Стань на меня похожим. Последняя часть

Глава последняя.

– Вы кричали всю ночь. Почему?
– Кто вы? – я в ужасе открываю глаза.
– Я всего лишь медсестра, успокойтесь. – Молодая еще девочка кротко улыбается и гладит меня по голове, совсем как мама. – Вы звали кого-то ночью, не по имени, а так. Вот я и пришла.
– Где я?
– Все хорошо, не беспокойтесь. Вы здесь уже были.
– Но…
– А у меня сегодня День рождения. Видите, даже снег пошел в мою честь. Такой хороший день. – Она дотрагивается до моего избитого лица и нежно проводит по нему ладонью. Я не вижу ее, но ощущаю запах цветов от ее рук, а ее голос, сладкий, как халва, будто поет мне колыбельную. – А у вас есть друг? – спрашивает она шепотом.
– Как и у вас, - выпало ответом и покатилось пустой бутылкой по полу, ударилось о стенку и выплеснулось на обои некрасивым бурым маслянистым пятнышком.
– Жаль, очень жаль, – вздохнула она. – Ему бы вы пригодились. Как и мне.
– Я?
Глаза-черники моргают в темноте слезинками.
– Вы.
– Но я…
– Поспите и больше не кричите так, я пугаюсь. Такая глупая, в страшном месте работаю и всего на свете пугаюсь. Но вас – не хочу.
– Простите. С Днем рождения.
– И вас.
Сон приятно настигает мои глаза, ложится со мной рядом и обнимает теплыми своими руками. Я еще слышу, как стучат на выходе каблучки, как она открывает двери и шепчет мне в сон: «Все будет хорошо, мой милый». Я вижу Ее улыбку. Как же Ты прекрасна.

*
«Мои рассказы тебе незнакомы. Старательно скрывая от тебя неизнеженные темы, я кривляюсь и делаю ручкой, в надежде, что ты не заметишь в моем лице горесную субстанцию жалости и тоски по любви. Я не люблю, однако вынужден писать о любви очень хорошо. Вынужден быть одинок по своему образу, как говорят пошлые старики в рясах. Я непригоден к твоей любви, к тому же ее нет, как и нет Бога, как и нет правды и лжи, как и нет осквернения и самостоятельности. Она не существует – существуешь ты. И мне очень хочется, чтобы ты существовала как можно дольше, делаясь эталоном человечности и борьбы великого зла над добром.

Любовь может быть минутной или даже мгновенной, это может быть сон о поцелуе небритого мужчины, спящего рядом с тобой, украдкой глазеющего на то, как ты засыпаешь. Отпихивая его как пса, держа за морду, я говорю ласково и со страхом «уйди, дурак», веруя в то, что сон может быть прекрасным в любом его проявлении, и он никак не будет сочетаться с реальностью, лишь если ты не захочешь этого сам, пробудившись ото сна. Любовь – это упрек. Это реальность, которую зачастую считают нереальной.
Меня часто упрекают в странных и глупых вещах: в том, что я сплю без подушки и абсолютно голым, что люблю гулять под дождем без зонтика и смотреть на людей дикарем, вещая им, как они глупы, прячась от естественного, что люблю разжигать костры на крышах и плясать танцы аборигенов, слушать музыку громко и емко, пить вино из бутылки, целовать прекрасным девушкам глаза и их веки. Я все же неуправляем, как и стоило быть каждому разумному существу. Я ищу знания, я иду вперед, надеясь, что я эволюционирую. У меня нет души, о которой я так много говорю, и мне нечем любить, кажется. Однажды я шел по морскому порту, и человек хотел сделать какую-то фотографию с прохожими на фоне якоря, требуя за это какие-то деньги. Мужчина пожилого возраста возразил ему: вы хотите, чтобы я улыбался в камеру и делал вид? У меня даже нет зубов, как же мне улыбаться?
Так вот, у меня нет зубов, чтобы пережевывать это слово «любовь» раз за разом. Не стоит меня винить в этом, лишь подходи к моим запискам с иронией, цинизмом и, самое главное, критикой. Любовные письма изжили свое, море слишком соленое, а от вина болит голова, поцелуи поутру отвратительны, постельные игры зачастую потны и холодны, стихи свирепы, желудки лишь голодны. Не верь снам и не верь мне, я твой сон, и попробуй его забыть».

«письмо без адресата, больница номер 1 г.П.»

*

– Вы неисправимы.
– Доктор, а разве есть исправимые? И надо ли исправлять нас?
– Как знать, как знать. Только я знаю одно: вам нужна наша помощь.

В палате было тепло. Солнце еле-еле пробивалось сквозь оконные жалюзи. Пахло кашей и больничным спиртом, немытыми задницами и…цветами. Колорит. Непонятно было, то ли мне ежится и прятаться от этой кутерьмы под одеяло, то ли вставать и обнимать воздух вокруг себя. Я остался лежать неподвижно. Живот сильно болел, но голову дурманили лекарства, медленно и с презрением каким-то капля мне в вены, смотря на меня в пол-оборота, как на оборванца или гения, точно с ужасным любопытством. Врач смотрел в свои записи и хмыкал носом.
– Что пишут?
– Пишут, Алексей, что больны вы. Вот что пишут.
– Это и так, вроде бы, видно, разве нет? – я ехидно ткнул носом вниз к своему животу. Он только ссутулился и поправил очки на носу.
– Где мы, по-вашему, находимся, Алексей?
– Как где? В больнице! – прошипел я, пытаясь приподняться. На столе у себя я увидел какой-то конверт, остатки моего бумажника и записи, походившие на стихи: все в столбец.
– Да, но в какой больнице?
– Я не ведаю, а какие бывают?
– Алексей, вы находитесь в Городской Психиатрической больнице святого Николая…
Я проглотил язык.
Мои руки были скручены и привязаны, этого я не заметил ранее. Капельки препарата завораживающе действовали на меня, доктор стал даже симпатичен мне, а его очки походили на большие круги под глазами, совсем как у панды. Голова моя сильно зудела, и я взгрустнул, что не могу ее почесать.
– А что я здесь делаю, можно узнать?
– Конечно. Доктор покрутил карандаш в руках, укусил его кончик пару раз, выдохнул и, наконец, заговорил. – Вы помните, как уже были здесь раньше?
– Нет, – прошептал я.
– Вы помните, как вас лечили от продолжительной и тяжелой болезни в стенах этих палат?
– Я не помню, доктор.
– Вы помните, как мы хорошо к вам относились и всячески поощряли ваши заслуги? Разрешали вам писать ваши стихи и книги, и даже не отбирали у вас записи? Как вы путали далее своих персонажей с реальными людьми? Вы сами нам это рассказывали. Как жили в этой книге и не собирались возвращаться к нам? Помните, как мы разрешили вам даже встретиться со своим издателем? А что же вы? Вы сбежали! Сбежали от нас, и что в итоге получилось? Десятки человек арестованы за поджоги и разгром книжных магазинов. Некоторые ранены на площади. Другие, благо, кинули эти свои революционные затеи, побросали транспаранты и плюнули на ваше имя. Ну, тут вы сами помогли им сделать выбор, спасибо. Вы хотели стать знаменитым? Вы им стали, ох, поверьте! Ваша бывшая жена теперь мертва, и неизвестно, кого бы вы еще довели до… Эх. Только куда это все вас привело? Обратно, к нам, дорогой вы наш. Вы что-нибудь помните из того, что я вам говорю?
– Все, да не все.
Я обронил слезу на твердый, израненный свой живот. За окном более не шел снег, который я так люблю. Вот бы скоро лето, подумал я. Как тогда, в детстве, есть бы сейчас арбузы и черешню, плеваться косточками в ребят, белоголовых и святых, израненных и измученных судьбой. Смотреть в глаза Биче, жующему налитые кровью помидоры, и как он улыбается своими кривыми зубами, что все в красной плоти его мечтаний. Видеть бы Вадяру, еще не ушедшего вдаль на бобике, хлопающего меня по плечу, говоря «не ссы, все у нас еще будет». Видеть бы Север, дом, родные лица и голубые глаза. Маму, брата, отца. Кого-нибудь бы увидеть. Даже Женю, даже ему я сейчас был бы рад. Но вместо этого я вижу доктора, который почему-то очень зол на меня, а я не знаю, в чем я провинился перед ним. Слезы падают и бьются о скалы моих ран. Я быстро заживаю, как пес. Только голова совсем как у рыбы.
– Я помню Ее, – прошептал я.

Доктор глубоко вздыхает и что-то записывает в своей карточке, ставит мне еще одну капельницу. Подходит к моему столику, немного сомневаясь сначала, но все же берет все бумаги и ручку и направляется к двери.
Я устал, хочется спать и пить. В голове плавают летние, прекрасные воспоминания, сонные мухи моих век ниспадают к земле и норовят ослабить мое тело целиком, как от вина в воскресный полдень. Ох, сейчас бы вина.

– И что же вы теперь будете делать? – оборачиваясь у выхода, спрашивает меня мой прекрасный гуру в белом халате. Я уже пьян и еле могу выговаривать слова. Но мне все же удается, и, не открывая век, отвечаю ему:
– Доктор, я бы хотел написать книгу…