Каверна. Часть вторая. Глава 5

Залимхану назначили день операции. Он сообщил новость родственникам и ждал приезда братьев. Залимхан рассказывал, что дома его дожидались жена и дочки, даже показывал слайды на мобильном. На свете нет большей нежности, чем та, с которой отец хвастается дочками. Он находился в больнице уже восемь месяцев и заметно тосковал по семье, но держался молодцом, крепился и молился Аллаху.
— Я тоже думал, что приехал на пару месяцев, — говорил Залимхан, как бы прислушиваясь к себе. — А проторчал тут вон сколько… Но значит, так надо, дело непростое.
— Да, — соглашался я с ним. — Лишь бы результат был. А так, я готов здесь хоть год проторчать. Что тут плохо? Живём чуть ли не в центре Москвы, кормят, охраняют.

У меня самого прояснилась такая картина. Елена Вадимовна пригласила меня в ординаторскую и сказала, что Тамерлан Владимирович посмотрел анализы, КТ и сказал, что я не готов к операции.
— Как не готов? — удивился я. — Дома меня дважды хотели прооперировать.
— Не готов, не готов, — сказала она. — Сейчас Тамерлан Владимирович подойдёт. Подожди тут.
Подошёл Тамерлан Владимирович, сел в кресло. Это был мужчина под шестьдесят, седой, чисто выбритый, как только что от цирюльника — волосок к волоску. Выглядел как настоящий хирург, не придерёшься: кипельно-белый халат, крепкие руки.
— Тамерлан Владимирович, — обратилась к нему Елена Вадимовна. — Пришёл Жохов. Как мы с ним поступим?
— Подай его снимок, — попросил он.
— Я ему сказала, что…
Тамерлан Владимирович кивком остановил Елену Вадимовну.
— Ты же делал бронхоскопию? — спросил он у меня.
— Да, — утвердительно кивнул я.
— Лена, подайте результат бронхоскопии.
— К операции не готов, — заключил Тамерлан Владимирович. — Вот и бронхолог пишет, — как бы смахивая пыль, тряхнул он заключением. — Бронх поражён — туберкулёз правого бронха. Надо лечить. Переведём тебя в терапию, там подлечишься. Будешь ингаляции делать, — посмотрел он на меня серьёзно. — Я позвоню в терапию, договорюсь. Пока иди.
Я вышел из ординаторской на ослабевших ногах. Ко всем бедам прибавился ещё туберкулёз бронха. Что за напасть?! И надо заметить, что дома мне дважды делали бронхоскопию и про поражённый бронх ничего не говорили. Странно.
В палате я делился проблемой с парнями, когда зашла Елена Вадимовна.
— Тамерлан Владимирович поговорил с терапией. Там, так же как у нас, мест нет. Поэтому будем тебя менять.
— Как менять?
— Как военнопленных: одного сюда, тебя туда, — улыбнулась она. — Там с медикаментами получше, терапия как-никак. Подлечишься, подготовишься и вернешься. Только это не сейчас, как только… мы тебе сообщим. Пока лежи.
— Елена Вадимовна, а бронх — это серьёзно?
— У нас всё серьёзно. Если бронх не вылечить, то при операции лёгкое развалится. Но ничего страшного здесь нет, бронхи хорошо поддаются лечению. Ты же не куришь?
— Нет.
— Вот, тем более. А при такой большой и старой каверне практически всегда бывают поражены бронхи. Ведь каверна — это живой организм, конгломерат, колония палочек. Они питаются за счёт ткани лёгкого и выделяют продукт распада — то, что ты отхаркиваешь по утрам. И это выводится через бронх, поэтому-то бронх и поражается.
Я сообщил эту новость дяде. Он меня подбодрил, сказал, что надо настроиться на долгий процесс, и раз врачи говорят, значит, так надо. Впрочем, я и сам так считал, но когда тебя понимают, на душе спокойней.

Ибрагим навещал меня, привозил продукты. Он помогал забрать документы, отвёз меня в прошлое, в академию, где я учился.
Я просил его об этом ещё год назад и даже высылал доверенность. Но мои документы ему не отдали, потому что была задолженность по библиотеке. Якобы за первый курс, 1992 год, я остался должен шесть книг, которые за семнадцать лет подорожали как египетские фолианты. Ибрагим не имел возможности выложить такие деньги за мою библиотеку, и дело остановилось. И теперь, когда я находился в Москве, документы надо было забрать во что бы то ни стало. Ведь у меня других документов об образовании не было.
Мы с Ибрагимом припарковались у зоологического корпуса Московской ветеринарной академии им. К. И. Скрябина и проследовали в главный корпус. Архивариус сдула пыль с документов и пообещала выдать по заполнении обходного листа. Из всех пунктов, которые надо было подписать, затруднение вызывала только библиотека. Я решил начать с самого трудного и прямиком направился в кабинет директора библиотеки.
Было приятно ходить по академии. Паркет поскрипывал, как много лет назад, пошедший волнами, он наливался гребнем у деканата зоотехнического факультета и растекался дальше по коридорам. Как я хотел бы вернуться в студенческие годы, посидеть в аудитории. Вновь почувствовать себя молодым, когда прозорливость ума и надежда на будущее сметает перед собой все преграды.
Библиотекарь не предложила никаких новых решений, кроме как оплатить штраф за потерянные книги.
— Директора сейчас нет, на больничном, — сказала безразлично библиотекарь, складывая формуляр. — Но она вам скажет то же самое.
Я зашёл в приёмную ректора. Милая девушка-секретарь, удачное сочетание русско-татарского образа при французской косметике, вежливо сказала:
— Приёмный день у ректора по понедельникам. А вы по какому вопросу?
— По вопросу библиотеки. Восстановления книг…
— Может быть, вы запишетесь? И предварительно позвоните, — написала она телефон приёмной и передала мне, — чтобы попусту не ездить.
Возвращаясь в больницу, я рассуждал вслух. Ибрагим молча вёл машину.
— Почему я не хочу платить библиотеке? Потому что у меня нет денег. Почему у меня нет денег? Потому что я не работаю. Лечусь. Государство платит мне пенсию. Если бы я имел возможность, то не мелочился бы. Но без диплома, при моём здоровье, я никогда не заработаю. Замкнутый круг какой-то. А разорвать замкнутый круг поможет тот, кто его замкнул — государство, а точнее, представитель государства, то есть ректор. Значит, я на правильном пути.
Ибрагим вёз меня по Садовому кольцу с большой долей скепсиса, как бы ухмыляясь про себя на мои рассуждения. Он не верил, что я заберу диплом, не заплатив.
Свои похождения я рассказал Паше, он тоже выразил сомнения о возможности переиграть систему. Между нами установилось негласное пари, мы с интересом ждали развязки истории с дипломом.
В понедельник краса Востока, оправленная русским характером, на предварительный звонок поведала, что ректор, выслушав суть вопроса, сразу переадресовал к проректору по учебной части. И по моей просьбе приятный голосок продиктовал номер телефона приёмной проректора. Уже в приёмной проректора не менее приятный голосок назначил день и час, когда я могу явиться.
В приёмной секретарь попросила подождать. К проректору была очередь из преподавателя кафедры звероводства и заочной студентки лет сорока с усами и в белом халате. Пока я дожидался своей очереди, узнал, что усатая заочница получает уже третье высшее образование.
Секретарша — молодая, высокая девушка из Подмосковья — зевала от подобных разговоров. Когда телефонный аппарат замолкал ненадолго, она вставала, выходила из-за стола, потягивалась, демонстрируя точёную фигуру, и подходила к окну. Всматривалась в снежную мартовскую даль и словно видела свой бедный посёлок. Нежелание туда возвращаться придавало силы, и она, слегка вздохнув, снова принималась за скучную работу секретаря.
— Проходите, — пригласила она, когда подошла моя очередь.
Я шагнул на ковёр большого, светлого кабинета. У противоположной стены за столом сидел усатый мужчина в сером пиджаке — типичный представитель научно-кабинетных работников сельхоззвена.
— Вы из журнала? — спросил он, завидев меня в дверях.
— Нет, — ответил я и подошёл к столу, подумав: «Приятно, что меня принимают за журналиста».
Поменяв позу от разочарования, что я не из журнала, а материал давно готов, он официально спросил:
— А по какому вопросу?
— По личному и очень запутанному вопросу, — сказал я. — Ректор направил к вам, сказал, что это в вашей компетенции.
— Я вас слушаю, — сложил он руки, как школьник за партой.
— Понимаете, в чём дело… Я учился здесь двенадцать лет назад на факультете товароведения. По определённым обстоятельствам не доучился одного семестра. Вынужден был покинуть Москву и был отчислен. Теперь, по случаю, хочу забрать документы. Но мне их не отдают по причине — в этом, собственно, и вопрос — задолженности по библиотеке.
— А что там?
Я протянул ему листок с начисленным штрафом.
— Дело в том, что я не имею возможности заплатить. Я инвалид второй группы, нахожусь сейчас на лечении. В Москве по направлению Минздрава, лежу в больнице. По состоянию здоровья нигде не работаю, заработка не имею. Даже если бы я хотел, пришлось бы собрать пенсию за несколько месяцев, чтобы с вами расплатиться.
— Но… понимаете ли, книги — это народное достояние.
— Понимаю. Но документы нужны, а заплатить я не могу.
— Это очень непростой вопрос, — призадумался проректор.
— Поэтому я и побеспокоил вас.
— В какой больнице вы лежите? — взял он ручку, готовясь записывать.
— В академии имени Сеченова, в институте фтизиопульмонологии.
— Это где у нас? — записывая на листке, он перевёл взгляд на меня.
— На метро «Новослободская».
— Ага, хорошо, — обвёл он записанное. — По какому же заболеванию?
— По фтизиатрии, — сказал я, чтобы не резало слух. Проректор ветеринарной академии, доцент, должен знать терминологию.
— По фтизиатрии, — повторил он за мной. — Это у нас… — глаза у него закатились под густые брови, идентифицируя термин.
Я протянул ему справку об инвалидности и пенсионное удостоверение. Проректор не стал их брать, лишь брезгливо покосился.
— Хорошо, — поднял он трубку. — Наташа, вызовите директора библиотеки, — встал из-за стола и вежливо проговорил: — Подождите в приёмной.
Не прошло и десяти минут, как в приёмную зашла женщина. Я сразу узнал её, хоть и прошло столько лет. Это была мать моей однокурсницы Лосевой Светы. Только тогда она работала в профкоме. Теперь стала директором библиотеки. Годы не прошли даром: если долго мучиться, что-нибудь получится.
Директор библиотеки кивком как бы задала секретарше вопрос: «Зачем вызывал?» И, ничего не поняв по безразличному выражению лица, зашла в кабинет. Буквально через три минуты она вышла и разочарованно бросила:
— Пойдёмте.
Директор шла по коридору, чуть подавшись вперёд, будто её мучила боль в пояснице. Она заставляла себя ждать, останавливаясь и здороваясь со встречными преподавателями. Наконец мы попали в библиотеку. Как только она села в директорское кресло, её понесло.
— Это какую надо иметь совесть, чтобы пойти к начальству?! Совсем уже ни стыда, ни совести нет! Читальный фонд — это достояние народа!
Я почувствовал себя школьником, которого отчитывает классный руководитель. Толстой, Чехов, Салтыков-Щедрин сурово смотрели на меня с огромных портретов.
— Что вы так близко к сердцу принимаете? — посмотрел я на её пальцы, усыпанные кольцами, и шею, обвешанную цепочками, как в ювелирном отделе.
— А как же?! — не унималась она. — Как не стыдно давить на жалость?! Я тоже больная, ну и что? Эти книги, — выпотрошила мой формуляр, — я буду восстанавливать из своей зарплаты!
— Мне очень жаль, — виновато проговорил я. — Но я же не увёз книги домой. Они остались в общежитии, студенты их вам и сдали.
— Ответственность за книги несёте вы!
Она не могла не выполнить поручение проректора, но и молчать, когда хлеб уходит из-под носа, было выше её сил.
— Не воспринимайте так, — попытался я успокоить её. — Я ж не библиотечный разоритель. Просто обстоятельства так сложились… Я, вот, учился с вашей дочкой, Лосевой Светой, так получилось…
— Да, у меня есть дочка, Светочка, — посмотрела она удивлённо и заёрзала в кресле. — И она училась здесь. Тем более некрасиво… вы учились со Светой, знаете мою… — она осеклась, что-то припомнив.
В ней вдруг произошла перемена. Она быстро подписала обходной лист, пробила печатью и, как ни в чём не бывало, выбежала в читальный зал.

Паша рассматривал мой диплом.
— Такой же, как у меня. Ничем не отличается.
— Только небольшая приписка… — сказал я.
— Да это ерунда! — громко проговорил Паша. — Это формальность, — поскрёб он синюю корочку и понюхал её.
— Даже значок дали! — полез я в карман.
— Да ну?
— Да, вот, — передал Паше лакированный ромб изумрудного цвета, как у юстиции, только вместо щита и мечей на нём красовался герб России и буквы «МВА» (Московская ветеринарная академия).
— Ты волшебник! Я тебя признал! — покрутив значок перед носом, рассмеялся Паша. — Честно говоря, я не верил, что ты заберёшь диплом, не заплатив штраф. Но теперь… базара нет.
Паша сказал, что ему дали путёвку, и он собирается в санаторий.