Глава 4 День весеннего равноденствия. Часть 8

 
Гибель Ангизы

Решение царя о начале военных действий было отложено и во дворце начались пиры для гостей – великих князей, прибывших из всех областей огромной империи, главных сатрапов, правителей областей и военачальников, а также многочисленных служащих при каждом из князей. Все должны были видеть могущество и щедрость молодого царя, чтобы потом служить с ещё большим рвением персидскому престолу.
На пирах вместе со сластями слуги обязательно разносили гостям и цветы лотоса – ни один гость, ни на минуту не мог оставаться без цветка, и как только его цветок начинал увядать, сейчас же заменялся свежим. Достигнув господства над всем Ближним Востоком, персы стали облачаться в роскошные мидийские наряды, носить золотые ожерелья и браслеты.

Молодому Ксерксу, полному нерастраченных сил и кипучей энергии быстро надоедали беседы с вельможами и долгое празднование. Его переполняло желание добиться новых побед, возвести новые дворцы, увековечить своё имя. Он скучал за Ангизой и даже намеревался послать за ней. Прошло всего несколько дней пока царь находился в Персеполе. Но ему уже хотелось вернуться в Сузы. Среди помпезной роскоши и великолепия дворца, среди недоговорок, лести и лицемерия ему не хватало той чистоты и свежести, той прозрачной воды, которая освежала его в Сузах. Он передал записку евнуху, в которой велел привезти Ангизу в Персеполь.

Князь Габриас был приглашён на пир, но не сидел рядом с царем, которого окружали старейшины, великие князья. От внимательных взоров вельможи и жреца не ускользал ни один поступок, ни один жест, никакая слабость царя. Протягивая кубок с вином Бурхандину, он сказал:

– Наконец-то у нас царь, который сам принимает все решения.
 
Габриас не говорил прямо, но использовал все способы, чтобы узнать реакцию собеседника.

– Ксеркс обязан спартанцу греку Демарату своим восшествием на трон, как законный наследник. Именно Демарат доказал вельможам, что Ксеркс – внук Кира и сын Дария-царя, а не Дария-вельможи. Может ли это сдерживать Ксеркса в его намерении начать войну с греками? Что для него важнее – месть за сожженные Сарды и Трою, желание завоевания новых территорий и богатств или титул царя победителя? Ксеркс жестокий, но чувствительный и, поэтому непредсказуем, – возразил жрец.

– Но куда легче направлять порочного, слабого, чувствительного, сластолюбивого и капризного царя. Манипулировать его добрыми или жестокими порывами, когда нужно, – ответил Габриас.

Жрец ничего не ответил, но тайный блеск его глаз выдал истинные намерения.

– Своенравный, мстительный, порой сумасбродный Ксеркс неуправляем. Им трудно манипулировать. У царя бывают перепады настроения, он бывает, то непомерно жестоким, то становится жалостливым. Трудно угадать его истинные намерения и найти тайные струны его души, – посетовал жрец и высказался уже открыто:

– Раненый царь стал бы тем тараном, который можно было направить в нужное русло. И у него есть это больное место.

Габриас уже был уверен, что знает мысли и планы жреца. Князь понял, что должно произойти для того, чтобы царь изменился и осторожно спросил:

– И это больное место – его любимая наложница в Сузах?

Жрец не выдал своих мыслей. Он сказал, пододвигая к себе новое блюдо:

– Простая наложница? Его любимая игрушка? У Ксеркса в каждой столице гарем и множество жен. К тому же Аместрида контролирует каждый его шаг.

Габриас одобрительно кивнул головой. Он достиг своей цели и был доволен, что все желаемое будет исполнено без его участия. Князь принялся за еду. Изобилие блюд на столе поражало воображение.

Пир продолжался уже несколько дней. Ксерксу сообщили, что Ангиза заболела и не сможет приехать во дворец. Это известие удивило царя, ведь он позаботился о том, чтобы его наложницу хорошо охраняли. Неужели она отказалась приехать к нему? Это неслыханно!
 
Огорчение царя не осталось незамеченным для придворных. Пытаясь попасть в тон и развеять грусть царя, вельможи после больших порций прекрасных вин, которые спешили отведать в царском дворце, проникаясь чувством своей значительности и присутствием царя, хвалились своими гаремами и порядками в них. Они наперебой стали предлагать своих наложниц. Особенно усердствовал князь Шефар. После нескольких бокалов выдержанного вина, он стал рассказывать об особо страстных женах, которые не дожидались, пока он их призовёт и находили себе развлечения.
Не только царю, но и знатным персам разрешалось иметь много жён, а также наложниц, жениться на близких родственницах – на племянницах и единокровных сестрах. Обычаи запрещали женщинам показываться посторонним. Персам была свойственна дикая ревность не только по отношению к жёнам, даже рабынь и наложниц они держали взаперти, чтобы посторонние не видели их, и возили в закрытых повозках.

Пытаясь выглядеть могучими сатрапами, вельможи рассказывали, в какой строгости они содержат своих жён, наложниц и всех подданных. Они вспоминали старые времена и распространённый восточный обычай топить в реке надоевших или провинившихся жён. Ведь однажды сам Дарий, вернувшись из неудачного похода, приказал завязать в мешки и бросить в воду сразу четырнадцать наложниц из своего гарема, которые чем-то провинились в его отсутствие. За столом было шумно, и царь с неудовольствием слушал разговоры разогретых вином вельмож.

Лишь князь Мерес, дальний родственник царя, понимая, что вельможи говорят об Ангизе, молчал, сжав подбородок, боясь, как бы кто не вспомнил, что именно он когда-то привёз красавицу в подарок для царя. Князь понимал, что вельможи знают и между собой говорят о душевной привязанности царя и, неспособные на тонкие чувства, считали такой душевный контакт блажью. Придворные осмелели и считали это непозволительным для великого воинственного правителя огромной империи, который каждую свою минуту должен заботиться о благополучии своих вельмож.
– В наших краях женщин, которые оказались неверными или болели заразными болезнями, принято связывать по рукам и ногам, навязывать им на шею камни, и бросать в реку, чтобы они не засоряли напрасно землю, и не лишали её плодородия, – высказался напрямик князь Шефар, гневно потрясая узкой чёрной бородой.

Несколько князей, возбуждённых вином, поддержали его одобрительными возгласами, но большинство прибывших вельмож старались много не говорить, они поняли, что дело не простое и не могли знать, как поведёт себя царь.

Молодой Бахрам тихо и неторопливо, но так, что слова его слышали все, произнес:

– Ангиза предана своему господину. Мы должны отдать дань её чистоте и верности. Надо узнать, что с ней случилось.

Он подумал, что раболепие царедворцев заставляло их бездумно действовать, пытаясь попасть в тон настроению царя. Мало того, царедворцы даже сгущают краски. Бахрам был в Греции и знал, что там мужчины уважают права женщин, почитают их и даже советуются с ними.

Отдав распоряжение отослать Ангизу в дальний гарем, рассерженный Ксеркс покинул гостей и вышел в сад. Сейчас его не волновали государственные дела, он чувствовал на душе досаду и неприязнь к самому себе, ещё не совсем осознавая причину.

Все намёки, осторожно высказанные вельможами, касались именно Ангизы, и сейчас Ксеркс уже не хотел видеть свою любимую наложницу, считая её причиной того, что его чувство к ней стало причиной разбирательства вельмож. В его душу словно вползла змея и своим холодом разъединила его с Ангизой. Ему было тяжело дышать, он думал о том, что ему не хватает сейчас всей власти, чтобы всё изменить.

Ксеркс вспомнил, как первый раз увидел Ангизу, когда её привели во дворец. Она была закутана белым покрывалом, и на ней было совсем мало украшений, словно она и не старалась понравиться царю. Но её естественность притягивала больше, чем блеск раскрашенной, разодетой бездушной игрушки. С ней всегда было спокойно и легко.

Ксеркс вспомнил, как Ангиза любила свою белую лошадь и, как они катались иногда вместе. Ангиза была большой радостью для царя. Он звал её к себе после трудного дня, и она всегда была приветлива. Они не говорили о делах, но тяжесть дня рассеивалась от того, что он просто видел Ангизу и она могла из любого дня создать ему праздник. Она казалась беспечной, но незаметно проникалась его заботами и помогала ему справиться с тяжёлым настроением. Иногда Ангиза танцевала для него. Её отличала была необыкновенная лёгкость в движениях, и она всегда была желанной для царя.

Ксеркса раздирали противоречивые чувства. Ему не хватало Ангизы, её понимающих глаз, прохладной кожи, улыбки, лёгких шагов.  Она не требовала многого от царя, всегда ждала, когда он позовет её сам и радовалась этому и всегда могла развеять его мрачные мысли просто тем, что была с ним. А сейчас в один момент всё разрушилось. Может быть она не виновата, а его сбили с толку его советчики? Как мало подданных, которым можно доверять!   Ксеркс подумал, что он позже, когда успокоится, решит её дальнейшую судьбу.

Жрец ликовал. Его стрела попала в цель. Он нашёл слабое место Ксеркса. Жрец тоже оставил гостей, когда увидел, что Ксеркс вышел. Он видел, что Ксерксу тяжело, как любому человеку, к которому грубо влезли в душу, и испугался, что повелитель простит Ангизу и вернет её в гарем в Сузах или всё-таки потом привезёт в Персеполь.

Жрец подумал, что можно немедленно воспользоваться моментом, ведь если он подбёрет взамен Ангизы другую женщину, которая понравится Ксерксу, и подарит повелителю, Ксеркс будет благодарен, а это дорого стоит. И, кроме того, можно эту женщину сделать полезной и для него, Бурхандина.

***
Князь Мерес не ждал ничего хорошего от разговора с жрецом. Но Бурхандина боялись все. Служитель храма обладал многими знаниями, применяя которые, был способен сделать человека покорным, мог лишить его разума.

– Нужно, чтобы Ксеркс больше нигде не нашёл Ангизу – повторил жрец. Мерес всё ещё не мог успокоиться.

– Это правильная мысль, но только тот, кто правильно думает, может правильно сделать, – продолжил жрец, глядя прямо в глаза Мересу.

Жрец достал из складок одежды мешочек с золотыми монетами и протянул князю.
– Я думаю, вы найдёте вескую причину своего отъезда.

***
Солнце клонилась к закату, небо словно было разорвано белой полоской света, а выше и ниже этой полоски пылали багровые облака. Был сильный ветер, настолько сильный, что деревья клонились к земле. Было странно и неожиданно, утром ничего не предвещало такого ветра. Мерес стоял на берегу реки. Лодка билась в волнах, и князь думал, что природа чувствует добро и зло и выражает это молчаливо, как покорная жена, которая прежде всего любит и не может не чувствовать своей душой, поэтому понимает и принимает то, что не может изменить.
 
Двое индийцев в белых одеждах несли завернутый в покрывало груз. Мерес содрогнулся, он вспомнил, что и тогда было также – доверенные ему индийцы и белое покрывало. Тогда это было символом чистоты, а сейчас? Мерес боялся жреца. Он знал наверняка, что его не пощадят, если не выполнит его волю. Но пощадят ли, если он её выполнит? Он посмотрел на своих помощников. А их? Они не знали, кто завёрнут в покрывало. Лодка металась на волнах, и они с трудом погрузились. Трудно было удержать лодку, чтобы она не перевернулась или её не понесло. Индусы с трудом привязали тяжёлый камень поверх покрывала и столкнули белый кокон в воду. Лодка продолжала раскачиваться, и они долго добирались до берега. Мерес подумал, что в такую погоду их наверняка никто не видел. Страх и сильное волнение заслонили боль и жалость к Ангизе. Но Мерес знал, что ему не удастся быстро забыть всё, что с ней связано. Её спокойный тихий голос будет его сопровождать всю жизнь.

– А как же Ксеркс справится с этим? – размышлял Мерес. – Все знают, что он полюбил Ангизу, она смогла всколыхнуть его чувства и дарила ему покой. Значит, будет искать утешение в сражениях.

***
Слухи о гибели любимой наложницы царя распространились очень быстро. Подданные решили, что она, не выдержав упрёков других наложниц, которые воспользовались случаем низвергнуть соперницу, сама привязала камень на шею и утонула. Даже после гибели она оставалась настоящей любящей женщиной, словно говорила всем:

– Если я не смогла показать чистоту и праведность своей жизнью, которая была скрыта от всех, я показала вам её своей смертью.

Когда о смерти Ангизы узнал царь Ксеркс, он выбежал в сад, и даже охрана не посмела пойти за ним следом. Несколько дней он никого не принимал.
Жрец вышел на площадку перед храмом и, протянув руки к солнечным лучам, перед прихожанами и больными, пришедшими для лечения, помолился за душу Ангизы. Он пожелал царю здоровья и покоя.

– Я верю, – сказал он, – всемогущий бог, знающий добро и зло, правильно указывает, что нужно сделать.
 
Он посмотрел на прихожан и подумал, что они тоже в его власти, он может исцелять, а может и отдать их души злому духу.

Через несколько дней на рыночной площади рабы греки подрались с индусами и в потасовке погибло несколько греков, два перса и два индуса. По площади целыми днями ходила группа седых пожилых старцев персов, призывала покарать нечестивых греков и пойти на них войной.

2009 г.