Каверна. Часть первая. Глава 21

Благо, у меня была общественная нагрузка, которая отвлекала и не давала скучать, как избалованный ребёнок.
Тогда и произошёл один инцидент.
Как я уже говорил, наш заведующий отделением, Хапузов Заур Каральбиевич, был ревностным блюстителем порядка и ношения масок, мог поругаться даже с посетителями, родственниками больных, довольно в грубой форме. И тем более, он не раз скандалил непосредственно с пациентами, невзирая на то, его это больные или какие-либо другие.
Я проходил мимо и не обращал внимания на крики Хапузова, когда, бывало, тоже был замечен в коридоре без маски. Но нервы крепкие не у всех, и частенько можно было наблюдать сцены скандалов, заводилой и первым участником которых был Хапузов. Он пытался поставить себя начальником, беспрекословным лидером, чтобы полностью контролировать ситуацию в отделении, и в этом порыве перегибал палку.
Говорили, что Хапузов подрабатывает фтизиатром в селе. Успевает давать интервью на республиканском телевидении по проблемам туберкулёза, где высказывается о том, что туберкулёзом в основном болеют неблагополучные персонажи: алкоголики, наркоманы, бомжи, неудачники и прочие социально незащищённые. При этом сам пытался в максимально короткие сроки социально защититься. Рос, как на дрожжах.
За время, проведённое мной в больнице, Хапузов прибавил к бронзовой табличке: «Заведующий отделением, Хапузов Заур Каральбиевич, кандидат медицинских наук», дорогую дверь, надёжно охранявшую кабинет, ценность которого возросла за счёт приобретения им новейшей оргтехники. Ещё Хапузов пересел с дряхлого «Мерседеса» на новый «Шевроле» — странный гибрид универсала и минивэна, пухлой формой напоминавший хозяина. Короче говоря, наш заведующий крутился, как мог.
Так вот, нашла коса на камень! Вторым участником инцидента стал Муха — молодой парень, болеющий, кроме туберкулёза и сахарного диабета, ещё и нарциссизмом. Кстати, ходили слухи, что диабет у него развился на нервной почве после драки, где его сильно побили. После этого случая он мог быть приравнен, по моему мнению, к контуженому — «заводился с пол-оборота». Хотя на первый взгляд производил впечатление воспитанного и даже симпатичного молодого человека.
Это он приходил тогда с Хусом ставить Володю на место за нападение на Альбу, и бросалось в глаза, что кулаки у него чесались. После себя Хус загрузил за больницей Муху, ещё до меня, но Муха не справился: за две недели наломал дров, нагрубил и поднял руку на Барукаева — хирурга. Барукаев мог ему шею свернуть, но, как настоящий врач, повёл себя достойно. Муху просто выписали на некоторое время, потом опять положили в другое отделение, разумеется.
Сообщили новость: «Муха подрался с Хапузовым!»
Я пошёл на второй этаж к Мусе, так как не знал, в какой палате лежит Муха.
— Муса, где Муха? Позови его, — попросил я.
Муса вышел из палаты, вернулся.
— Сейчас придёт, — сказал он настороженно. — Ты по поводу кипиша?
— Да. Хочу послушать, что Муха скажет.
Муха зашёл в палату немного резко, как в случаях, когда подразумевается неприятный разговор. Но меня он толком не знал и держался учтиво, заметно нервничал.
— Что случилось, Муха? — поинтересовался я.
— Ты про это?.. — спросил он, показывая в сторону двора.
— Да про это… С Зауром что у вас получилось?
Глядя, как Муха держится, я подумал: «Делает вид, что не понимает, будто такое с ним происходит каждый день».
— Он сам выморозил, — начал Муха уверенно. — Мы шли с Рыжим по аллейке во дворе, стали петарды взрывать. Тут высовывается этот боров с третьего этажа и начинает орать на всю больницу: «Дураки, придурки! Идите отсюда!» Я ему кричу: «Это ты мне?» Он кричит: «Да, тебе, вам, придурки!» Я ему кричу: «Я сейчас поднимусь, ты это повторишь?» Он что-то ещё про****ел и исчез. Я пошёл на этаж поговорить с ним, не орать же на всю больницу. Поднялся в хирургию, иду по коридору… Он со стороны отделения диагностики идёт мне навстречу. Я иду так энергично, быстро, получается — мы сходимся… И прикинь, он меня с ноги сносит!
— Как сносит? – не понял я.
— Так, с ноги! У него масса за сотку, сам знаешь. Я из тапочек выпрыгнул, упал… В хирургии пол же кафельный, скользкий.
— Ты в тапочках был?
— Да, в этих, — показал Муха ноги. — А дальше у меня забрало упало, инстинкт сработал. Я подскочил, ударил его, очки разбил. Потом схватил, чтоб не вырывался, и быстро набил ему ****о. Остановился, когда он на одно колено упал. Там народу сбежалось… Даха меня за руки схватил. Я ему прошипел: «Отпусти или сам ща получишь». След его и простыл. Трусоватый тип, — повеселел Муха. — Ещё Тёма с кем-то выбежал на шум. Начали рычать на меня. Я им нагрубил конкретно. Этого, кто с Тёмой был, я чуть не потащил драться. Короче, меня переклинило… Там шум, гам, врачи, медсёстры сбежались. Кто-то мусоров вызвал. Но Заур, насколько я знаю, заявление писать не стал.
— М-да, Муха, в натуре тебя переклинило. Наломал ты дров, — призадумался я. — Некрасиво всё это, некрасиво.
— Он же первый начал. Я и не думал с ним драться… Что я дурак, что ли? — посмотрел Муха на Мусу, ища поддержки.
— Ну-ну, Муха… Начал он, согласен. Но ты его спровоцировал.
— Почему это? — уставился на меня Муха.
— Значит, кричать на всю больницу нельзя, а взрывать петарды можно? Правильно он вам замечание сделал. Может, не в такой форме, конечно. А зачем ты на этаж попёрся? Сходиться с ним начал?.. Мало ли кто что с балконов кричит. Что ты ведёшься?.. Короче, ладно. Кто прав, кто неправ — поговорим ещё. Но как бы там ни было, Муха, завтра же зайдешь к Зауру и извинишься. Он заяву не написал. Ты должен к нему подойти. И ты уже неправ, раз довёл до этого. Понял?
Муха согласился и опустил голову.
Я пошёл в хирургию к Тёме. У Тёмы был Керя и ещё много народа. Все стали негодовать на поведение Мухи. Хапузов — не подарок, почти каждый, кто здесь присутствовал, имел в своё время конфликт с ним, но Муха перешёл все границы.
— Теник, прикинь, — звенел металлом Тёма. — Ладно, этот Заур — самодур! Я сам с ним хаялся сто раз! Но этот баклан попутал, на меня тявкает! Кере нагрубил, тянет его куда-то. Керя тоже бык, я его с трудом в палату затолкал, от греха… Короче, буянит этот… не знаю, как назвать? Грубо не хочется, — завис Тёма.
— Хулиган.
— Точно, Теник, ты всегда правильно подчеркнёшь. Хулиган! Этот хулиган нас с Керей оскорбил! Сильно оскорбил! И это всё на людях… Никто за два года, пока я здесь лежу, со мной так себя не вёл. Меня тут все уважают. Надо наказать, Теник.
— Въебать его надо! — вставил Альба. — Ты, Тенгиз, лояльный слишком. Тут этого не понимают. Надо их бить. А ты только с девками гуляешь.
— Не нравится? Давайте соберёмся… Кто за больницу загрузится? Я хоть сейчас груз передам.
— Ладно, ладно, — вмешался Тёма. — Не горячись сразу, за это разговор не идёт. Кстати, правда — ты предлагал Кишу за больницей грузиться? — сощурился он, пристально приглядываясь.
— Да, правда. Киш стал инициативу проявлять по общим вопросам. Я прямо в лоб сказал — дерзай. Он отказался.
— Росомаха! Ну ты росомаха! — засмеялся Тёма. — Так в России говорят?
— В России по-разному говорят. Короче, соберёмся, поговорим, к чему придём — так и поступим. Всех послушаем. Там говорите, — посмотрел я на Альбу, — а то некоторые по углам базарят, а на сходняке молчат.
Тёма, пытаясь «сгладить углы», полез обниматься. Он боялся, что своей прямотой я ему всех прихлебателей по иглотерапии распугаю.
Перед сходняком надо было поговорить с Хапузовым. Как-никак заявление он не написал, заслуживает уважение, да и в любом случае.
Вообще, вопросы в нашем заведении старались решать на месте, не выносить сор из избы. Лишь в каких-то особых случаях звонили в милицию. Милицию, а конкретно участкового, такое положение дел устраивало: кто захочет лишний раз бывать в инфекционной больнице.
Я встретил Бажу, человека старой закалки, бывалого, но теперь прибитого болезнью. Бажа предупредил, что меня искал Хапузов, вернее, подходил к нему и справлялся, кто теперь «на коне». Выразил сожаление, что не сам Бажа, как в былые времена, и пошёл посмотреть меня в палате.
— По этому поводу? — спросил я.
— А по какому ещё? — просипел Бажа. — Он даже не знал, что ты…
— Правильно, зачем ему?.. Пока жареный петух не клюнет.
Контактов с Хапузовым у меня не было, несмотря на то что я уже восемь месяцев лежу в отделении, которым он заведует, не считая крикливых замечаний по поводу маски. Кроме одного случая.
Когда весной вместо сбежавшего Володи в палату положили тяжелобольного с циррозом печени. На обходе я сказал Людмиле Мухадиновне, чтобы его перевели в отдельную или в реанимационную палату, потому что ему требуется особый уход. Он разлагается, от него исходит трупный запах. Он жёлтый, даже синеет. Сам оправляться не встаёт, мать подносит судно, это всё неаккуратно… палата превратилась в срач. А тут ещё мы с дедом находимся, и это отрицательно на нас влияет.
— Людмила Мухадиновна, — говорил я возмущённо, — даже в тубзоне больных разделяют по диагнозам: плюсовых в один отряд, минусовых в другой, плюсовых устойчивых в третий, а выздоравливающих — в четвёртый.
Людмила Мухадиновна впечатлилась моим выступлением и, рассматривая страдающего в своём угасании больного, сказала:
— Позови тогда сюда Заура Каральбиевича.
Я зашёл в кабинет заведующего и, чтобы исключить вопросы здесь и не сорвать приход важного врача к месту, просто сказал:
— Заур Каральбиевич, Людмила Мухадиновна зовёт вас в 414-ую палату, срочно.
— Что там? — спросил он сам у себя, встал из-за стола и уверенным шагом пошёл по коридору.
Я тактично пропустил его вперёд и пошёл следом.
Дверь в нашу палату была настежь. Перед ней стояли две молодые медсестры и, заглядывая внутрь, о чём-то перешёптывались. Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего, как на героя, борющегося с ветряными мельницами. Тут не поощрялось иметь своё мнение, а поучать врачей уж и подавно.
Хапузов прошёл в палату и, не смотря на больного, стал раздражённо покрикивать на Людмилу Мухадиновну за то, что отвлекла его по-пустому. В словах Хапузова прозвучал упрёк, который не был высказан прямо, но подразумевал недовольство легковерием, приступом сострадания, которые давно должны были выветриться из сознания такого проверенного бойца, как Людмила Мухадиновна.
— Сделайте биопсию и другие анализы, — прокричал Хапузов. — Потом посмотрим.
С этими словами он генералом вышел из палаты. Дверь оставалась открытой. Медсёстры похихикивали, посматривая на меня. А Людмила Мухадиновна, пробормотав что-то себе под нос, удалилась. В её взгляде читалось: «Я так и знала, ничем хорошим это не кончится». Я посмотрел ей вслед и хотел прокричать: «Вообще-то анализы берут сразу по госпитализации, а не после того, как больной пролежал две недели и потерял всякую надежду».
Тяжелобольной же, первый раз увидев внимание людей в белых халатах, приподнялся. В нём затеплилась надежда, и он ловил каждое слово. Потом он долго заглядывал мне в глаза, пытаясь понять, предприму ли я ещё попытку спасти его или нет, всё ли он понял про себя или нет.
Вот такой, единственный опыт общения с заведующим промелькнул в голове, когда я зашёл к нему в кабинет.
— Здравствуйте, Заур Каральбиевич, — начал я уважительно. — Слышал, вы меня искали? — присел я к столу.
На Хапузове очков не было, на левой брови сидела небольшая гематома. «Я думал — будет хуже, учитывая рассказ Мухи и общий ажиотаж». Жидкокристаллический экран компьютера был на заставке. На столе лежали два мобильных телефона. На пальце красовался массивный золотой перстень.
Хапузов придвинулся к столу, подался вперёд.
— Ты знаешь уже, что произошло?
Я кивнул в ответ.
— Этого… надо проучить! — он не выбирал выражений и сыпал самыми непристойными словами. — Надо его наказать! Охуел совсем! Устраивать такое в больнице! Ну и что, что я крикнул им: «Придурки»? Правильно! Взрывать средь бела дня петарды! Тут больные, тут операции! Очки мне дорогие разбил. Я заявление писать не стал. Пусть очки мне восстановит. Да и *** с ними! Но наказать его надо! Серьёзно наказать!
— Я поговорю с ним.
— Это не поможет. Уже не первый раз такое. На Барукаева он кидался.
— Да, знаю… Я с ним поговорю, он поймёт, извинится. Больше такого не повторится.
Хапузов смотрел скептически и несогласно качал головой. Его не удовлетворяло одно словесное порицание.
— Как я знаю, Заур, ты первый ударил его ногой.
— Да, а что мне было делать… смотреть на него? Он чуть ли не бежал на меня!
— Я понял, Заур. Он извинится. Всё будет хорошо.
На этом я вышел из кабинета.
В коридоре меня поджидал Бажа.
— Ну что, поговорили?
— Да… Завтра соберёмся, приколемся. Хапузов хотел, чтобы мы его побили.
— Не надо.
— Само собой, не надо. Все говорят: «Он не поймет, это уже было». Но при мне-то этого не было, я-то с ним не разговаривал. Сразу бить не бывает же? Зачем мне кто-то? Я за себя отвечаю.
— Правильно, — согласился Бажа. — Никого не слушай, поступай, как знаешь. А этих, кто кричит: «Надо бить», — самих надо бить. Во сколько завтра соберёшь людей?
— К трём часам. Нормально же будет?
— Да, — кивнул Бажа.
— Подтягивайся завтра, — сказал я и пошёл к себе.

На следующий день во дворе на лавочках собрался народ, как ожидающие экскурсионного автобуса туристы. Кто-то пришёл послушать, поглазеть. А кто-то — высказаться о наболевшем. И, конечно, тут были подводные течения, в которых надо было разбираться. Публика разношёрстная, каждый выгадывал своё. Бывшие союзники оказывались врагами. Вчерашние враги вдруг поддерживали друг друга. Кто кого не пригласил, не налил, не уколол, кто кого-то просто терпеть не может — предстало теперь в лицах. И всё это привносило субъективность в решение, как поступить с Мухой.
Наркоманы и торчки, кому не нравился самодовольный, излишне самоуверенный Муха, однозначно высказывались за жёсткое наказание. Молодёжь, ориентированная на здоровый образ жизни, готова была поддержать Муху и даже дать отпор. Они не допускали и мысли о поднятии руки на Муху. А на вопрос, как поступать, если каждый по своему усмотрению будет кидаться на врачей, — чесали затылки.
Я занял место в центре аудитории. Справа от меня сидел Бажа.
Чуть позже из корпуса вышел Муха, сопровождаемый Мусой и Рыжим. Он подошёл, поздоровался и присел слева от меня. Закурил и крутил в руках пачку «Кента». Психологический приём — небрежный элемент статуса.
Народ сидел на лавочках, на корточках, стоял, курил. Никто не начинал разговора. Я знал: просиди так битый час, никто не начнёт. Не начинал и я, ждал Тёму и Керю. Без них разговор терял смысл. Они представляли вторую заинтересованную сторону — защиту обвинения, если можно так выразиться. К тому же, начав без них, пришлось бы возвращаться к началу, когда они придут. Ещё я предчувствовал, что выскочит «чёрт из табакерки», и действо обретёт неожиданный, театральный оборот.
Наконец появились Тёма и Керя. Они присели на корточки. Начался разговор. Как это бывало и раньше, ораторствовал Тёма, много куря, то поднимаясь и жестикулируя, то снова присаживаясь на корточки, в основном по-русски, но приправляя кабардинскими выражениями и поговорками. Его речь сводилась к тому, что Муха перешёл все грани.
— Ты попутал?! — ревел Тёма, больше играя на публику. — *** с ним, с этим Зауром! Я выбежал на крики в коридор, попытался разнять! Ты на меня чуть не кинулся! Совсем всё перепутал?! На Керю чуть не кинулся! Из-за тебя мусоров вызвали! На хуй здесь мусора?! У меня тут запрета полно, срок голимый! Если бы кто-нибудь пострадал, с тобой бы не так базарили!
— Тёма, Керя, — начал Муха с достоинством. — Меня переклинило, я не хотел… Я приношу свои извинения, не обессудьте… Сегодня я был у Заура, поговорил, извинился. Сказал, что больше не повторится. И здесь тоже хочу сказать… Да, у меня получалось с Юрой, но поверьте — этого больше не повторится. При всех говорю... Если я не сдержу слово, тогда поступите, как посчитаете нужным.
Муха говорил с твёрдой убеждённостью, что извинения примутся и другого развития не будет. Расчёт на физическую силу делал его уверенным, а оппонентов — многословными.
Тёма продолжил развивать тему, он недавно «подлечился» и был готов долго говорить. Но тут появился Киш.
— Кто?! Что?! — бесцеремонно влез он в разговор. — Заур, этот Синьор-Помидор? Так ему и надо! Какие придурки? Муха, Рыжий. Вы, в натуре, гоните?! Как дети, петарды взрывать!
Киш наговорил и тем, и этим, и смешал все карты. Тёма захлебнулся... Я смотрел на это и про себя улыбался, выдерживая паузу. Посмотрел на Альбу, который сидел на самой дальней лавке и не проронил ни слова. Других желающих высказаться не находилось.
— Киш, — начал я. — Если ты опоздал — посиди, послушай. Не лезь сразу в разговор, — обвёл я всех взглядом. — Странно, что никто замечание не сделал.
— Эх-х, молодёжь… — протянул Бажа.
— А тут разговор такой, — продолжил я. — Извинения принимаются? — посмотрел я на Керю.
Керя согласно покивал.
— Принимаются, Тёма?
— Если он действительно понял и говорит, что не повторится — да, принимаются. Только пусть извинится перед медперсоналом, перед кем устроил концерт.
— Правильно, — поддержал я. — Керя и Тёма извинения приняли. Перед Зауром он извинился. Ещё извинится перед персоналом. С тебя коробка конфет, Муха. И ограничиваемся тем, что ставим Муху на вид. Все согласны? Муха согласен?
— Да, — ответил он.
— Вопросы ещё есть? — закончил я.
Вопросов больше не было, и, поговорив на различные темы, все разошлись.
Тёма пригласил меня на чай. Мы поднялись к нему.
Я не любил бывать у него. Его палата походила на камеру штрафного изолятора. В палате были три койки, но заправлена бельём только его; другие стояли голой сеткой. Был столик и три тумбочки. На одной, около окна, стоял старый маленький «Шилялис», который показывал один канал сине-зелёным цветом, и то после получасового прогрева.
Тёма проживал в палате один, так как все от него сбегали. Со временем с этим смирились и врачи, и никого к нему не подселяли. Он был прооперирован и лежал уже второй год. У него открылся свищ. Что делать, врачи не знали и махнули на него рукой.
Он травился всем, чем мог, испытывая организм на прочность. Подмышкой образовался «колодец», куда он прогонял за раз до двадцати кубов. Рассказывали, что раньше Тёма весил под девяносто килограммов, пока не стимулировал лагерный туберкулёз наркотой. В конце концов, он так увлёкся, прокалывая всё, что перешёл на аскетизм, в котором не осталось места ничему, кроме воспоминаний, злости, электроплиты и кучи шприцов.
Тёма держался на былом уважении людей, которые с ним сидели и знали его раньше. Ещё на медицинском прошлом, когда он учился в мединституте и вынес оттуда знание химии, алхимии, умение готовить любые уколы и спасать от разных передозировок. Колоться с Тёмой было хорошим тоном в известных кругах. Он был неприхотлив во всём: быту, еде, одежде. Только не в наркоманской кухне. Тут он был магистр. Доставляло удовольствие наблюдать, как он дирижирует этим оркестром. Тёма мог сидеть без сил и с трудом ворочать языком. Как вдруг, с приходом гостей, заряженных маком, он подскакивал, включал электроплиту, садился перед ней на корточки, и начиналась варка. Дверь сразу закрывалась изнутри. Тёма раздавал указания коротко, чётко. Все были задействованы, роли распределены. Каждый занимался своим делом, чтобы поскорее сварить, уколоться и избавиться от палива.
И когда процедура была завершена, хорошо сварили, всем досталось, никого не тряхануло, все рассаживались, обязательно закуривали и, почёсывая носы и другие части тела, принимались слушать Тёму, который мог часами рассказывать байки про воров, авторитетов, про благородные поступки достойных людей. Про килограммы чистейшей черняшки, которую ели ложками, а все завидовали. Про маковую солому, которой теперь нет. И про то, под каким мусорским прессингом всё это порой происходило. Вспоминал всякие небылицы, как они выкручивались, лавировали, и когда легавые хитрее оказывались.
Сегодня сложилась почти такая же картина. Гостями Тёмы на этот раз были молодые пацаны, которым Тёма меня представил как смотрящего за больницей и уважаемого человека. Мы сидели за чаем, я скучал, они почёсывались. Вдруг Тёма, памятуя разговор трёхчасовой давности, спросил:
— Теник, ты думаешь, этот бык что-нибудь понял?
— Не понял — ему же хуже. Наше дело объяснить, побить никогда не поздно.
— Ты, как старый особист, размышляешь — пусть гуляет. Куда спешить? Сам попадёт. Да?
— Да. Зачем кулаки оббивать? И потом, прикинь, Тёма, — раскинул я руками, — побили бы мы его… У него, помимо тубика, диабет, и с головой не всё в порядке. Я сидеть не хочу. Ты по «Каменке» соскучился?
— Только не за это! — засмеялся Тёма и закачал головой.
— И за кого, за Заура? — ухмыльнулся я. — Да случись что, он первый же даст показания. И окажется, что все вокруг хорошие, а Тенгиз — бандит. Нет, я в такие игры не играю.
— Где ты так поднатаскался? — бросил небрежно Тёма.
— В академии жизни.
Молодёжь смотрела на меня, как на человека, свалившегося с луны. Они заворожённо слушали, но задавать вопросы не решались. Тёма тоже был расположен послушать.