Глава 7. Приближение войны. Часть 3

Обряд поклонения огню

День клонился к вечеру и готовил ежедневное необыкновенное зрелище – неповторимый закат в склонах гор. Самые яркие чувства бывают на закате, это не завершение утомленного дня – это начало нового рассвета, поэтому и закат, и рассвет играют одними красками, как зрелость и молодость, как юность и опыт. Никто не знает, что происходит внутри заката, какие потоки создают это ежедневное чудо, показывающее могущество сил природы – страсть, великолепие и тревожность.

Бурхандин поднялся по ступеням, ведущим в дом, высеченный в скале. Это была узкая лестница, которая извивалась, как полосатая змея. Холодные камни так играли на солнце, что казались расписными. Он подошел к двери, которая пряталась внутри скалы и вошёл в дом. Комната, которая открылась его взору, была необыкновенно красиво отделана. Свет струился сверху с потолка, высеченного в скале в виде купола, не просто покрытого краской, а тщательно выложенного из десятков сотен мелких разноцветных плиток. Убранство и отделка комнаты были тщательно продуманы, уникально, неповторимо и красиво сочетались друг с другом. Яркие краски радовали глаз, хотя в то же время холодные камни стен сквозь отделку передавали что-то тяжёлое и зловещее.

Каждый раз, входя, Бурхандин видел перед собой глаза мастера, долго работающего здесь, создавая эту красоту. И когда работа была закончена, Бурхандин расправился с ним, чтобы мастер не повторил нигде свой шедевр. Но энергетика созданного, как и дух картины, который нельзя подделать, сохранилась здесь и не уходила. И поэтому не было здесь покоя, словно свет спорил с тьмой, тепло с холодом, а скорбь с радостью.

Бурхандин направился к невысокой двери, резным ключом открыл дверь и вошёл в небольшое помещение. На стенах комнаты висели картины. Это были портреты женщин необыкновенной красоты. Выразительность взгляда, яркость глаз, торжество молодости и гармония лица наполняли сиянием эту комнату. Это были портреты наложниц царя. Молодые женщины, не знавшие ещё любви, были привезены из разных далёких краев. Портреты были сделаны до того, как невыносимая тоска по родине и близким оставила отпечаток на их лицах.

Бурхандин дотронулся до лица одной их них. Она была красивее других, но в её лице не было покорности. Бурхандин любил эту женщину и не мог забыть. Это была мать Фелиции. Она встречалась с царем и родила дочь, которую назвала Фелицией. Девочка была почти копией матери, но не в чертах, а в самом духе в ней появилось величие отца, царская кровь придала великолепие и гордость её осанке и взгляду.  Фелиция не знала, кто её настоящие отец и мать.   Фелиция считала родными людей, которые её вырастили и любили.

Бурхандин пылал страстью к матери Фелиции и пытался добиться её, но непокорная наложница не приняла его чувств. Даже потом, когда царь отослал наложницу в дом, где она готовилась к родам, Бурхандин приходил к ней, чтобы позаботиться о чистоте души её ребенка. Но она не принимала его знаки внимания и подарки. Постепенно любовь жреца превращалась в ревность и ненависть. После родов женщина была продана богатому вельможе в его гарем и рано умерла. Остался только этот портрет, который Бурхандин заказал вместе с другими, чтобы никто не догадался о его чувствах.

Фелиция напоминала мать и Бурхандин перенёс на неё свою ненависть, смешанную с любовью, желанием обладать, получить от неё то, что не смог добиться от её матери. Бурхандин снова подошёл к портрету.

– Гильяна... – тихо, почти шёпотом произнес он. Он знал, что это было ассирийское имя и означало оно – преображение.

– Как верно… преображение. – Фелиция так напоминала свою мать… Фелиция – дочь Ксеркса… Бурхандин поклялся, что она никогда не узнает об этом. В своё время жрец позаботился о том, чтобы никто не узнал, что эта девочка дочь Ксеркса. Фелиция понравилась Атоссе, теперь стала приближённой царицы-матери.

 Он запер дверь, вышел в большую комнату и стал готовиться к обряду поклонения священному огню. Ксеркс придавал царским огням большое значение. Эти огни были основаны во времена правления его предков и добросовестно поддерживались потомками. Царь поместил изображение своего огня, поднятого на массивном пьедестале, на оборотной стороне монет, что стало впоследствии обычным для этой династии. Ксеркс учредил пять священных огней: один ради своей собственной души, другой ради души своей царицы и по одному огню для каждого из своих трёх сыновей, сражавшихся вместе с ним в войнах.

Бурхандин по указу царя обладал полной властью над духовенством при дворе, во всех областях и местностях по всей державе. Он всегда сопровождал правителя, всюду учреждал священные огни и назначал жрецов служить им. Храмовый огонь неизбежно приобретал особую святость и побуждал верующих к глубокому почитанию. Огонь, обладая ярким и живым обликом, привлекал к себе поклонение людей гораздо легче, чем идолы из дерева или камня. Каждый храмовый огонь прихожане наделяли своими особенностями и особой защитной силой.

Бурхандин переоделся в длинную красную мантию, перешёл в помещение храма, который также был здесь, в скале, только с другой стороны и готовился к обряду поклонения священному огню.

Перед храмом собрались прихожане. Вокруг поясницы у них был обернут и завязан спереди и сзади – кусти – особый шнур. Три его витка означали благую мысль, благое слово, благое дело. Кусти был надет на нижнюю белую рубашку – судру, в воротник судры был зашит маленький кошелёк – для наполнения его в течение жизни благими мыслями, словами и делами.

Молиться полагалось на рассвете, в полдень и на закате. Всего же требовалось пять ежедневных молитв, перед каждой следовало омыть лицо, руки и ноги, развязать пояс–кусти. Смотреть при этом следовало на огонь.

Яркое зрелище заката сегодня вызывало у Бурхандина сильное волнение. Он не успел прислушаться к себе и понять его причину, как увидел идущую к нему навстречу Гильяну. Она шла торопливо и сердце Жреца забилось сильно, не осознавая, что этого не может быть. Но мгновение затмения миновало, и он понял, что видит Фелицию. Она спешно приближалась к храму, видимо, чтобы успеть до вечерней молитвы.

Но девушка пересекла большой зал храма и вошла в небольшую комнату, где находился жрец. Окна были затворены, в комнате царили полумрак и тишина. На столике, накрытом красной скатертью, стояли вазы с маслами и благовониями. На полу и на постаментах были установлены фигуры божеств. На столе поблескивали серебряные кубки и расписная амфора с вином.

Бурхандин пристально и вопросительно посмотрел на Фелицию.

– Пришла попрощаться, я уезжаю из страны, – тихо сказала она. – У меня осталось мало времени. Поэтому я хочу последний раз здесь принять участие в обряде поклонения священному огню.

– Я знаю, – сказал жрец, – мне было видение. Рад тебя видеть.

Он подошёл к столику, налил в кубки красное густое вино, изготовленное по древнему рецепту, и протянул кубок Фелиции.

 – Но я уезжаю не без вашей помощи, – сказала Фелиция, – глядя прямо в глаза жрецу.

Она не боялась пристальных глаз Бурхандина, от взгляда которого многие сразу входили в транс и становились слабыми и покорными. Фелиция видела в нём обычного человека, и это всегда не нравилось жрецу. Гильяна тоже могла противостоять его взгляду, но не сразу. Жрец старался понять, почему, и только сейчас убедился, что это была сильнейшая неприязнь, которая не позволяла влиять его чарам. Он с трудом сдерживал желание обнять Фелицию, целовать ее, добиться близости с ней. Жрец сдерживал свою страсть. Но она душила его. Он чуть было не назвал её Гильяной.

Фелиция протянула ему кубок, который жрец передал ей.

 – Это вино затмевает разум. У него странный и сильный запах. Я лучше выпью другое, я вижу его у вас на столе.
 
Она поставила кубок на стол и потянулась за другим. Бурхандин молча стоял возле стола и смотрел на бронзовую статуэтку Ахримана.

Фелиция потянулась за кубком и опрокинула зажжённый факел, скатерть вспыхнула, сосуд с маслом тоже опрокинулся, и пламя стало ещё сильнее. Масло брызнуло на мантию Бурхандина и она также ярко вспыхнула. В одно мгновение пламя словно растопило остатки смирения и терпения Фелиции и в порыве гнева, она схватила факел и швырнула его в жреца. Вся мантия его уже пылала, загорелись волосы, огонь перекинулся на гирлянды из сухих цветов, отделка стены из кедра загорелась. Всё произошло так быстро, будто разразился гнев богов, направленный на служителя священного огня.

Фелиция не стала гасить огонь. Вбежали слуги и стали стаскивать мантию, облили водой волосы и тело жреца. Прихожане не могли понять, почему до сих пор жрец не вышел к ним. Фелиция молча ушла. Слуги быстро переодели служителя священного огня, который чуть не погубил его. Жрец быстро справился с собой и вышел из храма, где служители всё подготовили для службы. Жрец не мог смотреть на огонь. Он быстро закончил обряд и вернулся в дом.

О том, что произошло в храме, жрец решил умолчать. Бурхандин знал, что царю обязательно донесут придворные, но решил объяснить это неосторожностью своих слуг, которые готовили огонь к обряду. И если понадобится, он объяснил бы это знаком богов, которые предупредили его о том, что может вспыхнуть огонь в одной из областей и надо быть готовым к новому восстанию. А Фелиция, он был уверен, ничего рассказывать не станет.

2009 г.