки приказу Сталина расстрелять всех семинаристов. Так Папа выжил– между Сциллой и Харибдой, но наступило 13 мая 1981 года, когда в Риме на него было совершено покушение уже турком Мехметом Али Агджи. Есть те, кто до сих пор уверен, что нападение было организовано КГБ, ведь Папа ненавидел коммунизм, таким образом, венчая собой антикоммунистическую иерархию католиков, внизу которой оказались три юных португальских пастушка из «Фатимских явлений Девы Марии».

...Когда я петляла по кривым улицам Кракова и искала алый палантин, старалась не думать о том, что услышала от матери – у отца участились приступы и один раз, когда он переволновался после звонка генерала, его бывшего начальника, который умирал от онкологии, у него из носа хлынула кровь. Тогда я в сердцах сказала матери: «Боже, генерал сам уходит, но зачем он тащит туда отца?!»
Опять пошел этот ставший хроническим утомительный, порой доводящий до исступления разговор о прошлом, о том, как рухнула великая страна, как быстро был зачищен коммунизм, как перебивают до сих пор хребет армии.

Алый палантин я нашла где-то в невидимом с улицы магазине, для этого нужно было почти протиснуться в узкий проём. Быстро купив красивый шерстяной платок, я поспешила вернуться на место нашей скорой встречи с группой – пора было возвращаться в Закопане. А через несколько дней домой, в Москву.

Через месяц, на 23 февраля, я ехала на поезде в Сибирь, захватив бутылку армянского коньяка и буханку бородинского хлеба, отец любил его, здесь же чёрного хлеба тогда не было. Но так получилось, что в день моего приезда у него один за другим стали отрываться тромбы, а в День Советской Армии я в норковой шубе и алом палантине уже хоронила его.

А Папа Римский умер через два месяца.

Больше десяти лет я смотрела на этот алый палантин и не носила его, и наконец решила подарить его своей рыжеволосой подруге Алисе А. В то время она была увлечена дачным хозяйством и по несколько штук в день постила в социальных сетях своего любимого петуха Петруччо. Однажды я не выдержала и отписалась от её новостей.

Как-то я заметила, что она удалила меня из своей ленты, это означало, что и из жизни тоже. Как мне потом позже объяснили, она выбросила меня за то, что я не читаю её постов и не принесла ей соболезнование, когда умерла её мать.