Временно. Часть 1

октябрь, 1.
23:33
Как тепла ночь, в которой нет сна, нет и приступа сна, нет маянья и лунатизма туда-сюда снующего животного в широких, шире, чем душа, штанах на розовой резинке. Одиннадцать шагов до крана, взять кружку с верхней полки на ощупь, поднести к ручью такой вкусной ледяной воды, как из колодца в некогда бывшем спрятавшемся городе-деревне. Набрать раз — вылить, другой — вылить, третий раз половинку стакана налить, выпить его залпом, как водки на похоронах неплохого, но скучного человека. За здравие живых стакан глотнуть. Еще набрать один — и кран закрыть.
Двенадцать шагов до кровати, на один шаг больше, чем до — спутались карты, мы идем не по тому пути, мой командир, стреляйте во все, что движется в ночи — берет он сигареты на полу у места, где лежал когда-то голый человек-ребеночек без на лице его бровей и чувств. Памятником на ковре выжжена дыра — сквозь видно солнце, похожее на узоры в линолеуме.
Ах, счастье мое. Все солнышко сожжет, когда придет к нам дама с именем Время. Скорее всего, мы будем звать ее как-нибудь вроде «Время Станиславовна Ленинская». На ней будет юбка-карандаш, острые каблучки, как лыжных палок наконечники, чтобы бодрее цепляться за земелюшку коготочками своими, а не только шум создавать. Белая рубашечка, подвязанная у шеи элегантным черным галстуком-платочком в бант, прямой пиджак, будто снятый только что с плеч генерала Потроханского (со всеми потрохами, так сказать), очки с толстенными линзами, как у какого-нибудь старого математика любителя, который в раз случайно разгадал число любви и номер жизни. Да и пропил то число, несказанно счастливый. Пучок соломенный на голове ее. При этом никакого эротизма облик Времи не вызывал бы и у именитого извращенца. «Это все из-за толстых луп и пиджака», — думает извращенец, чешет промежность в сомнении и отворачивается, обидчиво выточив нижнюю губу.
Дама подскочит выше головы, ударит в ладоши звонко и превратится в глубочайший сон нагого человека-ребеночка в сарафане, под его кроватью укрытого периной из костей домашних птиц. Рассыпалась, как конфетти, прекрасная женщина, ничего ей не нужно, кроме того, чтобы быть. Быстра, как волк, как черный пес, но Время — та быстрее пса, и оскал так спокоен, и клыков не видать. Зубов также.
Впрочем.
«Один лишний шаг до кровати, двенадцатый, — откуда я его взял, — думает мальчик Жа. — С какого неба он упал под мои ноги, чей сон я перешагнул на этот раз?» Как звук, сон исчезает быстрее, чем желание открыть глаза. «Тшыть», — говорит спичка. «Тссц», — шипит сигарета. «Ссс», — шепчет рот. «Ффф», — приходит изнутри и улетает в ночь. «Как ты нежна, святая ночь, не видно богу в темноте, и нет, считай, меня в тебе поэтому».

***

— Время Станиславна, что вам от меня нужно сейчас? Зачем так громко стучите в настенные часы? Я на подоконнике босыми носками стою и половину груди в окно вываливаю, и даже так вас слышу. Батарейки снова менять не буду, в следующий раз, когда вы придете, я не открою вам. — Жа опрокинул пепел на свой подоконник, и его сдуло моментально, как парашютистов из одуванчика. Те полетели высоко, выше потолка, и там остались.
— Откроешь, мой мальчик. У меня для тебя извещение.
— Какого рода?
— Извещение? Оно моё, никакого, — помялась немного Время Станиславовна.
— А вы какого рода? — не мог остановиться Жа.
— Того же, что любовь, а мы все для того и предназначены. Только меня вы не любите, совсем не замечаете моих прекрасных жестов и тонкой формы. — Время Станиславовна спрятала свои глаза за пазуху, закутала лицо своими волосами и стала так рыдать.
— Скажете тоже, формы ваши далеко видны. Да и будто вы меня замечаете, — пробормотал Жа, уже свалившись на пол по дороге. Дорога же вела к прибою, но стены не пускали болтать ногами в соли и костях ракушек.
— Еще бы! — гордо заявила Время. — Морщины вам доставляю и волосы ерошу. Работа у меня такая, оклад и премию платят, а за хорошие заслуги и в «Артек» путевку получить могу на лето. Там-то я вас и трогать не стану долго-долго. А извещение вам от первого этажа квартиры номер ноль. Читаю: «Я, дворник Сучкин, требую жильца под номером таким-то не высовываться всем телом своим в ночь, дабы не тревожить меня по пустякам резкими болями в груди и высоким сердцебиением от вероятности мне в мой выходной день заниматься черными работами из-за неаккуратности этого простофили. Я такие мусоры, как жилец квартиры номер такой-то, с подбалконных снегов и трав убирать не собираюсь. Подпись, дата».
— Благодарю вас, мисс. Я окна заклею и впредь дурить не буду, каюсь, дурак. Ночь уж больно нежна сегодня. Последний разок — и заклею, слово даю.
— Вот и славно. А мне пора, свет гасите, я уйду засветло, вас не трону во сне. — Время шагнула в сторону, но тут же остановилась.
— Сон мне не в руку, знаете…
Но та уже умолкла и не ответила на сон. Лампа у ног светила ясно и прямо на потолок, освещая кладбище пьяных мух и пауков, зазимовавших тут навсегда. Пауки, счастливые в своей добыче, обнимали мушинок, как маму, и с улыбкой замерзали, вцепившись в них своим счастьем. «Кто их разбудит по весне, если я не стану менять в часах батарейку в следующий конец света в этой тощей, как моя судьба, комнате? — думал малыш Жа. — Наверное, уже никто, кроме Времи».
Искры из глаз взорвались и потухли, желания пробудились и восторженно плясали по животу и ладоням, трогали пальцы своими губами, целовали веки в панике и наслаждении.
Еще три шага от окна мимо маленького красного солнца у пяток, несколько движений холодными руками по созерцаемому, воплощенному в твердь, теплу, шурша в углу, где свет не доставался ничему живому, ваяния и томность, легкость движений, изгиб. Мальчик лег подле теплого тела, обнял одной своей рукой, что была в чернилах вся, кривых, и ткнулся носом в запутанные в ночи Времей Станиславной ее гранатовые волосы. Сомкнул уже закрытые глаза в преддверии великой мечты — заснуть с ней рядом впервые. Сомкнул и не увидел ничего, кроме рассыпавшейся на каменные капли океанского шума надежды, лесов каких-то необитаемых с костром в самых его недрах да и того памятника в комнатном ковре, более значимого, чем любые достижения его желаний вялых и грациозных мечтаний о невиданном. Все можно увидеть, поэтому-то и жмурился юный негодяй со страшной силой, а потом перестал, как фонтан по осени — одним простым нажатием дворника Сучкина на красную кнопочку.
— Я тебя не люблю, — прошептал Жа в затылок гранатовый и выдохнул ночь.

октябрь, 2.
04:24

Как высокомерна она и грациозна, но как стара. Неудивительно, что ее никто не любит.
Бах-бах-бах без остановки. Обидно быть глухим, обидно и не быть, не узнать, что это такое — слышать, когда слышать ты не можешь.
— А ваш отец на самом деле Станислав или вы прикидываетесь? — Жа мял в руке свой паспорт, в котором не хватало нескольких страниц, другие были изрисованы, а вместо фотографии Жа была вклеена фотография какого-то политика, который, очень может быть, и не был бы и против быть Жа, а не собой.
— По правилам у меня должен быть отец, чтобы зарплату выдавали мне как любому другому живому — в кассе по документам. — Время ударила подбородком в свою скупую грудь и расслабила косы.
— Ах, вы несчастны? Непорочны и скупы на жалость, но несчастны, — подумал Жа, но подумал громко.
— Это вы сделали меня такой изначально. Вы же меня и придумали, работу мне дали, назвали именем и вручили букетик этих жалких чувств. Что ж вы меня вините, что я так хорошо выполняю свою работу? Контракт-то мой без срока действия, и юристы не помогут, даже самые головастые.
— А почему фамилия такая противная, «Ленинская»? — выдавил, как кислую пасту из тюбика, мальчик.
— Это потому, что вы меня вечностью обзываете. А мне не нравятся чужие названия, я «ваше» выбрала. Знаете, как выглядит ваша вечность? Именно так, если посмотреть в мавзолее на сухого, воскового дедушку в костюмчике, который так хотел остаться навсегда. Именно так, как вы ее видеть не желаете.
— Вы думаете, Москва — хороший город? Красивый, непустой? — Жа искренне под ноги плюнул.
Она отняла с губ своих целующих портрет отца и покосилась из окошка на вдалеке сверкающий, противно сладкий от вопроса Кремль.
— Я думаю, здесь более всего тех самых, которые не только лишь гниют. Но я их не кормлю, как те, что сверху, нечистотами. Я им даю немного сил понять.
— Что нужно им понять? — поморщился малыш.
— Что они сами по себе и все вокруг — их выбор.
— Здесь много так бродяг, несчастных.
— Они святые, может быть.

Жа вытер слезы под губой.
— А я бы хотел себе имя изменить по паспорту. Ведь как корабль назовешь, так он и поплывет, правильно? Вот глупые родители и заводят себе детей, называют их своими желанными именами, чтобы они поплыли по-другому, как не могут, не хотят. А малыши, и многие из них, сдаются, и плывут себе без цели и желаний, и слезы мои капают на их следы. Я за то, чтобы человек сам выбирал себе имя, на совершеннолетие, например. А то с рождения уже путь уготован, говорят, а там — рифы и ледники, а я туда не хотел, меня свои ледяные ждут уже. Ах, только мороки, проще в паспортный стол обратиться.
— Там, знаете ли, такие очереди. У меня там всегда полно работы. Еле справляюсь.
Время перехватила неровное дыхание Жа, улыбнулась своим безликим черепом и стала из оконной темноты лепить руками ком тоски с бессилием.
— Хотел бы и я, чтобы работа у меня была такая, где я вас не застану вовсе.
Жа все смотрел, как та красиво и изящно собирает ночь в ладони, как сахарные делает труды, но страх одолевал его такой, что тот зажмурился, представив, что все — сон.
— Не туда вы идете, дорогой мой, раз со мною заговорили. Точнее, не идете никуда. Вы, как говорится, на якоре стоите. Пока еще крепко, но ноги уже, чую, затекают. Откройте глаза.
— Тогда я пойду шевелиться? — медленно приоткрыл свои сонные веки Жа.
— Идите, идите.
— И вы не спросите меня куда?
— А вы этого хотите? — повернулась к нему Время. В руках у нее уже виднелся большой черный шарик. Она протянула его Жа. Тот зашевелил головою, отказываясь брать его в руки. Время Станиславовна вновь постаралась улыбнуться и опрокинула шар на пол. Тот разлился черной рекой с хвостом из плотного зловония, немного погудел, зашипел, как злое животное, и убежал куда-то, пролезая через щель в двери.
— Нет, потому что боюсь вам не ответить.
— Именно, все верно. Ответы порождают лишь вопросы. Что ж, мне пора. Не беспокойте меня без причины, и я не буду снисходительно улыбаться вам в зубы.

— Сверкает! — вдруг прокричал Жа.
Время посмотрела в окно. Там было все так же темно и сыро.
— Это коронки, — тихо сказала она и отпустила мальчика.

***

Руки съедает щекотливый ветер из дырочек в окне и под подоконником. Изумляет и ущемляет. Мартобрь какой-то. Не шевелится ни до, ни после. Зевотой слепит глазенки, онемевшая от сна рука не чувствует, зевает сама и больными коликами изгибается в стальной, но мягкий прут, потом оживает и гладит тебя, как котенка под дождем. Все равно — сыро и противно.
Во сне к мальчику Жа приходило странное видение. Как он отличил видение ото сна? Ему сказал филин, который в том прекрасном мире (в голове малыша Жа) жил на балконе мальчика и ходил по воздуху, как ручной зверь первого человека. Барханы, занесенные песком и китайским столовым серебром, сверкали за окном наперебой друг другу золотым и бесцветным. По ним еще ехал трамвай, вдоль улицы Кирова и Серова, блатная детвора курила в щель дверей-гармошки, кто-то ехал зацепом, кого-то выгонял в панике кондуктор — святой дед, что потерял своих детей, как потерял однажды сигареты, обронив, в холодный февральский вечер. Он думал, что попал в хорошее французское кино, где он — не он, он молодой и беззаботный — и ловко отточенную игру нарушал лишь забывчивостью текста.
А потом Жа увидел Ассу, как в первый раз после долгой разлуки, он стоял подле нее на балконе и мечтал поцеловать. Вчера они друг друга не любили, а сегодня мечтали полюбить. «Странно, — подумал мальчик Жа во сне, — к чему бы мне снится человек, с которым я сейчас сплю в своей кровати?» Большой бог сна услышал его мысли и загудел на весь заоконный мир: «Санаса-сарата-санаса-сарата-са». Филин ушел в туалет. Окно распахнулось от сквозняка. Запахло уже не песком, а молоком, медом и ирисом, так пахнут только жены. Жена была чужая, поэтому сон прекратился.
06:34
Окно, то, что на всю стену до пяток, соседнее с подоконником и вечно замурованное, совсем запотело от любви. Оно одно такое в этом доме и смотрится безумной шуткой архитектора, спьяну сюда его впендюрившего. То, что должно было быть стеной, стало чуть ли не картиной, вечно меняющейся в себе самой. Пугливые жители дома всегда просили мальчика Жа завешивать его занавеской или совсем закрасить, чтобы ему их не видно было с той стороны, где по тропинке они ходят на свои работы, спокойные и сонные. Стены с двух сторон, балконов нет — они позади, смотрят на детскую площадку и помойные контейнеры. А тут бац — и неприятное, лишнее, мешающее, как этикетка он нового свитера, окно в стене, да еще такое большое, высокое, совсем прозрачное. А за ним Жа смотрится в окно и секунды считает вслух: 35, 36, 37. Голый и светлый, сидит на полу и смотрится в него, пишет что-то, ест, курит, спит. Теперь оно запотело от любви. Жители дома преспокойно идут на работу, наконец довольные, что мальчику их не видно.
Он закуривает и гладит пальцами стебель алоэ, что на подоконнике. Цветок алоэ, увидел Жа, появился из крохотных созвездий деревца и расцвел лишь на секунду, а затем спал в землю и стался сам себе памятником. Асса вдруг зашевелилась, и сердце ее забилось у мальчика в руке. Занимались любовью они будто в трансе или сильном опьянении, где-то на полпути ко сну испарились в дождь, тот поливал алоэ всю ночь, а потом осел на стеклянный мир барханов и пепелищ. Асса сладко зевнула, как от вина и тела на причастии, губы ее побурели и выглядели по-зимнему больными, искусанными, волосы высыпались на одеяло вечными железнодорожными вереницами, идущими в ни-ку-да. Как далек их путь, как легка их смерть, даже и не заметят.

— Я не люблю тебя, — совсем легко и громче, чем хотелось бы, произнес мальчик Жа. Асса сонно кивнула в свою настенную сторону и засопела.

Жа лежал и смотрел на окно. То, что происходило за ним, его не волновало. Теперь то, что было его собственным окном, выстроилось в его голове большой энциклопедией в картинках с листами из дневников, забытых на горячих чужеземных парковках и одиноких лавочках в страшных дворах Ростова и Мытищ. Кролики бегали по ним своими пушистыми лапками, гадили совсем как люди на любимые и плохие, но оттого не менее ценные воспоминания чистейшего бытия тайного для всех мира. Жа их отстреливал и отдавал на растерзания голодным. Шкурки висели в его книжках закладками. Голодные целовали мальчишеские руки, а после становились на его место и протягивали свои к его губам.
Вот мальчик уже целует мочки ушей еще незнакомой ему Ассе на велопарковке у хорошего, но не очень, бара. Она слезится от восторга и глупости, а потом произносит свое имя:
— Асса.
— Я так и подумал, — врет Жа и допивает свой двойной. Точнее, уже к тому моменту половинчатый.
Глаза Ассы умны и дивно тихи для голубых глаз любого из живущих тут, и не очень тут, и не совсем живущих, человека.
— У вас такие голубые глаза, почему вы ими не пользуетесь? — выпил Жа.
— Я их обычно дома оставляю или закрашиваю тенями, а сегодня вот с собою прихватила и смотрю вокруг — даже ночь теперь ясна и красочна. Это потому, что вас встретила.
Так бы она и ответила мальчику, если бы хотела ответить. Но Асса была умна и лишь пожала плечами.
Жа прикончил свой половинчатый и полез в нагрудный карман. Маленькая крышечка оранжевого цвета туго и с хрустом далась.
— Пиво! Это мое любимое, я его в поездах пью, когда еду к маме домой — в город сгущенки и тюрем. Я вообще девушка дурная, пиво люблю, а вино не люблю. Оно кислое, как ноябрь. Мне больше нравится, когда сладко и прохладно.
Напиток вспенился, и выполз к горлышку пузырек, округлый, как голые коленки Ассы.
— Похоже на купол планетария, — выдохнула Асса.
— Лопнул, — сказал Жа и присел на бордюр, чтобы лучше рассмотреть ее коленки под увеличительным стеклом бутылки. — И правда, как звездный купол, только вместо звезд — родинки.
— Вы не нравитесь моим друзьям. Тем, с которыми я пришла.
Асса присела рядом и опустила свои руки на бутылку. Так они впервые прикоснулись друг к другу, неловко обнимая увеличительный напиток.
Мальчик молчал. Она глотнула, голубые глаза в темноте стали еще ярче, куртка тихонечко распахнулась, и Жа увидел, как дышит она полной грудью, легко влюбляя в этот сладкий звук, похожий на стук колес поезда, который вез захмелевшую Ассу и еще каких-то экологов и майоров в город сладкого и горького. Целый дом, целый город, всех их, незнакомых и пьяных, простых, вез ее стук. Пар изо рта Ассы струился в одну сторону — в сторону мальчика. Он решил, что это хороший знак.
— А вы никогда не думали о том, что 31 августа — это как вечная смерть, это как ад, в который страшнее всего засыпать, чтобы потом проснуться, — смотрела на свои руки Асса, стараясь не глядеть мальчику в глаза.
— Вы не хотите сегодня засыпать?
— Это не поможет. Она все равно придет и переведет стрелки на завтра, — вдруг посмотрела вверх цыганской красоты девочка.
— Все равно, — улыбнулся Жа, и больше ничего в них от слов не осталось.

***

7:02

— Ну, и почему вы не спите, дорогой мой, в выходной-то день в такую рань, да еще и с такой девушкой под боком? — Время Станиславовна шагала по комнате на цыпочках, боясь опрокинуть утро, что бултыхалось в серых глазах мальчика.
— Время Станиславовна, у меня каждый день — выходной. Я же безработный.
— А я — нет и себя как раз имела в виду. Чего меня тревожите, я отдохнуть от вас хотела сегодня и всегда.
Она встала у окна, протерла его своей безымянной рукой и присмотрелась в детские воспоминания. Только в чьи, не могла понять она.
— Да, я спросить хотел: а правда, что 31 августа — это как ад или долгая и мучительная смерть? Или у вас там другие законы? — Жа глядел ей в спину со смущением, будто глупость обволокла его с ног до головы и опустила носом в варенье приторных слов.
— Милый ты мой, дорогой. У нас графики высшая инстанция составляет, это к ним вопросы, но они все равно не ответят, даже если лично спросить, что вам не позволено. 31 августа в каждой стране разное. В Сибирях ты его и от января можешь не отличить, как и в Африках. Тут есть некоторые тонкости. — Время Станиславовна вообразила на себе эти тонкости. Жа испепелил их глубоким вздохом.
— А в чем тогда, собственно, смысл? — произнес мальчик.
Время Станиславовна положила тяжеленную голову ему на колени и отвернулась. Девятиэтажный дом ее мыслей еле выдерживают ноги мальчишки, несколько слоев краски трескаются в ту самую минуту, штукатурка в квартире ниже этажом сыпется на пол удивленному поэту. Поэт подирает зад и идет звонить в ЖЭС.
— В том, что я — мучительная и долгая в любой из дней в году, вот в чем смысл, — произносит наконец Время. — Вы просто можете этого не заметить. Я покажусь вам быстрой — и вы сразу обвините меня в незаметности и вранье. А я ведь не лгу никогда, по контракту не позволено. И я на самом деле очень долгая, как чувство совести.
— И для всех — одинаковая?
— Для всех, только все по-разному не умеют чувствовать.
Глубокие морщины на теле безвечной дамы прячутся под ламповым светом. Она встает, и рушится малюсенькая стена в туалете соседа снизу. По телефонным линиям пробегают удивительные и грязные слова. Жа их не слышит.
Окно открыто, и ветер убаюкивает старые, седые волосы, которые Время Станиславовна так тщательно расчесывает перед зеркалом. Белесые глаза улыбаются пустоте, в них есть все то, что будет напоминать однажды. Мальчик старается подсмотреть, что же она там видит, в зеркале? Та догадывается, что мальчонка затеял, и невкусно качает головой. Жа, прибалдевший, как только что политый цветок, от наслаждения высвобожденных своих колен и кромешного холода, берет за руку до того неприкасаемую, спящую Ассу, и та дергается во сне, хмурится, сопит. Слюнка от ее сна спустилась на подушку, та уже совсем мокрая. Наверное, тяжелый сон, а может быть, совсем наоборот?
— Можно вас попросить, Время Станиславовна, чтобы окно так и оставалось запотевшим, пока она не проснется? — вздрогнул взгляд малыша.
— Не могу, не положено. Погода Андреевна сегодня включает отопление на утро. Через пять минут все исчезнет.

Жа встал с кровати и подошел к окну. Пальцем стал водить круги и хороводы на маленьких мутных глазках и спинах его с Ассой любви. Точнее, чувства любви. Он не умел рисовать, поэтому провел пальчиком горизонт и сделал себе большой кусок моря, до самого пояса, а на поверхности собрал несколько кораблей из оригами и пустил их в кругосветное оконное плавание. Когда станет теплее, они уплывут далеко, туда, где небо, то есть за окно, то есть туда, где живут люди. Зачем ему люди? Станет холоднее. А потом кораблики вернутся, когда произойдет в этой комнате еще одна любовь.
Асса ворочается в кровати и сладко зевает. Мальчик гладит ее по волосам и не хочет, чтобы та просыпалась, потому что корабли уже уплывают, а он все еще не любит ее.

за год до октября, 2.
03:12

— Зачем вы меня поцеловали в ухо? — дернулась Асса от озябшей щекотки холодного ветра. Но, произнеся это, моментально согрелась и стала внимательно слушать.
— Я целился в мочки. Я представил, что вы мечтаете прямо сейчас о том, чтобы кто-то приятный поцеловал вас в ушко, — смутился недоуверенный мальчишка.
— А почему же не руки, губы или щеки? — спросила Асса, довольная его смущению. Она не улыбалась и не злилась, а походила теперь на буддистского монаха, только что узревшего великое откровение на кончике своего ногтя. Оно гласило: я — часть тебя и нечему тут удивляться. Вот она и не удивилась. Спросила лишь оттого, чтобы выйти из дверей большого пространства полузабытого откровения и услышать свой собственный голос. Он показался ей кошачьим.
— Потому что так было велено мне звездой. Вот видите на небе созвездие? Оно похоже на ракушку, совсем как ваше ухо. А мочка уха — эта та самая яркая звезда, с которой начинается ракушкина история. Мне хотелось стать на секунду этой звездой.
— Вам удалось. Я разгорячилась, наверное, звезда взорвалась во мне.

В эту ночь слова больше не были произнесены. Зачем слова, когда и звезды молчат.

октябрь, 2.
09:20

Худое и длинное тело мальчишки лежало у ее ног, курило в потолок. Пил Жа с утра клюквенную воду с градусом и квас — чтоб наверняка. Еще до завтрака и вкуса зубной пасты пил. А потом трогал ее волосики на лобке, светлые и меховые. Она была взрослой, а тело еще совсем молодым, белым, неиспорченным. Снизу ее тело было похоже на японское голое. Такие узкие изгибы и солоноватый вкус кожи хотел мальчик назвать Хиросимой или Окагавой, смотря с кем больше потеряет, но лицо Ассы появилось из одеяла и снова срослось с настоящим. «Жаль, — подумал он, — я мог бы попробовать полюбить ее по-японски». Она провернулась, как на карусели, склонилась, не вставая, к его низу живота и трогала уже волоски Жа, темные и грубые. Наверное, с ее стороны, мальчик не походил на японца, скорее на какого-нибудь Франсуа, лежащего в пустой ванной комнате посреди библиотечного дворца Венсена или Фонтенбло. Они изучали друг друга как дети, будучи искусственно взрослыми, рылись в огородах своих тел и выдергивали корешки пьянящих растений.
— Больно, — прошипела она.
— Я нарочно.
Отчего же ей так нужен он в эту минуту, когда она трезва и утро только близится к пропаданию?

«Стараюсь разгадать себе же выдуманную тайну, пока ее руки упрямо тянутся ко мне, не нащупывают в слепоте чуть знакомую мягкость и тягучесть моего бюста, потом медленно шуршат в недоумении и скрываются, как обожженный язык, под одеялом. Я нарочито тихонько, на носочках, перебираюсь в другой угол комнаты, широкой, но узкомыслящей, окно в мир другой смотрит теперь на меня так, будто это я странно взрастаю в этой комнате нарушением всяких правил цивилизованного и культурного существа. Оно кривится и выдает диковинные рожицы в мой адрес. Долго думаю, уставившись на него, чем бы ответить, потом тягостно разворачиваюсь и ниспадаю холодной тонкой спиной по стенке стола на цементный лоск и красоту пролитого винного цвета. Красота мокрая и противная, оттого я вслух ругаюсь, но тихо, чтобы из-под одеяла не услышали. Зеваю и принимаюсь натягивать на обе ноги штаны. Трусы найти не могу, наверное, затерялись все там же — в чертовой пустой и ленивой кровати. Впрочем, так даже лучше».

Пока Жа бесшумно одевался, в руках у него появился томик Набокова. «Приглашение на казнь», — прочел про себя он, и эшафот моментально выстроился из его комнатного стола великим памятником, воочию видел он чудо, как видит его Смерть — Жа видел его искусством, художественным гигантом, громадиной гениальности и непоколебимости творения в голове бесчувственного. Большие белые зубы сияли во всех ртах мира, смотрящего на пыльно оседающую скупую и безжалостную радость в преддверие величайшего страха. Дети кружились в танцах вольных цветов, поливающих химикатами из самолетов-кукурузников. Те летели на свои базы, но не все долетали — их на лету пожирали хамелеоны пространства и ящерицы плутовства. Большая, сырая и волосатая рука двигала по небу своими пальцами в наростах и с длинными, запорошенными грязью когтями отгоняла облака, освобождала леса от существования, выгравировывала на земле большими буквами молитвенные лозунги: «Сразу же она», «На дне дна», «Голову беречь», «Смех и сме…» и другие безумия. Мальчик Жа лежит внутри всего этого великого зрелища, опираясь на локти деревянного, наглухо сбитого эшафота, над ним возвышается настольная лампа — его горячая, его сияющая плаха, и тот молится на нее каждую ночь, и любит ее так же сильно, как и она его. «А тебя я не люблю», — думает Жа в сторону запотевшей горбинки ее ножек, ласково вылезших на волю передышать тяжелую ночь иллюзии и обманства. Может быть, они почувствовали колючие крошки его вымышленного хлеба и уже тянутся встать и подковами застучать к дверям, вышвырнуться собственноручно и покинуть этот дом, город, страну?
Кто его знает. Пауки потолок мальчишки заняли, вот лежит он навзничь, как соломенный труп, а они все глазеют сверху, счастливые и слепые, да ластятся, как те самые ножки. «Не узник я, — говорит Жа им. — Не моя это история, не про меня. Хотя и ставят, и рубят, и на публику задницей голой вперед выталкивают, а ничего, я сам себе палач, и узник, и правитель, судья. Меня от меня не убавится». Пауки просыпаются и в недоумении ползут вверх, там мальчика слышно хуже.
Морды у мебелей скрюкочены, сероватый воздух наполняет висельный, в такт пропащего сердца в пятке бьющегося дымного дыхания, сонное бормотание век их уже еле различает в пыли напутствия, и горький слюнявый хохот раздается у ножек стола на всю тишь поверхности. Как горек вкус дождя, как сладок он, когда слезу стараешься запить. Книжечка ускользает из оголенных лап непривязанной и недружелюбной собаки-поводыря, слепой и глухой, ведущей самую себя, язык скрючивается от красноты привкусов, радуг их цветов и бархатистости, падает навзничь лицом вниз, и пес кладет лапы на глаза, не видя больше солнечного зайчика, что появился в отражении плахи, и ничего его не тревожит теперь. Бессмысленный рывок из сна в реальность в такую рань свертывается в клубок и сам себя обнимает. Пес нашел свое место, его пригласили место свое занять.
12:35
— Ты не спишь, я вижу. — Она позвенела ключами и сладостно зазевала. Казалось, от ее зевоты теперь же набухнут зачерствелые булки в хлебнице и сахарные пряники из кожи вон вылезут, но станут еще более липкими от детской карамельной мякоти на губах у завтракающего.
— Что за звук? — не открывая глаз, про себя произносит маленький Жа.
— Ключи от твоего сна, — улыбается Время Станиславна.
— И почему они у вас?
— А они всегда при мне, малыш, и твой будильник — я, и твой сон — тоже я.

Блаженное кротание, кряканье позвонков, набухшие щеки и большие ноздри в волосках, темные завитушки подбородка и усов, воспевание сна и реальности — посередине мальчик Жа, его я, а дальше между, меж, свеж, же, желу — док, ток-ток, код, доку-мент, тент, тень, неть, нить, ти… ты, ы. Где-то я, а где-то не я, нет меня ни тут, ни там, там-там, та! Тай, тай-на! Бери! Ни сон, ни явь, посередине нет ничего, только звон, ВОН. Нов, вот нет слов, нет снов.

Крылатая птичка клюет мою ручку,
Речку стечками тычут тут,
топят топотом крылечко
кучи тонущих минут. — —

мнут — гнет — рот — кислород.

Какие четкие словесные, сло-вес-ны-е образы бредут в бреду к мальчишеской ушастой голове, к левому центру с дырочкой для голосов, к тому, что не закрыто плечом, что не делает на нем узора от розги и визга утопающего. Мадам шляется по комнате, переступает ноги его и все тело разом переступает, то открывает окошко, то с силой лупит по нему сквозняком, узоры на стеклах рисует запотеванием, заточением, точеным, точным, точкой в параллельной прямой кривой яровой проворной рвотной родной. Узорчики такие вожделенные видит мальчик в них, хоть и не открывает глаз, видит он волосы длинные и черные, глаза мелкие и дикие, непоколебимые, видит огонь, глотающий Сену и воровской океан. «Вижу! — кричит он. — Вижу живу и жвы нет, швы жеванные вижу уже». Черная кошка кладет на его колени свои лапы, любит она эти коленки в ранках юношеских, грациозно и эгоистично удерживает коготками тело под ней в обездвиженности, кусает на лету муху и отфутболивает ее на другой край комнаты, любуется ей. Идеальная. Но не мадам. Та и есть муха, та и лежит, и сохнет, и бездвижна тоже, но все же находится, существует, лежит! За ней пристально следят невидимые глаза таинственной та-и — таи — твои. Чьи? Ничьи. Никого здесь нет, и меня нет, и мальчишки нет, ни Ассы, ни Времи Станислововны нет, только черная кошка лежит и играется со своим спутанным клубком чьей-то античной и эгоистичной смерти. Для? Тля. Колея. Ее сжирает большая собака.

— Проснись!
— Мальчик мой, ты давно уже не спишь.

Дрем подступает в руку, солоноватые волосы повисли на лице и впитывают запахи его духов и пота, а там и конец эпохи прекрасной стучит в висок и вызывает на дуэль, а великие умы с диагнозами ДЦП и психоз в ушко шепчут, что пришли рассказать мальчику все секреты мироздания и порнократии. Маленький Жа все слушает и слушает, как они врут, и, рот раззявив, волосами ее пышными уедается и давится. Они ходят по комнате, великие и опасные, бритвами себя полосуют да хохочут что есть страсти. Один в живот голый плюет и рукой растирает, а потом краски давит на него — рисует время, рисует облака. Другой ниже лезет, ласки от тоски различия хочет показать мальчонке и боль от страдания отрывает с кожей. Третий сидит себе вверх ногами напротив матраца и в позе лотоса наоборот мантры жует, как скот траву свежескошенную, а дальше без рук и ног мочится на себя же желтыми пенами одуванчиков и внутренностями снеговиков в гробах из досок песочницы.

Ша-ша-игуа,
Па-на-та-бура,
Гав-гав-ада-ма,
ада-ма-мы,
кри-тра-три-ра-рама-мама-мрак-рак-икра-игра-у-ра.

— Мальчик, выговори зубы свои, выплюнь все слова и пере-путай себя со словами, пуск-ай лежат они на твоем месте и в тепле замо-рышью покрываются. Гении НИИ
иней в ней — не в ней — темней.

Голова кругом от этой бешеной жизни в комнате 5 на 5 с волосами аптечного вкуса и неугомонного политизированного самого себя с собою в трех экземплярах. Мальчик отправляется в путешествие по городу, которого нет.

— : —

— Пойдем на свидание?
— Ты будешь за мной ухаживать? — Асса улыбнулась, как младенец. Жа испугался, представив себя отцом.
— Буду. Стараться.

Первый раз после плохого, но не очень бара они, дети, встретились в парке. В ботаническом саду, точнее. В таком, где круглый год цветут растения и растут соцветия. Асса курила за деревцем, которое называлось как-то пошло и пряно, мальчик так и не запомнил, но хорошо запечатлел в голове табличку «не курить» и смешки девчонки, что заламывала в смущении руки, но горела, как утреннее светло, шатающееся на ветру, возвращаясь к себе в историю. Дети ходили по свежему и мокрому мху, проваливались ногами вниз, в норы кротовьи и входы в подземелья ада. Святые дети трогали друг друга впервые, невзначай, заигрываясь, и были уверены, что бог подсматривает и грозит пальцем (пару раз гремел гром). У Ассы были нежные худые пальцы, тонкие, как колоски ржи, глаза сверкали молодостью и кромешной болью от историй настоящего прошлого и прошлого в настоящем. В ногах ощущался холод, тянуло к земле, а время остановилось, будто мальчишка Жа его (ее?) случайно раздавил пяткой.

— Я как-то курила в поезде, кажется, немецком. Не помню, как назывался город, в который я ехала. Это был дальний север, родина моего ненавистного мною отца. Городки, они там все зовутся как-то несущественно, как Чих. Так вот, проводница была русская, и в тамбуре, где даже не было дырочек, куда бычки кидать, она со мною за компанию переписывала законы этих краев. Она ехала домой, и я.
— А что вы курили? — придумал себя взрослым Жа.
— Что-то дрянное, что можно найти только в деревнях. Родное. Родина едкая на вкус.
— А отец. Зачем вы к нему ехали так далеко?
— Хоронить эту сволочь, — выдохнула совсем не юным воздухом Асса.

Мальчик Жа держал ее руки, руки покалеченные. Асса рассказывала, как ее отец тушил об ее ладони свои дрянные сигареты, как та разучилась плакать и чувствовать жар, как та однажды воткнула в руку ножницы, кричала, чтобы тот не трогал ее больше, или она убьет себя. Отец посмеялся лишь, собрал вещи, уехал в свой город Чих и там умер. Всех удивил напоследок, хоть что-то сделал по-человечески.
— Давай займемся любовью прямо тут, — бросил ей под ноги мальчик.
— Так быстро? — покраснела Асса. — Почему?
— Ты напоминаешь мне настоящую жизнь, которой не найти ни на конечных остановках, ни в промежуточных, ни тут.
— А как занимаются любовью по-настоящему? — Асса опустила глаза и робко двинулась к мальчику.
— Я не знаю.
— Так?..

На траве остались большие отпечатки юных худеньких спин, складками, как на белых простынях после томной, жаркой и полной несбыточных снов ночи. Рассыпался табак тут же, рядом, посыпались и слезы с юных глаз, еще остался на земле лежать платок Ассы, которым Жа вытирал ее зеленые коленки. Пара цветов мертвых, раздавленных телами, виднелись сквозь траву. Еще не дворник Сучкин вытирал слезу, расстраиваясь Памяти и телу, что видел сквозь свои часы, висящие на шее.
— Вот черт, совсем стыд потеряли, молодежь, — он улыбался, пряча белое сукно во внутренний, что ближе к сердцу, пустой давно карман.

октябрь, 5.
20:34

— Почему тебе так хочется меня видеть? Ты же только вчера ночью приходил к моему дому и разглядывал мои цветы на подоконнике, мою оголенную спину в пупырышках, мой душ и мои царапины. Ты не устал от меня?
Асса позеленела. Ее голос стал хриплым и слезным, оттого еще более приятным. Маленький Жа возбудился, руки стали влажными, зрачки съели глазницу.
— К чему такие слова? Ты — праздник, Асса, и каждое маленькое путешествие к твоему дому для меня как паломничество. Я хочу сейчас коснуться твоих красивых коленок, — произнес мальчик.
Асса покраснела, ее щеки стали пунцовыми, глаза ударились о поздний вечер, она улыбнулась. Асса улыбалась так, что бог бы отворачивался в слезах, не веря до конца простоте красоты своего создания, если бы был создан сам. Девочка грызла нижнюю губу с наслаждением, представляя щекотку ниже живота, вспоминая, как позволяла мальчику делать все то, что хотелось ей, открывалась ему, тянула руку к его волосам и управляла им, направляла. Голая луна горела в смущении, подсматривая с зеленого, болотного неба, завидуя ее опьянению. Потом луна отвернулась, спряталась в облаке, поцеловала его, и расплавилась ее пустое нутро.
— Я тебя удивлю, но ты можешь теперь меня ударить? Дай мне пощечину, только по-настоящему. — Асса справилась с гусиной своей кожей, вода с нее стекала под ноги и за пазуху.
— За что? — удивился Жа.
— Я тебя полюбила, а этого делать было нельзя. Ударь меня, чтобы дурь ушла назад в подушечки пальцев.
— Я не могу, простите (прозвучало как «любите»).
— Значит, пропало.
Время Станиславовна покачала головой за плечом Ассы, обняла несчастную, попрощалась с ней и стала стучать внутри у всех листающих эти страницы.
октябрь, 7.
13:15
Голод, опьянение, нищета, утиный паштет на черством хлебе и кусок заплесневевшего от времени сыра — страсть делает калеку из здорового, но непригодного для выживания человека, для оплодотворения поколения — тем более. Человек думает, что никогда не станет желанным, ни упреки его, ни уговоры не приведут к новой жизни — не предназначен он для их слов, для их мольбы и покаяния, даже для их требований жить! Сытость халдею и счастливому, голод и болезнь — поэту. Чтобы опуститься на самое дно, нужно долго держаться без воздуха, тонуть и ощущать, что тонешь, но не мрешь. Лишь бы так — не чувствовать ничего и прилагать усилия для достижения бездны — а после дотронуться до песчаного рифа, тела пустоты, поцеловать его и ртом загрести земли, на вкус ее попробовать, чтобы, чтобы, чтобы. Как? Девяноста девять саженей твоих взглядов, сто тридцать миль наркотических воплей, двести пятьдесят листов из запятых, четыреста галлонов спирта и пять килограммов воздуха — вот и он, худой, немой, тело — два глаза, уши, рот, ноги, руки, голова и необъятная душа, прячущаяся в кармане, где кастет, презервативы и два билета в театр, — человек жив и мертв, худ и стар, озлоблен и гол, прекрасен, лежит он в лужи крови посреди целого поколения, увядшего в самом начале его появления, в своей комнате пять на пять, с ковром вместо обоев и лимфоузлами надписей на стенах: «счастье есть», «пришел, увидел, закурил», «люди терпят», «гонка по прямой», «странные игры», «спасибо».
Как красив мальчик-человек (и так же уродлив старик в нем), немой и безжизненный, одеялом ее волос накрытый, в гнусном хохоте спровоцированный на бессмертие, со страницами Селина вместо носовых платков, сумбуром вместо существования, жизни впредь и навсегда. Тонкая черта от пят и до коврика, на коем его зимние сапоги покоятся, сжимаются, ссыхают от времени и любви, от Времи Станиславны и ее поцелуя в уголок рта и пятку левую. Та лежит, грустная и жаркая, еще молодая, но уже в извилинах и с коркой, на тряпичных любовных письмах, на повальной злобе кромешного бессилия, на самой сути потустороннего, лишней картой в колоде являясь, цветом невыдуманным еще мерцая, сфинксом безносым собираясь. Как конструктор, существуя еще и еще, красная, холодная — значит имеющая определение — живая в каком-то еще ином измерении изменения. Изменении измерения. Измеряя, изменяя, змея я, змея, земля, зля, зла, бла, бла, бла.

Мальчик Жа ничего не чувствует. Сытость сытых, голод голодных. Вокзальные двухрублевые позывы и перронные мнимые обещания — вот его тело, и оно способно лишь исполнять приказы, но не выдумывать себе действия, не жить по-иному, величественно с одним ребром Адамовым управляясь, как с картой вселенского пути. Интересно, а что видит стекло, когда его разбивают?

***

и МЫ ВЕРНЕМСЯ ДОМОЙ. Когда стекло треснет и упадет в ноги безбожному. Кто будет твоим, для чего быть твоим? Он будет, и ты найдешь в этом смысл, тогда и мой найдется.
— Не найдешь!
— Тук-тук-тук. — Кто там? — Никого там. — А кто тут? — И тут никого. Ничего. И совсем нет тебя, задающего вопросы, и меня, ответы тебе дающей, как счастья на миг, узнаешь ли, что было оно твоим?

***

Ах, как молода его мысль, как бесконечна.
— Как вы прекрасны, Время Станиславна. Можно вас попросить? — зарылся в улыбке Жа.
— Чего вы хотите? — развернулась из свертка бумаги туалетной Время Станиславовна.
— Прогоните безумцев из дома моего, из моей головы, изнутри меня и включите тишину, я хочу услышать, как бьется ваше механическое сердце.
Дергается веко у малыша Жа, руки хрустят в смешных их предназначениях.
— Я не могу убрать их из вас, но кое-что я все же могу.
Тут дернулся ее силуэт, тлеющая сигарета выпала из пальцев и полыхнула огоньком в несчастном рве осетинского, набитого всем возможным ковра мусорного в комнате малыша Жа. Прекратились они, безумцы, на миг, а затем и вовсе на вселенной отведенную вечность. Завертелись клубочком и вверх в усы отважные, и покатился Жа с сигаретой взорвавшейся ко дну неминуемому с ней же под ручку. Бах. Тишина. Все кончено. Жа подымается и принимается напяливать на себя торжественные брюки и рубашечку без воротника.

— : —

— А если бы я была замужем, что бы ты делал, малыш Жа? Смел бы меня в ушко целовать тогда, на велопарковке?
— Смел бы.
— У тебя нет совести, малыш. Ты бессовестный, — Асса улыбалась, это насторожило малыша Жа. Он мог бы быть чуть более смелым в своем ответе, но ее улыбка сшибала с ног.
— А если бы я был женат?
— Я бы сильно удивилась. Ты не похож на постоянного. В тебе огонь горит, а ты его хотел алкоголем затушить. Моим друзьям ты не понравился, потому что молчалив, глаза бегают туда-сюда, а руки на месте, в карманах, бездвижны. И все время пялился на мои коленки, мне друзья так сказали.
— Твои друзья — идиоты, — зажмурился малыш Жа и, резко открыв глаза, увидел звездочки вокруг, так сильно он был смущен.
— Они мне и не друзья. И мне нравится, как ты на меня смотришь. Как влюбленный школьник.
— Я и влюблен.
Асса вытянула руки, и Жа за них схватился. Он держался так крепко, как только мог. У Ассы остались два маленьких синяка на запястьях. Но те не болели. Приступ света затмил все ощущения ее, и Время Станиславовна не смела сунуть нос в их разговор.
Колечко с пальца Ассы давно где-то затерялось.
22:50
Молчание. Тихий, беспросветный вечер, стезя за окном открывается, как легкомысленная дама, сваливая с плеч полушубок, и оголяет насыщенные жизнью лохматые груди в шрамах. Закаленные пятки, может, даже не пятки, а вся ступня левая и наполовину правая ступают кротко по стеклу, битому в порыве нежности к бутылке полутемного. Вальс освобождения от страсти, танец в перчатках и на босую ногу, следы на мне, самое большое простое слово, ветка сирени в волосах. Стезя между грудей, уходящая в лобную долю пульсирующим светом ласки и злословия, неугомонные сумраки ветхих ушей, слоновьи и пароходные крики из труб, что выходят из тела с месивом завтрака и сероводорода. Молчание. Зловещее, тошнотворное, пугливое. Стук. Тук-тук. Войдите. Пройдемте, садитесь. Здесь вы будете казнены, мы приговариваем вас к смерти. Кружится комната в танце, неугомонные дети в груди бьются и режутся о стекло, черные лужи заполняют узоры советских ковров и бумажных, искусно выточенных ночами фраз буквами, не сложенными в слова. Молчание громкое, тошное, убаюкивающее. Кровь приливает к детородному органу, мешается меж месивом из тела, стекла и узоров, заполняет, наполняет смерть вожделением. Самая чистая вера — та, от которой содрогаются члены. Тысячи членов лезут в карманы пресловутой статной дамы в полушубке, еще одетой, но уже истерически бьющейся от желания. Дом с крышей треугольником переворачивается на бок, на сторону А, делает кривую и теряет прямой угол, изворачивается как может, подобно утопающему, в последний раз тянущемуся к березе из болотной дыры, игнорируя руку помощи дьявола. Мы приговариваем вас к молчанию, бьемся о крышу лбом, разрушая атомы, славим Армагеддон в своем доме, извергаясь на пол, заляпывая черные дыры и глухонемые позывы бумаги кровоточащим желчным мозгом. Во славу гению безумия, во славу аутистического наследия пророков, во славу себя самого. Время не течет, воздух не движется, свет не проникает в зазеркалье стен, сон не придет теперь. Молчание и красота, боль, любовь, вот и вы. Какого черта вы приперлись?

— : —

— А когда ты в последний раз была собой?
Асса увильнула от объятия, приготовившись к щекотке, и резко как клюнула мальчишку в шею, что щекотка появилась у обоих, появилась она из воздуха и шла к ногам, бежала.
— Всегда была. Как можно быть не собой? — удивилась Асса.
— Обманываться, жить, не существуя, не жить — существовать.
— Все это пошлость. Есть простота и кислород. Есть первый снег и первый дождь. Есть слякоть, и есть град. Все настоящее, но все временно. Ты каждый раз — с самим собой, и все влияет только так, как хочешь ты. Я счастлива, но потому, что я сейчас хочу и буду. Не нужно ничего мне понимать. Все будет понято, но временно оно по правде, временно — оно совсем не так, как наяву.
— Я не пойму, о чем ты говоришь, — обманул ее Жа. Мальчику прилетел поцелуй в шею, и тот растаял.
— Бог есть во всем, лишь он — безвременный. Все остальное — ты.
— А я не верую в Бога, — буркнул Жа.
— Я тоже, — улыбнулась Асса.
— А ты со мною?
— Нет. Сама с собой.
— Ты будешь насовсем со мною.
— Нет, конечно, глупенький мой Жа, так не бывает. Все это сказки, все абсурд.
Жа потянулся, ее робкое слово звучало для него угрозой.
— Я так смущаюсь нашим разговорам. Я ведь неглупый, а толку-то? Но что будет дальше?
— Откуда я знаю? — ответила честно Асса, и Жа вспомнил, что все вокруг только для того, чтобы он потерялся, а она вместе с ним неизбежна.

— : —

— Мы так, сарделек покушать и компота попить.
— А еще венчать вас будем! Правда, не с иконой, но у нас есть книжка Лимонова, например. Что-то там про монстров и святых, пойдет?
— А где Павел Аркадьевич?
— А он сегодня опоздал на первый автобус, решил совсем не ехать. Рассказывает, что вчера в том же автобусе такая бабуля ему на ногу наступила, не знал, что делать: проклинать ее или подружиться с ней.
«Не знаю, — говорит, — что мне делать: проклинать ее или подружиться с нею, не знаю, что же делать, что?»
— Какая такая бабка?
— Помрачительная.
— Нет такого слова.
— А я сегодня как будто в обморок упасть решил, когда думал, что же нужно было делать Павлу Аркадьевичу, а что не нужно было. Вот оттого он и не приехал.
— А сардельки-то нашенские, бумажные на вкус. Даже и не знаю, что нужно было вам всем делать?
— Я предлагаю найти кота на улице и приготовить его на медленном огне в вашей квартире.
— Что вы, не могу, у меня тут дама.
— А где же она, кстати? Венчать будем?
— Лежит у цветка алоэ. Как раз уже в венке.
— Алоэ не цветут в эту пору.
— Тогда где же она лежит?
— Идемте посмотрим.

Двое оборванных питомцев боженьки приподнялись с корточек и принялись отряхивать белые кровеносные тельца со своих копытцев. Жа стоял, поэтому отряхиваться не стал и зашагал в комнату первым. Дверь приоткрыл тихо, чтобы не скрипела, но та все же издала тонкий свист, и петелька, вздрогнув, забубнила: «Жжр, кххр», старая кошелка. Асса лежала на полу лицом вниз, ее волосы были грязными и мокрыми, пахло тухлятиной и порохом. Лежала она лицом в дырочку в ковре, солнце рассматривая невидимое, и ножки ее извились неестественно в коленках, которые Жа целовал при первой их встрече, но не такие синие коленки целовал он тогда. Друзья его с сардельками во рту стояли в коридоре, поджидая вердикта.

— Спит, — улыбнулся Жа и закрыл двери.
— У цветка спит? — пережевывая, бубнил тот калека, что держал Лимонова над головой. Его тезка по отчеству выглядывал из-за его плеча, старался рассмотреть живое, но не увидал, а только поперхнулся.
— У цветка, у цветка, говорю, — говорит он.
— И сама цветет? — с надеждой спросил тот, что не жевал.
— Нет, — шепчет старик Жа, — уже расцвела.

октябрь, 9
18:45

Лежа на полу и разглядывая шепот ветра за промерзшей оконной рамой, мальчик курил в потолок и думал о Боге. О том, как Он любит, чтобы было тихо и смешно. Туман сеялся по позвонкам медленными лилиями и вереском, тайной родины, флагом, из прозрачных ниток сшитым и укрывающим его больные, могильные скороходы знаменем своим и дыркой во лбу пролетариата. Ад был полон, как банка закатанных огурцов на зиму, но все пришли посмотреть на ноги малыша Жа и не закрыли за собою крышку. Та отвинтилась, и все боги, взвинченные сами до некуда, устроили бал для чертей и прекрасных женщин, их проклявших красотою своею, в честь будущих культяпок. Сияла звезда во лбу и на груди офицера с дыркой в виске навылет, волоклись по ковру сонные китайские болванчики без глазниц и зубов, рылись в комоде веселые ангелы с ножничками вместо рук, того и гляди делали друг другу маскарадные прически, лишь касаясь и гладя лишь, сидели нос в нос сросшиеся близнецы в клоунских гримах и слюняво целовались, мурчали вечные черные коты во дворе. Безумие срослось в один большой комок иллюзорного вдохновения и страха, его с собой в карманах принесшего. Мелочь падала в дырки и катилась к носкам, а там уж и наступила тишина.

Она лежала, откуда она здесь и как появилась, через какие стены просочилась миллионными годами и вечной росой от нескончаемых морских дождей на потолке, изгородью из мха и паутины являясь и падая ниц, как преступник перед заповедной казнью. Она была тут, совсем как наяву и даже больше, протереть глаза и увидеть, чтобы узнать, но мальчик лишь прислушался и зажмурился еще сильнее. Ладонь выставил вертикально и, стало быть, осуществился слепцом. Тишина, только мелькают на потолке огни проезжающих в ночи таксистов и попутных к дому машин, трясутся все волоски на теле, дыбятся, растут, легкие сжимаются и не работают, не дышат, потому что им громко жить. Она начинает петь «The fallen leaves dressed by the window», «La vie en rose» и другие звуки прекрасного трупа Бади Холли и Чета Бейкера. Трупики их разлагаются на цветы и вырастают из ушных ракушек маленькими полями соцветий, уплетаются и плывут наружу, в пространство, в молекулы совершенства момента, в ад, который поставили на паузу, в музыку без музыки, в бессмертие не жизни, но чего-то более ценного и неназываемого. Асса лежала, задрав руки и ноги к потолку, рисовала незримые картины людоедской страсти и любви, красоты, добра своими взмахами и шажками аккуратными по воздуху, — и тот плотный, как молоко, почти туманный, становился вмиг еще тяжелее, становился бетоном, — он создавался из самого себя и был чем-то полноценным, неиссякаемым, ручным. Шаг, два на носочках, на культяпках, на бровях, червяком, подушечками пальцев по раскаленному железу, белоснежной вьюгой за окном. И настал дрем ее, и дрем мальчика, все это слыша и наблюдая незримо в черный день, он становился еще одним я, их было двое, они лежали рядышком на одной кровати, нежно и гладко строили вереницы ощущения на руках, забывали о героизме, святости и проказе. Дрем вечный настал, в ад спустились все, кто оставил глаза и уши свои открытыми, и зашевелилась земная кора, сдвинулась вселенная в сторону крушения, и бог накрыл свои игрушечные миры, как музейную ценность, шелковым платком с шеи любимой, и все было так, все ничего, и, значит, музыке играть в нас навсегда.
Малыш Жа отвязал от ее ножек и ручек веревки и положил играться с пластинкой Баха.

октябрь, 17.
05:11

Сны противоречат бытию. Ножки расползаются бензиновыми пятнами по лужам, так лежит Жа в ванной и смотрит сны, но не спит еще, моргает лишь с закрытыми глазами и смотрит сон. Точнее, не сон, а мысль, вероятно, или видение, а может, сутру всевидящий он наблюдает, не понять его. Технически жизнь поэтически бесполезная, и тело мальчика тонет во снах, не наслаждаясь жизненной безумия картиной, пустыми глазницами увиденной. Огни моргают поворачивать влево, но в той стороне нет жизни, шепчет пешеход, и тянется с помойным ведром к станции теплотрассы, в компост его несет и тело свое в придачу. А что же малыш Жа, с ней пойдет, ответ найдет, куда идти, когда в пути не знаешь, куда твоим рекам течь. Жа спал, а может быть, смотрел видение в холодной воде, думал еще о том, как хочется есть, но не хочется работать, а получать деньги просто так — за свою гениальность. «Он гений!» — кричит прохожий с помоями в руках и выплескивает ведро в ноги босому человеку с закрытыми глазами. «Поесть могу и завтра, — думает Жа, — лишь бы было, что курить и как в спокойствии оказаться, в одиночке, в пустоте, голоду бы где места не хватило. Соборование свое провожу сам, курю сильно глубоко и душно, умиротворенно расплавлюсь и морщинюсь. Что будет, когда закончатся сигареты, не знаю, но точно узнаю, когда они все же кончатся. Ах, я был бы самым красивым из несчастных во время войны».
Огни горят вниз и, представь себе, указывают на путь к ели, а Жа и сам еле-еле. Горит. Предпраздничный.
— Он спит, — слышится голос за дверью.
«Еды принесли, — думает Жа, — и выпить, может, даже и воздуха принесли свежего, с мороза, за собою и в карманах, бросайте его сюда, оставляйте все на пороге и идите себе дышать легко, скорее уйдите».
Вода холодная, пена утонула, тело отвратительно и липко, хромо, худо, пьянительно, как господне в причастии. «Не оставляй меня, поверь в меня, поверь», — хочет он сказать, но не говорит, потому как он все дремлет. Он жил так, и его вносили к столу, ели с вилкой и ножом, как в ресторане, делая вид важности события, нормальности существа, галстучки поправляли в неудобстве, а потом косточки собакам собирали в салфетки, чтобы псы знали, чьи руки их кормят. Сегодня у них тоже пир. Огни сказали Жа идти назад, и он шел и шел, долго-долго, только назад спиной, и оказался впереди. Там его уже съели, похоронили и пропели хава-хава, хвала вину. Две сигареты, ледяная вода, моргающие закрытые пустые глазницы, пара пустых пакетов быстросупа и халвы, зуб на столе с дыркой, пробка, воющая на ветру песню коляды, и светофоров за окном танец фокстрот, а еще одна пара обуви с дыркой на месте большого пальца и святости мешок, в котором подарки быть могли, но праздника внутри не наступило.
07:00
Мальчик Жа не спал сегодня ночью, если не считать дрема в ванной. Сон не приходит из-за ненадобности. Восьмые сутки кряду молчание поглощает все его тело и разум, он не издает ни единого звука, разве что при шевелении и высмаркиваясь. Свои излюбленные монологи в стену оставил мальчик для дневников, а прочее и не нуждалось в усилиях — покинут дом сожителями и существителями, закрыт на ключ с обратной стороны, уподобленный кафельному полу, он лежит неподвижно, лишь иногда дергаясь к чаше с водой, и курит в пространство. Не слышен даже мат излюбленный соседский или заоконный — наглухо забиты все дыры, по-новому заклеены рамы, глазок на двери захаркан. Есть еда, друзья принесли и оставили на пороге, значит, ее нужно есть. Но в полной изоляции не чувствуешь голода, он уходит так же, со всеми шумами и беспокойными звуками. Лишь изредка капает вода в раковину, — для малыша Жа как средневековая пытка слушать ее из любой комнаты, даже самой дальней, даже с балкона — слышит он ее монотонный разбивающийся крик. Не выдержал, нашел в инструментах у отца целебные липкие жгутики, снял кран и попробовал залатать пробоину. Сделал ее своей давней подругой. Та, сука, заорала еще сильнее. Вырубил к чертям водоснабжение. Так Жа научился латать кран без помощи ЖЭСа.

Малыш чувствовал бессмертие. Вот так, изолированный от всего, губя и уродуя самого себя всеми возможными в этой среде способами, он не слышал теперь голоса Времи Станиславовны, не ощущал ее присутствия, не видел ее морщинистого лица, не отмахивался от запаха ее гнильных духов. Для этого он и заперся — избавиться от Времи навсегда, как от самой тяжелой зависимости. В день первый Жа с ужасом привыкал к постоянному трепету и тревожности, взывая немо к свету, что просачивался в его покойницкие покои с утра и до самого вечера. Блудил, писал на бумаге, после стал писать на руках и животе искорками возвышенной, да к тому же зловонно-отчаянной отрыжки из самых недр человеческого «я». Писал глупости, думал глупости, не думал вовсе. Иногда он думал было простудиться, но лекарств в его доме с легкостью хватило бы и на роту безголовых. Пил, спал, снова пил, просыпаясь, но больше не засыпал, а так — ждал, пока уляжется блаженство, перегниет, чтобы ему, малышу Жа, начаться заново. Начинался и через час, а может быть, два кончался. Лег в ванной, тонул, но всплыл оттого, что в советской ванной самоубийцы не помещаются. День кончался, и, чтобы этого не чувствовать, малыш Жа наглухо зашторил все окна, залепил темные бархатные, повешенные с потолка ткани скотчем, чтобы не просачивались ни темнота, ни день, вынул все аккумуляторы с настенных и других часов, отключил свет. Поэтому ночь не пришла и следующее утро также не появилось.
День второй, как казалось, записал он в блокнот. Проснулся, а может быть, не спал вовсе, не знал, как определить.

— : —

Ах, какое утро, тишина во дворе, наркоманы в себя поприходили уже и ползком выбираются из нор великого сожаления. Девочки с косичками лыбы давят и в салки играют на мокром асфальте, папы клюют горох и уже мечтают о стакане пива, мамы утюжат. Малыш Жа берет книгу и сигареты, прыгает в электричку до центра и счастливо клюет носом в опиатах гудков позывных. Красный бородач с культяпками вместо ног въезжает в вагон на помосте с колесиками, улыбается в 4 гнилых зуба, от него пахнет водкой и временем. И айда играть на баяне, айда петь песни про любовь, которой не было, про урок, которые уважали, про красную ленточку в волосах, за которую отдал ноги. Грустно, плохо, подло, но так здорово, так живо, как сама смерть пляшет на проходе сонных деятелей ничего, а те ей конфеты раздают и монетками звенят нехотя. Подлецы.

октябрь, 20.
03:05

— Время Станиславовна, это опять вы? Твою мать. Зачем же вы будите меня посреди ночи таким громким звуком моих наручных часов? Они ведь даже не на руке. Я же все часы обезглавил. И что это у вас, новый наряд? Вам идет.
Она улыбалась, ее длинное синее платье издавало запах пряностей и только что политых цветочных горшков на их утреннем ложе. Малыш Жа наслаждался ей впервые, он соскучился по ней за эти дни.
— Я пришла оповестить вас, мой хороший, что вам плохо будет. И совсем скоро. — Тут ее рот искривился, но оттого стал еще прекраснее. — Видите, как я красива? Это единственная красота, которую вы хотите видеть теперь. Но я вас не люблю, как и вы меня. Не создавайте себе кумира, как говорил прекрасный заблудший мужчина в пустыне, коего я водила за собой по пятам 40 лет. Прекрасное… Время было.
— А зачем вы меня предупреждаете? Со дна постучали?
Она зашевелила кистями рук, как будто хотела улететь от малыша Жа, но не могла.
— Мне нельзя отвечать на такие вопросы, премии лишат, — с тоской шептала и все не улетала она. — Там уже шуршат над нашими разговорами белокожие и багряные ангелы, а они еще те кротики. А слепой, как известно, будет поведен хромым. Из нас двоих вы — слепой и хромой. Ведитесь, дорогой мой.
— Вы так прекрасны…
— Нет, вы ненавидите меня.
— Не это ли высшая форма любви?
— Не эта, — вздыхает Время Станиславовна. — Есть и выше. Мне не дотянуться. А вы выше, вы — попробуйте.
— А куда тянуться-то? — потягивался сонный Жа.
— В небо, — гордо блестят ее бесцветные глаза. Часы тикают еще недолго и умолкают. Жа растворяется в цветах, зарастает мхами и муравейниками. Приходит ни день ни ночь, пространство ластится в тело, иждивелое, слабое, забывчивое.
— Любимая, — шепчет малыш Жа, — дай дождя, дай роста, полей меня.
04:12
Волосы малыша вдруг решили скучерявиться, они кричали «ву-у» и вставали на поминальные, кланяясь вперед, а после извивались от ломоты и беспокойства, двоились и жалились, что не троятся. Один из волосков вдруг стал седым, захотелось ему, и все. А те, что были с ним рядом, те и вовсе совершили самоубийство — выпали за голову и улетели. Целый лес волос вдруг решил, что наступил их конец света, те, что еще не успели скучерявиться также младенчески отрезали себе ноги и сбрасывались в поток неизвестности, липкие, лакированные, слабые, сочные — все они резались и не кровоточа спрыгивали умирать. Только один, сам по себе седой и холодный, остался стоять в агонии соляным столбом, ужас увидав собственнотельно. Мальчик Жа взял бритвенный станок и начисто вспахал все трупики и оставшиеся в его коже-земле ножки великих умов, смыл их в кран, стал глупцом и был таков. Последним умом умер седой, тот утонул. Затем малыш принялся за брови, щетину, подмышки, лобок. Он был гладок, он стал похожим на вспаханное кладбище, и все мысли, будь то пустоты или шедевры, еще не успели родиться заново на нем. Малыш Жа сам себе родился, без матери и отца, без инкубатора, без воды. Несколько долго засыхали кровавые капельки в случайно глубоких коренных местах, но потом застыли и отвалились, как памятники Ленину в Харькове, с грохотом разрушения. Затем малыш Жа снова стал расти.
12:15
— Зачем ты здесь? Кто послал тебя к моей кровати шептать эти чертовы песни, от которых я остаюсь без сна?
Гладкий малыш Жа был беспощадным, заткнул уши чистым полем и знобящим бескрайним косым дождем. Он не знал, как прожить жизнь так, чтобы поле его миновало.
— Тише, уже совсем утро, а твоя принцесса скоро принесет тебе поесть.
— Вы и есть мой голод. Хуже вас не придумаешь! Я не могу вас больше видеть, вы же пожираете уже мои внутренности, мои волосы, белки глаз, все сияет в ваших белых одеждах. Тьфу, боже мой.
— Вы съели бога своего, помните, что мама говорила? А почему вы ее не навещаете? Или мне к ней самой наведаться?
— Нет! Нет, проклятая ханжа, бешеная и такая спокойная, вы, я терпеть вас больше не желаю! — закричал Жа. Малыш в нем спрятался глубоко, вспомнив о матери.
— И что же вы будете делать? Вновь пытаться меня поцеловать? У вас это не выйдет.
Время Станиславовна усмехнулась, мальчик в Жа зарыдал.
— Нет, я избавлюсь от вас.

Жа с каким-то самому себе упреком и в волнении наспех выворачивает рубаху на своем больном теле и показывает ей руки. Руки, его тонкие, красивые, полные жизни и бесполезной силы руки! «Смотри! — кричит он ей. — Гляди на них, видишь? Это мое, а теперь я сделаю а-а-ать — и ты исчезнешь».
Горшок с фикусом по воле ладони падает на пол и с грохотом рассыпается на преинтереснейшие мемориальные горы, кладбища листов из дневников малыша. Жа берет в руки горшочный осколок, что поострее, и делает, сдавливая красноту в глазах, надрез вертикально у запястья, ведет его вверх под аплодисменты в своих ушах, барабанные перепонки восторгаются в чувстве, поют «Аве…» и «Боже, зачем ты меня оставил!?». Жа доходит до изгиба и останавливается — дальше и некуда. Землей запачканный, пальцами черными водит он по волосам своим, сам себя гладит, сам успокаивает.
«Как же хорошо, — думает он. — Какой молодец, какой дурак».
Причудлива и тонка, с удивлением и немножечко с обидой Время смотрит на юные руки его и восклицает тихо: «Батюшки». Ноги мальчишки умывает красная роса, реки текут медленно, будто только оттаявшие от вечной зимы, нехотя, но бурлят, шумят, клокочут. Цветочник выстроился в полу у ног его маленьким лесом, Жа поливает своих живых слезами и реками горными, и созревают искусственные облака. Мальчику хотелось назвать Времю Хлоей, поцеловать на прощание ее еще нежную грудь, ему казалось, он слышит внутри ее растущие цветы, такие же, как под ногами у разбитого корыта, изнутри пробивающие себе путь к солнцу. «Что его убьет однажды, так это дивная, сладкая капелька пота на девичьей груди и улыбка кривого бога в разбитом зеркале, включающего непрерывный дождь, — подумал Жа. — А не…»

— : —

— Проходи, только тише, на носочках шагай.
— Я думал, ты одна живешь.
— Ну конечно, а деньги мне меценаты присылают за мои улыбки. Здесь моя бабушка. Она у меня одна осталась, это ее дом. И немного мой. — Асса звенела ключами, как колокольчиком на поплавке. Рыбки сбегались на долгожданный обед. Неуклюжая, она обронила слезинку под ноги, и рыбки, испугавшись, разбежались по своим зеленым и коралловым норкам. Жа снял ботинки еще у порога, Асса тут же кинула свое пальто с мехом какого-то когда-то живого существа. Мальчик увидел кровь на ее шее, но не придал значения, ему стало стыдно.
— Я могу…
— Тише, ничего не говори. Иди за мной.
Они вошли в кухню. Малыш Жа подумал, что редко когда дома начинаются с кухонь, а не с коридоров. Здесь же была винтовая лестница, что вела на второй этаж в комнату Ассы. Та кивнула подыматься наверх. Жа сделал пару шагов, и ступеньки глухо провалились звуком, похожим на хруст сухариков в зубах.
— Асса, это ты? — пробудился голос из соседней с кухней комнаты.
— Да, бабушка, это я. — Асса подошла к голосу, звучавшему как бормотание моторной лодки, встала в дверях и только украдкой бросала взгляд позади малыша Жа, давая ему указание быстро идти наверх. Он так и поступил. Половицы не скрипели больше, малыш Жа зашел в комнату, но оставил уши за порогом.
— Ты одна, Асса? Кто-то пришел к тебе в гости? — звучала «лодка».
— Нет, бабушка, я одна. Сейчас позанимаюсь и пойду спать.
— Хорошо, доченька. Хорошо, что ты пришла. Я совсем устала тебя ждать. Асса, ты одна?
— Да, бабушка, я одна.
— Очень грустно это слышать, милая. Ты такая красивая, я помню, когда твоя мама принесла тебя из роддома, а твой отец встречал ее у порога с цветами, кажется, какими-то никогда не цветущими раньше, ты походила совсем как на маленького зайчика, которого солнце обронило по дороге к закату.
— Да, бабушка, мама рассказывала мне об этом.
— Милая, а помнишь, как жужжало твое крохотное сердечко, когда ты росла свои первые денечки? Конечно, не помнишь. Твоя мама долго выбирала тебе имя, а ты все жужжала и трепетала, совсем как пчелка, но не хотела кушать мед. Помнишь? Ты его терпеть не могла. Мама назвала тебя Ассой, совсем как осой, только без жала. Доченька.
— Да, бабушка?
— Ты пришла одна, милая?
Асса молча лила слезы на все уже спрятавшихся рыбок и кивала головой. Ее собеседница все равно ничего не видела, но в своей тишине кто угодно видел бы больше, чем видят глаза.

— Что с ней? — спросил Жа гранатововолосую, всю в пятнах от страха Ассу.
— Она долго болела, и я осталась за ней ухаживать. Она не выходит из дому уже несколько лет и почти не передвигается. Мне приходится менять ей пеленки и кормить из ложки как маленькую. Когда меня нет, к ней ходит тетка, но они не любят друг друга. Все время кричат.
— Как ты так живешь? — съел ее слова мальчик.
— А у меня нет выбора. Милый Жа. Оставайся здесь сегодня. Мне нужно уйти, я вернусь поздно. Еда в холодильнике. Магазин за углом, вот деньги. За бабушкину нежизнь платит государство. Купи нам вина.

Асса не переодеваясь ускакала вниз по лестнице и скоро хлопнула дверью. В ее комнате не было ничего, кроме кровати и телевизора. Еще ковер, но он будто уже сросся с полом, был коричневый и светлый. Малышу Жа показалось, что наступило лето, когда он наступил на ковер.

Жа задремал под шум телетекста и вкус сухого и сырого виноградного, купленного на слепые гроши. Сквозь сон почувствовал Жа запах горклой смородины и человеческих испражнений. Он открыл глаза и увидел перед собой силуэт, какой-то болезненный и очень худой. Проморгался и разглядел в нем бабушку. Она стояла у кровати, держась за подголовник, и пристально наблюдала воздух вокруг нее. Ее глаза были почти белоснежными, слепыми, ноги подкашивались, волосы сединой опускались почти до пояса. Жа расслышал еще кипу запахов, в ней была и тухлая рыба, кислая и разлагающаяся в каком-нибудь пивном желудке, и запах летнего дождя, немного вереска и пшеницы. К малышу Жа подступила рвота, но он ее успел проглотить, когда бабушка заговорила:
— Время Станиславовна, — прошептала она, — это вы?
— Нет, — ответил Жа, — это Жа.
— Ах, Жа. Точно. А ты Времю не видел?
— Сегодня нет. Вы меня знаете?
— Конечно, милый. А где Асса?
— Она скоро вернется.
— Хорошо. — Немые глаза уставились на Жа и смотрели еще глубже. На лице старухи появилась улыбка. — Милый, когда увидишь Времю Станиславовну, передай ей, чтобы пришла ко мне. И скажи, что я жду ее сестру в гости. Байкальскую. Очень жду. Только Ассе ничего не говори. Хорошо?
— Да, бабушка.
— Ну вот. Обещаешь?
— Конечно.
— Замечательно. Доброй ночи, милый Жа.
— Доброй ночи.
— Только не забудь ее позвать. Прошу.
— Не забуду.
— Ну, вот и хорошо.

Слепая мученица очень медленно зашуршала тапочками в сторону своей слепоты и спряталась в темноте северной ночи. Скоро пришла Асса, поцеловала малыша Жа в шею и уснула одномоментно. Сквозь ее сон на столе Жа увидел пучок писем от неизвестного адресата на имя Ассы и один ключ, похожий на ключ от сокровищ, который рисуют в тетрадках дети. Потом тикали часы. Жа проспал до конца рассвета. Асса не спала уже, она звонила своей тетке и рыдала в трубку, чтобы та пришла скорее и увезла бабулю. Старая уснула и больше не просыпалась. Ее белые пустые глаза сверкали ужасом и улыбкой и смотрели в настенные часы, которые встали на отметке 05:05.

октябрь, 24
15:45

А вот малыш Жа опять попался, как только двери отворил, она впустила в дом и в голову его сквозняк. Пришла в гости вся в цветах и пахла шоколадными марципанами. Малыш пригласил даму войти, она вытряхнулась от раннего снега и вытянула ручки.
— Помогите снять пальто. Совсем тяжелое и мокрое стало, пока шла.
— Извините, рука…
— Ах да, ну ничего, я по этому поводу к вам и пришла.
— А вы, собственно?..
— Смерть Иосифовна Байкальская.
— Очень приятно.
— Врешь. А Время Станиславовна еще у вас?
— На кухне пьет чай. Вы будете?
— Благодарю. Я уже была. К тому же во мне целое озеро. Ну что ж…
— Вы сердитесь? — вдруг выдавил из себя малыш Жа.
— Еще как. Вы меня из дому притащили в мой выходной день! И еще по таким глупым соображениям. Кстати, вы помните Мелис?
— Кого?
— Она просила передать вам письмо при встрече. После моего ухода прочтете. Добрый день, Время Станиславовна. Как вы тут?
— Ничего, спасибо, вот, вас жду, мальчика моего хотели видеть?
— Отнюдь.
— А он хотел уж больно сильно видеть вас.
— Сильно больно?

Смерть Иосифовна была крупной дамой с большой грудью, волосы ее кончались где-то у ягодиц, одежда на ней была совсем старой, но элегантной, множество цвета и красоты было в них. В рубашечке ее булавкой держались еще живые две дикие розы невиданной красоты и свежести. Вся она, Смерь Иосифовна, стройная и величественная, была подобна сладкому гнилью, сочному персику без внутренностей, червивой вишней без косточки. Зубы ее звякали металлическим, из кос то и дело выпадали ягоды винограда и катились по полу куда-то в сторону крысиных нор. Одну ягоду малыш Жа нечаянно раздавил ногой — она плюснула и обожгла его ступню своим ядовитым соком.
— Божьи ягоды, — улыбнулась Смерть и посмотрела на малыша внимательно. Жа подумал так, будто бы зная, как смотрят внимательные глаза без зрачков. Бурая помада висела штукатуркой на ее улыбке, то и дело стараясь свалиться к ягодкам и убежать прочь. Смерть Иосифовна облизнулась. Мальчику стало плохо.
— Что вы пришли?
— А того, что, милый мальчик, ты еще совсем мне не нужен. Нет у меня для тебя койко-места, ни к чему ты в моем доме, бесполезен ты, понимаешь? А что делаешь? Тебя мне потом что прикажешь, воскрешать? Был тут уже один болван, к папе, видите ли, ему хотелось, а про меня-то он подумать не захотел. Всю плешь мне проели со своим «отпусти, отпусти». Вот вы сначала лезете, а потом проситесь назад. Ну ничего, Время Станиславовна мне все про вас рассказала, к тому же мы с вами теперь разговариваем — а это не всем позволено. Я бы даже сказала, почти никому. Но что же в вас такое, о чем мы не знаем? Кто разрешил вам меня увидеть?
— Я не понимаю, что вы говорите мне. Я просто хочу от вас всех избавиться, дамы. Я терпеть вас не могу, я вас боюсь, вот что! Довольны? Вы наводите на любой мой день чистейший ужас.
— Это не так. Меня вы не боитесь, а вот почему-то ее… — Смерть Иосифовна неодобрительно и как-то ревниво кивает в сторону Времи Станиславовны. Та же, напротив, ехидно скалится и в уме уже считает свои премиальные за хитрость. — А это, знаете ли, интересно, что вы так ее боитесь.
Жа промывает под краном черную от грязи, липкую и вонючую руку свою ледяной водой, не слушая их, лишь цедя из головы: «Ссс, пристали, суки, ни поспать, ни подохнуть».
— Я все слышу.
— И что же вы приперлись в таком случае? Лично решили посмотреть на музейный экспонат? Я вам кукла или человек? Я кто такой вообще, что я такое? Почему вы здесь?
— У вас все еще кровь идет. Я тут на всякий случай, а вдруг заражение, тромбик, потеря сознания? Всякое же бывает, — Смерть Иосифовна усмехнулась. Этажом ниже в соседской квартире из крана потекла черная вода. Хозяин крана и всей тонущей теперь квартиры с удивлением мочил ножки в пропахшей нефтью желчи.
— Ну, не нужно мальчика пугать. Он и так в ужасе, — выдохнула Время Станиславовна.
— Я не в ужасе, я озлоблен, я горю, я ненавижу вас и все вокруг, чего вы касаетесь. Ваши чертовы звуки, ваши речи, ваш противный, мерзкий голосок, Время Станиславовна. Я ненавижу видеть вас, слышать, ощущать, вы везде. В каждой ложке сахара в чае, в каждой кафельной сопле, на которой вы тут выстроились, в каждом вдохе и выдохе моем, вы везде! Черт бы вас побрал!
— Это точно, — смеется Смерть Иосифовна. От ее смешка кран в квартире снизу лопается, а черный тусклый сосед обливается горячим потом, от которого слезает кожа до костей.
— А вы-то что тут ехидничаете? Думаете, вы хороша? Ягоды тут свои разбрасывает, волосами во все стороны шевелит, смеется. Вы видели, сколько вы тут следов понаставили? Линолеум весь черный от ваших ржавых пяток и воняет, как из скрюкоченных кишок. Цветами хоть и пахнете, но гнилью больше. Не поведусь! Не дождетесь.
— А мы как раз ждем.
— А ну, проваливайте обе из моей кухни, из дома моего, из головы к черту!
— Мне туда и надо, к мужу моему, — улыбается Смерть Иосифовна.
От улыбки ее квартира снизу сжимается в размерах, ломает прожорливые кости человеку в футляре, черная вода утекает в рот бедного человека. Тот кашляет, смеется, выплевывает радость и всю память. Человек-коробочка складывается, как сандвич, пауки и тараканы уносят его в кроватку, накрывают венком из соломы, аплодируют лапками и приступают к поеданию самих себя. Город на миг застыл во всех окнах, во всех домах. Насекомые по углам нескончаемым стали жадно поедать свои брюшки.
— Вот и проваливайте и подругу свою захватите, старуха жалкая. Мне на вас тошно смотреть. — Малыш Жа был беловат, но спокоен. Уши гудели нечеловеческой кровью.
— А он смелый, а боится-то почему? Неясно. Загадка.
— Угу, — кивнула Время.
— У меня таких мало было за все… время. Я их мучила дольше остальных. Прекрасные экземпляры. Будешь моим любимчиком, когда снова удивишь меня… — Глазницы ее пожелтели от удовольствия, и она попыталась подмигнуть малышу Жа. Получилось что-то нелепое, невкусное и неудачное. — На сей раз я уйду, но, если все же тромбик, — скоро встретимся. Вот только монетку подкину. Выбирай: орел или решка?
— Да проваливай ты уже.
Жа вновь отвернулся к крану и стал заматывать руку кухонным полотенцем. В висках бились какие-то тюремные заключенные его головы, юное тело было их клеткой, и теперь их посадили в карцер — прямо в голову. Чертовы зеки. Нос учуял запах свежей лаванды и кукурузы, только что испеченной мамиными руками, шум реки в ушах превратился в шум обычной воды из-под крана. Раз стакан, два стакан, три, четыре, хлоп, еще раз, два, три, хлоп. Вина ему хочется, сыра и книгу хорошую, чтобы дурманило, чтобы кипело все вместе в большом чане с приправами уличными, восточными. Аж челюсть сжимается, как у эпилептика, от такого сильного желания. «Боже, рано я тебя съел, оставил бы хоть кусочек на перекусить», — думает Жа.
Круг мальчишеской головы похож больше на квадрат теперь, земля в горшке — на сахар, книга — на зубы, боль — на сытость, глаза — на бархатцы, жизнь — на достопримечательность. А зеркала на мальчика не похожи. Вот так. «Цветочек там жив еще, интересно?» — думает Жа. Ах, как кружит-то, как от поцелуев. Так приятно и легко вдруг теперь, даже света не видать ему.

Малыш Жа поворачивается к столу, держа в руке кухонный нож, но злоба в лице переменяется удовольствием. Стол пуст, ни следа гостей не видит он больше. Чай давно остыл, ну как чай, трава там какая-то, что успел найти он в этих джунглях нищеты. Маленькими глоточками, в надежде почувствовать несколько вкусов поочередно, Жа допивает содержимое кружки и устало выдыхает. На стуле рядом с ним замечает он конверт, берет его в руки, открывает. Внутри листок бумаги, незнакомый детский почерк, какие-то слова, запахи черной смородины, звуки му, а еще песчаный пляж, кокосовая вода из трубочки, маленькие пальчики в волосах, белоснежные улыбки, веснушки.
— Мелис, — падают его слезы, а за ними и сам мальчик летит вниз головой. Рядом с ним, раскинувшись симметрично, машет своими легкими крыльями великий и живой десятирублевый медный орел.

за 23 года до октября, 24.

— : —

О, как учиться любить приятно. 4 года на носу, маленький джентльмен в майке с дыркой и чумазыми ранеными ладонями, с щечкой аать и вверх в улыбке бежит по лестнице из цветов, только что из моря, соленый и жаркий. Тельце его костлявое, одна спина и щечки с глазками, бурый от румяного солнца, пепельные белые волосы падают на его личико, и тот их постоянно убирает в сторону, хмурясь. Такой себе герой из податливого желе, грандиозный и легкий как пушинка, пестрый во взгляде, свой. В руках свежих маленький крабик, только что пойманный из паутины медуз и ловких ручек рыбаков-шалопаев. Крошечный и великий, движется он как стрела, пронизывая воздух своим юным сильным стремлением. Дверь распахнулась, и улыбка заметная, летучая упорхнула махом и со свистом. Ах, какая светлая она, но ее пряди и голубые ягодки так унылы, что к горлу мальчишки подступает комок и слезы норовят выпасть бомбами на благородные земли тоски.
— Мой милый Жа, ты пришел, мой ласковый белый снежок, иди ко мне, обними.
— Что с тобой, Мелис? — почернел Жа.
— Мой несмышленый мальчишка, точно как мои куколки. Глупыш, я больна, и ты не должен долго находиться рядом с моими любящими тебя ручками. — Мелис гладит детскими пальчиками его изнуренное от новостей личико и скоро убирает их под пропахнувшую благовониями и мятой накидки на одеяло. — Мой хороший Жа, я так хотела понырять с тобой сегодня с отвеса и покудахтать на морские корабли, но я вся горю, просто пылаю, и мы с mama сегодня вечером уезжаем домой лечить мои легкие. Ты же будешь мне писать, мой милый Жа?
— Конечно, буду. Правда, я писем еще не писал никому. Я и писать не умею-то толком.
— Значит, для меня будет твоим первым! — ее бордовые щеки весело заиграли, губы, полные и сентиментальные, еще сильнее наполнились сладостью и какой-то неведомой ему новизной, руки снова появились на свет из недр простынных скал и искали мальчишечьи на ощупь.
Жаркое лето в южном городе зарождало непокой. Море кувыркалось, как бешеное, море только-только соединило руки малышей, их уже не разнять. Мальчик Жа был на море впервые. Его родители поили его вечерами какао, читали книжки про деревянных солдатиков, целовали в ушко на ночь. Это была любовь, чистая, как кромешная темнота. Мелис встретилась ему в детском парке, посмотрела на него внимательно, подошла и взяла за руку. В тот момент белобрысый Жа узнал, что есть и другая любовь в жизни и она пахнет шоколадом и виниловыми пластинками.
— Тебе нельзя здесь долго находиться, мой милый Жа, ты можешь заразиться и тогда тоже будешь гореть, — она вздохнула, будто загудел круизный лайнер.
— Ничего, я посижу. Вот, — Жа протягивает ей еще живого крабика в ракушке и маленькую ромашку, совсем кроху, как сам он, с носиком вверх в пыльце ее нежной отреченности.
— Ой, кто это? — с восторгом выплескивает она и берет за щупальца кораллового самозванца.
— Самозванец, — говорит Жа.
— Почему? Он совсем не притворяется никем, ему это ни к чему. Он же еще совсем малыш, как и ты, — белоснежная и жаркая касается рукой руки мальчишки, и тот тает.
— Я не хочу притворяться, просто хотел его так назвать.
— Это называется «любовь»? — она смотрит в его глаза и видит в них свое отражение. Глаза мальчонки мозолены и слезливы, но ярки.
— Что — это?
— Мы…
Бурые и в заединах сладкие молочные губы аккуратно, бездыханно и немо целуют его сухие, крошащиеся, соленые от моря. Крабик наспех собирает вещи и удирает к открытой двери на волю, смешно удаляясь бочком, мол, не смотрю, не вижу, уже ухожу.
— Мы? — слышит он голос в свежем ветре, раскачивающем тени южных сытых деревьев.
— Мы, — поет лето.
— Мы, — шепчет она.
А после мальчик болеет еще три недели кряду, маленький Жа, совсем он иссох и возненавидел море. Какао на вкус как песок, ракушки все уплыли пробивать дно, мама целует не так, боится заразиться. Он-то не боялся. Покалеченный и с пылу, бродит малыш Жа по камушкам вдоль тернистого берега мертвого моря и забывает личико первой любимой своей, случайно забывает насовсем.

октябрь, 30.
15:14

— Тзы-ынь!..Тзы-ынь!
— Алло, кто это?
— Малыш Жа?
— Не совсем. Кто это?
— Вы меня не узнаете?
— Я вас не слышу, алло?
— Меня просили звонить вам каждый вечер и рассказывать о восхитительном, помните?
— Ась?
— Вы получили кайф? Вам передал почтальон горсточку?
Взбудораженный и смешной голос на проводе, похоже, выстригал усы, и лязг щипчиков завис в воздухе голубой каемкой света путепроводного, как сверчок.
— Сверчок. Меня зовут Сверчок.
— Какой сверчок?
— Сверчок поэт!
— Ах, вы, наверное, шутите?
— Вовсе нет. В любом случае слушайте. Я был вчера знаком с Дали, он мой друг, помогал ему втягивать живот, чтобы тот мог влезть в свои шерстяные французские брюки. У него тощие ноги, совсем уж некрасивые, и он слишком медлил, потому я и заметил некрасоту, так явно ее разузнал, как подругу, как неживой объект, как фотографию. Щелк, и так было тут. Влез, поблагодарил (а я с ним наперегонки дышал и втягивался и проиграл, конечно), взял свои серебряные весла из-под дивана и сказал, что поплывет с ними в Нью-Йорк.
— Дали давно умер.
— А вчера еще был живой и поплыл по Сене в саму Америку, я сам видел! — На проводе шуршали фантики от конфет и чавкали довольные уста.
— Откуда вы меня знаете?
— Вы мня воззвали и сами с собой познакомили. Это было утром. В смерть звезды на небе. Я ваш сосед снизу. — В трубке послышалось, как улыбка слезла с лица незнакомца и потекла к ногам его, кажется, даже разбилась.
— Вы знакомы с Времей?
— Не будем больше говорить, к тому же кому нужна мешковатая звезда во лбу? Принцесса скоро колыхнет разбомбленные ночи публикацией ясных лишь Времени грез. Дайте ей отдохнуть от работы. Так много работает, милая, так худа стала и почти древесна. Я позволю вашему почтальону в этот раз ошибиться, но больше — ни-ни, ждите посылки. Будьте здоровы.
— Апчхи.
Голос положил трубку. Малыш Жа лег подле трубки своей и услышал, как взрывается в оголенном проводе путевая звезда.

ноябрь, 2.
16:07
Малыш закрывает уши. Горит-горит и не тухнет ни его нутро, ни огни в глазницах, ни иконки и личики в кроватках по соседству, ни то, что бьется внутри. Чему? Ничему не научился он за сегодня, и вряд ли ценным будет его путь из одного угла комнаты в другой, в надежде по тому пути споткнуться враз и расшибить голову в котле гениальности. Но что, если можно, возможно самопознание в тишине? Тогда каждый шаг его навстречу стене напротив, что если в нем и есть его путь — в одном шаге, в каждом из тысячи попыток достигнуть чего-то, не проходя пути как такового? Замедлиться и как можно дольше совершать его. Теперь предстоит мальчику почуять замедление собственного хода, времени вспять себе самому готов он предаться. Магия, черное серебро, холодный лед. На столе стоит банка, наполовину наполненная водой, с другой стороны банки мерцают огоньки работающей самозванской машины и просвечивают милому Жа дно его пустого аквариума. В нем он крышкой заперт сверху, в прозрачной и чистой воде, в пустоте, в абсолютном начале, если он не зарождает жизни, поэзии, существа, он начинает цвести, опадать, отслаиваться, мутнеть, тухнуть, покрываться плесенью, умирать. Язык Жа черств и истёсан бумагами плохих книг, слух исцарапан изнутри ушей всеневозможной руганью, поганством и злыми шутками уныния, глаза узрели мало скорби и радости, — они съедены тоской. Малыш плавает в банке, прозрачный и тихий, и, пока не высосет всю воду, не впитает весь мир, что вокруг него волнами пляшет, он не станет его превосходством, не станет богом этого мира внутри прозрачной банки, не станет — мальчик Жа вдруг взял — и стал! Вот он! Поклоняйтесь ему. Ах, тут никого, все живое лишь в нем и не рождено еще на свет.
Сам себе попытался описать идеальное. В понимании малыша Жа идеалу далеко до эталонного, даже красотой трудно его обозначить. Но он создал себя, самого себя из ничего и приравнял все дни, потраченные на свое взросление в идеальности, его великое рождество, к бесконечному нулю. Ноль — вот к чему он стремится. К пустоте. К становлению очередным предметом в комнате, где зарождалась жизнь. Здесь родился он, и был он сам себе матерью и отцом, и есть и будет ими. Творец и само творение — едины. А значит, каждый и все — правы в любом порядке и случае, если он знает, что он — создатель и создание в нуле. Жа закрывает уши и слушает, именно так, слушает божественное откровение, выступающее слезами из его глаз, слюнками на губах, чесоткой в лопатке, словами во всем теле бушующими. Он закрывает уши и слушает — с обратной стороны слуха кто-то трижды стучит в его двери: тук-тук-тук.
— Кто там?
— А вы как думаете?
— Чертова институтка! — Жа повис в воздухе, как неуместный вопрос. Обманчивость его мысли, кажущейся теперь глупой, как сон в летний рассвет, покорила его сердечко простотой. Стерва тикала в висок, и было похоже, что должно рвануть.
— Вы пришли в себя? — протянула вечная.
— Я вернулся в себя, да.
— Вы слишком громко размышляете, даже цветы прислушиваются. Слушают и вянут. — Время Станиславовна облизывала пальцы в халве. Ее зубы, заметил малыш, были идеально бесцветными. Это вызывало рвоту и чувство уважения.
— Цветы только от вашего присутствия и вянут, Время Станиславовна. Кстати, кого вы подшерстили мне телефонные линии провести в комнату? Это за какую плату будет?
— Никаких денег, чем вам платить придется, так это вниманием. Слушайте, что вам скажут в эту трубку. И увидите, что в избранное попадется вам, что знать нужно, а что — чушь подлая и лишь фантазии вашей больной плоды.
— Как вы, видимо?
— Не совсем. Я вас ценю и люблю, вы мой избранник. Вы меня боитесь больше тетушки Иосифовны. Ах, мечта!
— Я убью вас, непременно убью, зеленая старуха, и вы превратитесь в куколку вашей тетушки. — Жа отодвинулся от ее эфирного зловония, цветы в разбитом горшке зажмурились и спрятались в самих себя.
— Какой вы злой бываете, маленький Жа. Не нужно так. Вот взгляните в окно. Может, пора выйти на улицу и подышать кислородом? Так и тишина негромкой станет, и голод забудется.
— Я посмотрюсь в окно. Но вас я видеть в нем не буду. Вы уйдите в кухню. Скоро придет Асса и накормит меня жареной селедкой. А вы идите на кухню и погладьте мой цветок алоэ. Я приду и посмотрю, сколько в вас жизни быть может.

Рана на всю правую руку сочилась и гудела сладким тростниковым писком, как от фонарей по дороге в больницу, по аллее грез и рыданий. Малыш Жа посмотрел в окно и увидел в нем израненного себя, пожалел вдвойне, а затем принялся видеть наружности.
Сытая дама выстроилась в тропинку, по ней побежала черная вода из батареи.
«Куда же ты, водичка?» — свистнул Сверчок, сосед, удивленно смотря ей вслед. Обвитый телефонным проводом, он наблюдал, как мутная слизь с запахом сгнивших опалых листьев ползла в дырочку на потолке по стенам его квартиры, перекрестился, только вывихнув пальцы, и неутешительно заулыбался вечной весне в трупе, заметивших на секунду беспричинную пустоту голубых глаз.

ноябрь, 5.
15:01

Милый городок, почти чистый и уютный: проститутки незлобные и некривые и целуются задаром, дети тихие, почти немые, с рождения с отклонениями многие, алкоголь дешевле хлеба и молока, бесплатные уколы сильного наркотика раз в полгода по причине добросовестного здравоохранения, смертная казнь узника цензуры в прямом эфире, если желаете. Все тут есть, всего вдоволь, каждый в достатке мочится и трахается, старики живут в отдельных поселениях, подобных резервации, потому в центре не воняет, только от церквей. Изобилие мудрости и цветочного чая на завтрак, смерть в кредит — можно смело брать, а любовью никто не интересуется. Малыш Жа достал из чулана несколько баночек и закрасил окна в своем доме черным, желтым и синим. Теперь у него всегда одновременно утро, день и ночь, ледяной кофе из баночки за книгой Пруста, письма с задолженностью по причине тунеядства и стихосочинительства на туалетной бумаге, а ванную он может принимать и посредине комнаты, когда потолок течет в дождь. Да и снизу вода пробивается, в дыры в стенах лезет, в щели окон. Малыша Жа все устраивает, только кушать бывает нечего и кофе из баночек — соседский, недопитый, и чай заваривается плохо, потому как цветочный, только собранный на клумбе под памятником Марксу и не засушенный еще. Да и алкоголь не так уж и дешев, а слюни у барышень в чулках в сеточку несладки, нетягучи. Он тут делает снимки для «ассоциаций худших фотографов» на пленочный фотоаппарат, снимает вещи и тела, вонь и ругань, счастье. Он тут рисует на стенах масляными красками, на потолке — карандашом, на линолеуме — ручкой неотмывающейся — ангелов рисует без крыльев, птиц без крыльев, богов без крыльев, да все что угодно, у чего нет крыльев. Высоту рисует, холод, терпение, сухое лето, странные игры, мосты, этажи, билет на одну поездку, рубашки, развод, кота, глаза, цветы в вазе, спасибо, контроль, велосипед, череп, хроники, привидение, паутину, пользу, лагерь, китов, телефон, кровать, тени, пачуццi, если, горизонт, чудо и небеса, блик, зиму, огонь, мак, воду, мельницу, нож, Сатурн, моряка, давай-ку, бесконечное вино, всю ночь… Краски закончились, места для рисунков тоже совсем нет, но есть этот город вокруг, что не передать словами, как грандиозен и чужд, как долог, как неспокоен, как обесцвечен и тускл. Жа проводит кистью по воздуху, он творит, он тут существует и живет, а вы ему — свои письма с угрозами опустошения, эх, невежды. Камушки морские стучат друг о друга теплом, коровы на берегах голодного разума пасутся довольные, из уст в уста передают травы и земли на пожевать, снегири прилетают домой, что бы это ни значило, театры тушат свет и приглашают к себе в гости за кулисы, все кипит, строится, хлещет, колется, чешется и воет. Один мальчик сидит в вечно темной от красок масляных комнате и ждет, когда законы физики поведут себя по-божественному, по-мужски и станет вдруг хорошо просто так, закрыв глаза и уши, от себя станет, от себя.

— : —

— Мне кажется, ты выглядишь нелепо в этом пиджаке.
— Но мы же идем на свидание! Я оделся, как подобает случаю.
— Малыш Жа, у нас свидание на крыше!
— И я буду чертовски хорош на этой крыше, милая Асса. Идем.

ноябрь, 7.
17:04

Кто-то кого-то предал, кого сослали, кто убил, кто любил. Малыш Жа тосковал, и ничего ему «ихнего» с души не нужно было, дали бы свободы и вновь почувствовать, а потом хоть в север, хоть в тайгу, хоть домой к страху высшему.
Вчера ближе к ночи жизнь остановилась — малыш увидел, узрел! Моментально, как по выключателю, хлоп — и не стало ее. Билась там, корчилась, ветер гоняла и щеки пыжила, а потом бац — и пропала. Теперь утро, и ничего, ничто! Большое такое, сильное, перепачканное в грязном русском снегу и заляпанное жирными пальцами неудачного актеришки в вечном перформансе сквозь облака. Жизнь забылась, и слышно было, как бьются все сердца на свете, даже кузнечиков. Женщины, как матери поднебесные, гладили исхудавших и седых мужчин по уставшим большим головам, бабушки били внуков за суеверность и недоверие, а маленькие инакомыслящие лишь обиженно жевали свои блинчики со сгущенным молоком и наполнялись изнутри светом. Автомобили целовали фонарные столбы и могильные оградки, листочки сверху падали на камни с именами Шелли, Рембо, Достоевский, Коэн, кот Фыр. Некогда великие и разрушенные, забытые дома, отели, памятники, города выстраивались в шеренгу на коснуться губ мироточащих бродяг, совершающих кадиш и намаз в крысином помете по шею зарытые тут, на месте их всеобщего погребения! Пьяные клоуны продавали на лютом холоде шарики в форме собачек и жирафов, клянча на согреться и растрачивая внутренние свои органы на неудачу. Летели пакеты с мусором в воронку правосудия, зашивались рты художникам, судьи отбивали сами себе смертные приговоры, исполняя партию барабанов из сонат Людовика Эдаковонного. Все сияло и струилось красотой, вся история вселенной вытатуировалась в зрачках последнего родившегося в этот миг существа, и он глаза решил не открывать. Чего только не было! Но жизнь теперь не шла, она остановилась, даже опьянение, болезнь, удушье, катастрофа, мысль, звон, природа, сон, смерть — забылось все, и ничего не стало разом. Все ничего, все, ничего, все-ничего. Бабах. Закончилось. И тут малыш Жа вспомнил, что лишь позабыл все, — тюрьмы ворота отворили, и Время Станиславовна вошла с гостинцами под мышкой.

— Тик-так, мой милый Жа, тик-так. А вот и я!
— Вы принесли мне еды, чтоб мучить меня дольше?
— Конечно, так, прекрасно быть долгим и неутомимым, великое откровение вокруг и мимо обходя. — Дама, как карточная, держала пиковую розу в руке, та вяла и сохла на глазах. Жа искал козырь в рукавах, а нашел только сигареты.
— Черт подери, я кто вам, мальчик, что вы со мной в игрушки играете? Я человек, я мужчина, я часть этой жуткой, бессмысленной и абсолютно невыносимой абсурдности вселенной, в конце концов, я ее часть! Дайте же мне кусок сыру, как и всем мужчинам в шляпах на босу голову, которым даете вы! Дайте! Или уйдите прочь! Мне от вас тошно и жрать хочется.
— Вы сами полюбили меня и пренебрегли сытной едой, молитвами и крепким бургундским по пятницам.
— Я не выбирал жизнь.
— Никто не выбирал. Только не останавливайте ее больше, я сильно обижаюсь. Мне рабочие часы вычитают, знаете ли. Да и ту тетку с виноградом я совсем не люблю, только тшш. — Она махнула рукой, и сигаретный дым в легких малыша Жа скукожился от недостатка пространства. Из глаз потекла смола.
— Я буду читать, не дергайтесь.
— Руку перебинтуйте, течет же на брюки.
— К черту.

— : —

— Я принесла тебе хлеба и килек в томате. Будешь?
— Конечно, спрашиваешь.
— Милый Жа, почему же ты голодаешь и совсем не работаешь? Мы могли бы ходить с тобой в рестораны и слушать живые выступления великих джазовых музыкантов, объедаться лобстерами и креветками в сливочном соусе, плеваться косточками от марокканских абрикосов в картины забытых художников в Институтах современной живописи. Почему же ты живешь тут, как при блокаде?
— Моя дорогая Асса, передай нож. Теперь позавтракаем. А то уже слюни свои есть устал.
— Ты питаешься только вином и скандалами. Ты тут сгниешь, и никто тебя не спасет, если ты себя не спасешь. — На лбу у Ассы проступило напряжение, виски стали пульсировать, а желудок громко урчать в ругани.
— А что рестораны? Они там сидят себе, даже есть не хотят, просто красуются в своих новых платьях и рубашечках, воду пьют и хмелеют от собственного эгоизма. Сидят как на иголках и манерно точат себе руки ножами, чтобы после сбросить груз с тела и выдавить в ванную весь тлен просвещений от специализированных социальных помоек. Я бы ходил в ресторан, чтобы кричать им, какие они суеверные и ранимые, чуткие слепцы, злобные кролики, не тронутые за живое, чистые, а потому безмозглые. Ах, но у них и для кричащих есть специальное место. Вот потому-то я здесь. Здесь никого нет, кто бы меня мог запереть в то место. Ведь ты этого не сделаешь, Асса?
— Не сделаю. Только поешь скорее. И не спеши. Я открою вино.
— Не сомневайся, она не сделает этого. Она же тебя спасет. А ты ее?
— Опять вы?..
Время Станиславовна звенела бокалами из хрусталя, держась у серванта емко, как стена дыма, и улыбалась лихо, единодушно, — настоящая волчица.
— А кто же еще. Вы есть-то будете?
— Ах ты, чертова сука.

Банка килек улетает в стекло пустого почти серванта и взрывается красным цветом. Кровью маленьких человеческих рыбок они стекают на пол к ногам Времи и ничего собой не представляют больше, только пятна смерти разбегаются по комнате и волочатся лениво тухлым запахом в присутствии ее.
— Не попал.
— А в вас можно ли попасть? Если бы можно было, я бы вас прикончил этой же банкой килек, изрубил бы вас острыми концами и выкинул на балкон замерзать.
— Вы уже резали меня, точнее, себя, а думали, что меня. Ловко! И что вышло?
— Вышло замечательно!

Жа поднял с пола тельца стеклянных рыбешек, сдул с них прозрачную стружку и закинул в рот. Потом поковырялся в ухе от боли, выбил пару пробок и сел на пол подбирать остатки. Было очень вкусно и больно, как при рождении.

— : —

«мой бог рыба,
словил — съел,
вымыл трупики костлявые,
кровью умытые,
похоронил
в мусорном ведре,

как все остальные».

12:55
— Ты в порядке? — Асса строго смотрела на малыша глазами недовольной матери, чей ребенок вылил кашу на пол и теперь, довольный, сидит с ложкой в руках, сытый своим поступком.
— Да, очень вкусно, спасибо.
— Ты порезался.
— Где?
— Да вот же, — она указывает на правую руку малыша, из-под рубашки виднеется рана. — Это же не сейчас?
— Это я ставил эксперимент. Неудачный.
— А еще на губах. У тебя кровь. Ты изрезал все губы, дурачок. Как же ты?..
Темные горячие губы ее поцеловали раненые губы малыша, и густонаселенные горем миры в голове его улетучились вместе с яростью переживаний за собственную веру в жизнь, голод и тошнота выветрились, а ее запах остывшего от чувств тела делался для малыша запахом кадила в молитве утерянного в херувимах тела монаха, покрывшегося в страстях мхом и клевером.
— Как же вы красивы, как песнь ангелов в электричке на Москву. Как же вы терпеливы и сухи, как летняя ночь. Странные игры, не так ли? — Время Станиславовна подходит ближе, почти впритык, и проводит языком по щеке Ассы, целует ее в густые волосы и плюется в сторону. — Она чудо. Я бы ее любила, но нельзя.
— А я бы вас удушил, но тоже нельзя, — шепчет малыш Жа.
— Что? — волнуется Асса.
— Все хорошо.
— У тебя кровь на вкус как молоко. Как мамино молоко из груди. Молоко моей мертвой матери, понимаешь?
— Поцелуй меня еще.
— А где твоя мать, Жа? Где же она? Почему ты не видишься с ней? — Асса вытирала свои губы рукавом белой рубашки. Жа смотрел на ее рукав с горьким комом в горле. Ему было жаль видеть, как белое становится бурым.
— Она позабыла о том, что у нее есть сын. Я не хочу ей напоминать, память хуже ада.
— Я поцелую тебя еще, и мы выпьем вина, хорошо?
— Да.

— :-

«я синеокую
просил
проститься
и исповедь принять.
вино и кровь моя,
а тело ¬— бога.
в отрыжке от рыбешек
бог»

23:43

— Ты выдержишь?
— Я так живу.
— Ты со мной поспишь?
— Я не умею спать.
— Что ты делаешь ночами?
— Венчаю дрем и темноту.
— …
— «Она», возможно, всё.

В дырявых носках и с пучком смешным на голове она идет к нему — проходя длинный путь от кухни, с привкусом ежевичного вина на губах, к его рукам в углу оголтелой, живой, такой же живой и обезумевшей комнаты. Как бурлаки на реках северных, тянет она свое сердце, свое тело, израненное в рабстве нежности грубых пальцев иждивенцев и сальных слов проституток в платочках, ширяющихся у дома быта, чутких ее подруг по неизведанному Парижу — оборванка, искалеченный ребенок дождливой эпохи, в черных красках под грудью, на бедрах и лодыжках, почти тюремных, ручных холодных картин настоящего, в серьгах от пивных жестяных открывашек, в цветах увядших, тянется она к малышу Жа.
«Иди, иди ко мне, делай шаг легким, опустошай дорогу, по которой ступаешь, гордо ставя кресты у обочин. Пьяная и шальная, синеглазая, больная, почти засушенная куколка поместилась бы и в спичечном коробке, как жучок майский, одномесячный, уставший. Ты, живущая так же редко, нутро свое цыганское золотое и негритянское черное проливаешь к моим ногам, по полу в луже катятся ко мне все признаки любви».
Молоком разливаются реки слез непоколебимости и страсти мучений, сожаления, забот. Жа слизывает по крупицам прямо с пола важные ему слова, ее звуки, ее следы, в конце концов, делает слепок посмертный жизни ее заблудшей, сырой, мухоморной. Галлюциногенные поцелуи рвут на Ассе рубашку и оголяют огорошенную свежестью белого моря, бомбы желания взрываются тут: бах, бах, ура-а-а! Сосед снизу стучит по батареям, не в силах сдержать потолок над собой, потолок, что рушит святая любовь. Любовь чернокнижника и художника своих худых, впалых щек, своих тонких пальцев рукописи на туалетной бумаге, своего сумасшествия в каждом волосе на мраморной от времени голове, и ее, изношенную в наркотиках и чужих любовях, милую и беспомощную, как котенок в колодце тюрьме, разлитую и впитавшуюся в бабушкин ковер, — ароматом вересковым ляжет на кожу и будет там вовеки веков.
«Боже, дай мне милость, и уничтожат меня вместе с ней в эту же секунду, прямо теперь, выпей меня и сплюнь, я больше не буду жалиться и скулить, я даже готов замолчать и отдать свои руки на растерзание американским злобным псам, королям и волшебникам, кому угодно отдамся я, ничтожный, красивый, из-за нее, честный, злой».
Дом рушится, батареи умолкают, бог закуривает одну и вздыхает в зеркало, что осталось целым в руинах атомных. Малыш Жа смотрит, как Асса медленно восстает в своем же теле, как он сам подымается к ней, не в силах противостоять движению, капает, капает, тает, мечтает, летает, ает, ает, ает. Ах. Жа целует ее, раз и навсегда — и бьется зеркало, и тонут осколки в море слез, и коровы слизывают своими шершавыми языками их проточную любовь. И все слушают, что же скажет бог на это, и все молчат. И он молчит, он рыба — Жа взял его и съел. И Время Станиславовна уже на пороге с венком в руках — подмигивает и вздыхает.
«Ах, как она красива. Вот было бы возможно — я любила. Но не могу, и вот мои цветы».

— А ты выдержишь?
— Что выдержу?
— Меня.
— Ты же худенькая, как скелетик листочка. Я такие делал каштановым листьям весной — убивал их и хоронил без кожи. Они были похожи на косточки рыбешек. И тут бог, и тут.

ноябрь, 17.
13:42

Ах, несчастная страна и этот город, дом. Мы, жители его, покоимся в кирпичах, сутками напролет держась за сердце руками в ужасе от абсурдности всего видимого и невидимого, всего явного и чуткого, магически простого и колоссального. Вот он Жа, и снаружи — миллиарды путей, а он идет-идет внутрь, и все тут. Глядит в окно и не понимает, что там такое — массы ледяные, тела извилисто-ровные, огромные гробы для несчастных и влюбленных в красоту. Снаружи все, внутри все, а где-то между — он.
Перекрестился четырьмя пальцами, накинул пальто на плечи, пошарил в карманах Ассы причудливой культяпкой и вынул оттуда 150 рублей на соду и сигареты.

— Ты уходишь? Далеко?
— Нет, милая, я за угол и сразу вернусь.
— Поцелуй на прощание.

Гудит сквозняк в ладонях, подступает к горлу жеванное некогда слоеное, зубы сжались, как при боли от выдавливания прыщей на груди. Сладкая, она как молоко птичье и коньяк армянский; хрупкая — как ноябрьский кленовый листок, запеченный в духовке дней, ночей, других неизвестных обстоятельств; пьяная — от собственного запаха и цвета — великая такая, недоступная, самая желанная на…

— На прощание?
— Да, ты же собирался проститься.

Задернуты шторы, и ветер уже не свистит на полях. Воочию он — пред тобой на коленях, и дарит тебе больше, чем может природа — он дарит тебе поцелуй смерти. В чистый лоб, мягкий, как младенческий, губами чмокает бесшумно и не оставляет выбора небесам. Прелестная дама в фетровой шляпе на лысую башку хлопает по плечу и тикает громче некуда по стрункам вялых, беспомощных теперь ручек, голых совсем, бессовестных.

— Не делай этого. Она не твоя.
— Теперь она станет ничейной. Теперь она станет любой. Всех и вся. Свободная, полярная, самая большая из медведиц, гляди! Только куда бы ее? Ах, вот…
— Не влезет, большая она.
— Тогда в ковер. Ах, черт, сигарету не потушила, дурочка, посмотрите, Время Станиславна, какая дырка!
— …
— Время Станиславна? Где вы?
— …
— Где же вы, Время?..

декабрь, 20.
09:41

Маленькая Асса шепчет в телефонную трубку:

— Не хочу я жить в доме, забитом ледяной картошкой фри. Сегодня я видела ту самую бабулю, на которую наступили, а теперь наступила и я. А вот еще: подумала завести себе ковер на балконе, буду на нем лежать и курить в потолочную гниль.
Малыш Жа смотрит перед собой и не видит дальше собственного носа. Только и видит, как сползла иконка трех святых под картину с елочкой и зимней ночью у церковного заграждения. Наверное, боженьке стало стыдно за всем этим наблюдать.

— Не могу сказать, что я была рада съесть кусок мяса в ванной комнате, да, я была голой и красивой, но есть? В связи с этим дурацким расписанием жизни даже не знаю, кто теперь я и где мне кушать и принимать ванную. Не хочу и шевелиться, все здесь и сейчас. Я не знаю, как ты, но хочу тебе сделать приятное. Как твои мочки ушей?
— …
— В чем есть я? В тебе. И в общем, — мурчит Асса в трубку и дает малышу не дышать еще немного.

22:24

Солнце его не любит. А ночные стражи поди и подавно. Все чаще кажется ему время, проведенное во снах и поиске их крепких объятий, потерянным и нечистокровным. Испорченным, как заводной будильник, лишь раз в часы полудремного пребывания бьющий по ушам и под дых своим звонким и трезвым рвением. На что потратил малыш Жа тот промежуток — от начала странствий по надгробным камням и до конца полета кукушки под его облаками — звенит себе и звенит, кричит что-то, надрывается, как баба неугомонная. А в то же время вечера молчит, не дергается, даже клювом своим не поманит, все ему так, а все, что так, за так не отдается. На что он солнце променял, думает. На крик механический. На булавку в коже за «для счастья и удачи». Снится ему одну ночь, что целует он даму пришибленную, у нее коса до попы и ножки сверкают потливые на ветру. Чудится, будто знает он ее, а если во сне знать, то уж пусто будет наяву долгую неделю пережевывания увиденного. Что есть она в тех снах, что есть он и его целующие губы, что есть шея ее в бархатцах и запахе раздавленной смородины? Задолго до перевертываний на подушках услышал он ее, а здесь и теперь, в проруби тишины, она открылась ему и уподобилась отцу всевышнему — уподобилась каждому живущему на земле. Сон стал целостным и своеобразным, как пчелиное жало, что застряло в разных местах на теле — каждое болит по-своему.

Раньше, когда солнце любило малыша Жа и тени от херувимских Ев еще не душили его поутру своим тягучим звоном, он был белобрыс, страстен и тонок. Как ниточка был, оранжевая, длинная. Малыш мог пролезть в любое окошко, а что за ним — ему не казалось важным, — важнее пролезть, спрятаться, как огню не угаснуть. Все прогибы и ухабины в себе знал, а те, что еще не открыл, оставались в карманах песчинками и ракушками морскими. Носил он их гордо и топил так же гордо в водоемах неповседневной остолбенелости души. «Ах, мама, мама, — плачет малыш Жа спьяну, — когда о тебе вспоминаю и о нашейном крестике, что мне перед возвышением повесила на голову да так завязала, чтобы уши мешали его с легкостью снять. Но не был я Ван Гогом, и уши мне были ценнее твоей веры, мама, потому разгрыз я веревочку и бросил бога в окошко. А там поле за окном было, и ничего больше не было там. «Встань и иди», — шептало мне солнце. А куда вставать и идти куда — не говорило. Может, за крестиком на задний двор? Может, только не нашел я там его, может, коты унесли или бедолаги с бродячими ногами за серебро приняли, за дар небес? Проросло поле рапсом на следующее лето, и было видно, как солнце любит мой заоконный мир. А обо мне оно забыло, и белобрысость моя превратилась в черноту и буроту, в бурлящие потоки нефти, в седеющие лепестки ландышей, в истому, в плевок старика, в память. Ах, мама, мама, как много плакал я, все алкоголи выплакал и протрезвел так, что аж узнал себя в зеркале — и мне стало страшно от такой явности, от чистого взгляда на мое существо».

И снова снится ему зеркальное покаяние, монотонный стук часов и слезы от выпитого за всю жизнь свою. Снится ему соседка его по стенке в общежитии семейного типа, где он притворялся семьянином и жил с ****ями и их детьми, только чтобы платить не надо было да и чтобы ее слушать — за стеною. Возьмет было батькин армейский стакан, железный, тонкий, как аромат губной помады на белесой рубашке в крапинку, памятный, как тот же поцелуй неловкий. Возьмет его, обхватит всей рукою и сердцем, уплотнится и, переливаясь, нацелит слух в донышко, прислонит к стене и слушает, как она там поет себе цыганочку и кавалькаду устраивает. Стрижет ногти как, слушает, в уборную ходит как, слушает, да даже как молчит и сопит во сне — тоже слушает и все не может наслушаться, ай как хороша. Любой музыке, любому громкому душебиению, красоты ворчания любимой, хохота от дурака. Все в ней так и клокочет, бьется, уподобляется. А раз выходит малыш на балкон и видит ее сквозь слезы — страшная до одури, больная вся, прыщавая, грудь как цементная, тяжелая, тяжелее горя. В охапке у нее муженек такой же любознательный, по очкам видно и по мученическому взгляду в ноги свои, да и целуются они, целуются как тюлени, хрипя и пуская липкие слюни в воздух. «Не, — думает малыш Жа, — глаза навыкат, а уши в трубочку». Он будет слушать ее и любить свою мечту, лишь это может его избавить от унижения к собственному прозрению, лишь так она будет сниться ему в ночи и виду не подавать, но звук. А оттого так сильно долго спать любил малыш, что солнце да и потеряло его предел.

К чему, что он проснется назавтра и будет май? К тому, что Жа не видит вас так долго, Время Станиславовна, и, может быть, он даже счастлив, но отчего-то все же и тоскует по светилу небесному, что в его окно не хочет заглядывать. А что же там, за ним, не интересно ли тебе?

декабрь, 21.
00:01

Не май. Легкие и воздушные спиртные напитки.
03:11
Действительно, что может быть гуманнее убийства самого себя, медленного и изящного убийства?
Не думал малыш Жа об этом ранее, только теперь услышал новость по соседскому телевизору, что в меру богатый и чересчур известный художник, которого ему довелось слушать еще в детстве и после, повесился вверх тормашками и умер от нелепости своей же. Хохоту было-то поди. Наверное, столько же смеху слышала и его мать от самой же себя, изучая и наблюдая за барахтаньем малыша в ледяной луже его слез. Когда-то он умел плакать. А теперь иссох. Это все от недоедания. Да на нем можно уроки проводить, пальпировать аппендикс, например. Если сильно постараться, можно его неживого еще и руками достать, только тонкими, женскими, любимыми. Другим и не позволил бы. А любимые — они все те, что тонкие, изящные, с душком у запястья. Да и незачем им в лица смотреть, таким рукам.

— : —

— Малыш Жа, ну сколько можно себя терзать!? Чего ты хочешь?
— Я хочу понять, зачем это все? Для чего я? Что значат мои сны? Почему все вокруг вижу я именно так, как вижу? Почему все чувства будто в сто крат сильнее со временем? Почему так больно, когда заканчивается «хорошо»? Почему так хорошо, когда вспоминаешь, как было больно, оттого что было хорошо? К чему все эти слова, откуда они берутся в моей голове? Почему так хочется не видеть больше своих любимых, убить их насовсем? Почему проще любить, когда уже некого любить, когда нет тех живых, которых любишь? Почему так страшно, что умрет любимый сам по себе, а не ты его убьешь? Зачем так часто думать? Как все прекратить? Как стать другим? Как оставаться собой? Как любить тебя, Асса, как тогда, в первую встречу? Как любить тебя, когда ты тоже умрешь? Как остановить ее, Времю?
— Никак.
— Тик-так. Тик-так.

декабрь, 25.
11:01

«Продам память. Дорого, но не очень».