разговор с пустотой

"к тому, что нас не убило, сделав сильнее, мы можем испытывать благодарность, но никак не любовь."

"всматриваясь в бездну, рано или поздно, встретишь собственный взгляд."

буцы-то Цинидзен.


смех без причины - признак дурачины.

эту фразу мне, когда я был маленький, повторяли часто.

эта фраза означает, что если окружающие не понимают причины твоего смеха, то считают тебя дураком.

эта фраза, с моей точки зрения, значит, что в детстве мне запрещалось смеяться, если окружающие не понимают причины, по которой я смеюсь.


точно так же мне запрещалось плакать - ведь парни не плачут, независимо возраста и эмоционального состояния.
для закрепления в моей голове этого правила использовались дополнительные фразы: "плачь, плачь, побольше поплачешь - поменьше поссышь!" или "не ной!"

теперь, став взрослым дядей, я знаю, что шутка - это искусственный способ вызвать смех, а в естественных условиях человек смеётся, выражая переполняющую душу радость, независимо от повода.

я очень редко смеюсь, потому что мне искренне смешно, особенно при посторонних - по большей части, я придаю лицу соответствующее выражение и издаю подходящие случаю звуки тогда, когда окружающим кажется, что надо смеяться.

разумеется, я никогда не плачу в присутствии посторонних - я точно знаю, что более позорного унижения, вызывающего только глумление и насмешки окружающих, не бывает.

ещё я понял с возрастом, что плакать парням всё-таки можно, но только чуть-чуть и если никто не видит.

таким образом, чтобы избежать осуждения или насмешки, я предаюсь искренним эмоциям только за тщательно запертой дверью своей комнаты, в строгом одиночестве, следуя тем правилам, согласно которым меня воспитали.

***
само собой, у меня не было своей комнаты - ведь в семье всё общее, а была у меня только полка в шкафу, где я должен был складывать купленные для меня вещи.

каким-либо образом возражать, или вообще высказывать своё мнение, естественно, тоже запрещалось - называлось "отговариваться", и мне старательно внушалась мысль, что отговариваются только плохие, непослушные мальчики, а я непременно хотел быть послушным и хорошим.

разумеется, считалось по умолчанию, что сам я ничего хорошего сделать не могу, и, чтобы я не сотворил какого озорства, я должен был делать только то, что мне говорят.
а учитывая, что я беспрекословно обязан был слушаться любого взрослого (после совершеннолетия - любого старшего), в сочетании с тем, что "отговариваются" только плохие люди, к совершеннолетию я умел лишь соглашаться, подчиняться и извиняться.

эта сторона моего воспитания составила для меня колоссальную проблему, когда я стал гулять с ребятами после семнадцати лет - видя и слыша, как другие легко говорят, что думают, отказываются что-то сделать, если не хотят,  смеются или злятся, запросто выражая свои эмоции, я начал подозревать, что у других людей жизнь устроена как-то иначе, чем у меня.

почему я начал гулять с ребятами так поздно?

что ж, в детском саду, куда я ходил в раннем детстве и где были все мои первые друзья, не было логопеда, а я плохо выговаривал букву "р".
поэтому меня перевели в другой садик, где был логопед, но ребята были совсем незнакомые, и я, хотя и играл с ними, но уже ни с кем там не подружился.

именно во втором детском саду я впервые услышал о сексе - один мальчишка рассказал занятную историю про своего старшего брата и его подружку - до сих пор помню, как сильно меня шокировала эта история, шокировала в плохом смысле, показавшись чем-то ужасно неправильным, и это впечатление осталось со мной навсегда.

выпускной в детском саду меня тоже расстроил, ведь я уже знал, что моя родня отказалась скидываться на книжки, которые должны были подарить юным выпускникам, а вместо того, с бережной экономией, купили для меня книжку, которая требовалась для занятий в первом классе школы, куда я должен был поступить.

кажется, та книжка называлась "Родничок".

нечего и говорить, что мне это показалось очень огорчительным, и я расстроился, но возражать запрещалось, плакать запрещалось, а разрешалось только благодарить и принимать, что выдают - иначе расстроится уже родня (расстраивать или иным образом огорчать родню, разумеется, запрещалось - ну как же, чёрная неблагодарность... мы ради тебя... а ты... ну и так далее).

крики, слёзы и совсем рядом ремень, а побоев я боялся с раннего детства, когда разбил, играясь, какую-то вонючую вазочку - это меня мать побила ремнём в первый раз.

я навсегда запомнил это ощущение боли, ужаса, невозможности их избежать, уклониться или заслониться - экзекуция продолжалась, пока мать не считала, что урок усвоен.

второй раз меня побили, когда я, уже чуть постарше, поступил хотя и логично, но плохо - пришедшая к родне в гости какая-то дама угтстила меня конфеткой, извлечённой из сумки, а я с наивной детской логикой решил, что в сумке есть ещё конфеты, и залез туда без разрешения хозяйки.

это единственный раз за всю мою жизнь, когда я считаю, что наказание побоями было справедливым.

третий раз меня побили, когда я заигрался во дворе с ребятами и мать отправилась меня искать - на целых полчаса позже установленного для возвращения домой срока.

не знаю, как обстояли дела у других ребят, но я нарушил правило не расстраивать родню, оказался безответственным, хотел, чтоб меня похитили, и куча прочего бреда истеричных выпивающих баб, которым совсем легко силой справиться с маленьким ребёнком.

и, наконец, четвёртый и последний раз побоев - было мне десять лет, я что-то не так понял, подумал, что мне надо поехать в деревню, сел на автобус и поехал, а родня меня потеряла.

я снова огорчил родню, но, когда понял это, уже заранее зная, что будет, трясясь от ужаса и гнёта неизбежной безнадёжности, я попрятал все ремни.

а родня умела импровизировать - и последние в моей жизни побои я получил проводом от телевизора.

когда я говорю "побои", я имею в виду, не пару шлепков для острастки, а что бьющий бил со всего маху и до тех пор, пока рука не устанет.

я плакал, кричал, но пощады не имел.

а потом я должен был жить с этими людьми, слушаться их, во всём угождать и подчиняться.

говорят, будто парни подсознательно выбирают в жёны женщин, похожих на их матерей, и я в это верю.

подсознание не обманешь.

поэтому я никогда не женюсь, иначе снова окажусь в ситуации, когда разрешается только соглашаться, подчиняться и извиняться; когда у меня снова не будет не только своей комнаты, но и вообще ничего своего, вплоть до полки в шкафу, а только общее.

нет, такого больше никогда не повторится, я не стану никогда ни с кем делить свою чёртову комнату, никогда не буду ставить чужое мнение выше своего, ни за что не допущу, чтобы кто-нибудь с отвращением копался в моём барахле или с презрением комментировал мою жалкую жизнь.

что бы мне не говорила родня, какие бы мерзкие глумливые замечания в мой адрес не звучали (независимо от присутствия или отсутствия посторонних), я должен был считать их шутками (например, сожаления вслух о том, что меня не сдали в детский дом), посмеяться и забыть.

апогей чувства юмора моей родни наступил на мой тридцатый день рожденья, когда одна мелкая девчонка (совершенно посторонняя, мать которой родня подобрала на улице, и объявила своей приёмной дочкой - и даже пыталась обиняками подтолкнуть меня к женитьбе на ней) несколько часов играла с моим котом, а я забрал кота, отправив его на балкон, и сказал, что котик полчасика отдохнёт, а потом я его снова верну.

посторонняя девка ударилась в слёзы.

если б я в её возрасте заигрался с хозяйским котом, и хозянва бы его забрали, то меня бы, как минимум, сурово отчитали бы за то, что я плохо веду себя в гостях и позорю родню непослушанием.

но на мой тридцатый день рожденья родня, нахмурив брови, решила показать, чем её отношение к посторонним детям отличается от отношения с родным сыном, и когда мелкая девка ударилась в слёзы, родня глумливо заметила, что я, мол, получаю от этого удовольствие.

люди, которые запрешали мне возражать, смеяться, если они не понимают причины, плакать, били меня, чтобы подавить в зародыше всякую мысль о самостоятельности, возражении или сопротивлении, при всех гостях прямо сказали, что я получаю удовольствие, заставляя ребёнка плакать.

да уж чего там, говорили бы уж сразу, что я Чикатило и что меня в психушку надо.

и абсолютно все гости промолчали.

в гостях, конечно, были родственники - и хоть бы одна тварь возразила родне "ну что ты, в самом деле! да разве так можно говорить!"

нет - все промолчали, а значит, согласились с роднёй, что я скрытый садист-педофил.

именно в тот момент я понял - сейчас или никогда.

и я возразил, защищая себя, чуть ли не в первый раз в жизни.

я закричал, чтоб они уходили - я даже не матерился, ведь хорошим мальчикам запрещается материться.

я просто очень сильно закричал "уходите! сейчас же вон!", а они, представляете, сперва ушам своим не поверили, будто заговорило бессловесное животное, а потом попытались мне внушить, что я веду себя очень плохо, и что это была шутка.

сказать, что тридцатилетний дядя с полуседой башкой получает удовольствие, заставляя ребёнка плакать - это, конечно, изумительное чувство юмора.

в любом случае, теперь у них есть полная возможность шутить, сколько влезет, только не надо мной.

больше я не общаюсь со своей роднёй, несмотря на старости, болезни, сентиментальность и соблюдение официальных формальностей.

только к бабушке на похороны ездил - старушка хоть и заставляла меня делить с ней обувь, пока у нас был один размер, и бранилась из-за хлеба, который съели мои одноклассники, забежавшие в гости (после этого я никогда не приглашал к себе друзей), но всё-таки однажды меня защитила, не разрешив побить, а вместо того вытолкнув родню из комнаты, в которой я с ней (бабушкой) жил.

после тридцати я занялся своей жизнью: у меня есть моя комната, я умею смеяться, возражать, поступать так, как сам считаю нужным, покупать ту одежду и еду, какую хочу, а не самую дешёвую, и, конечно, никогда не иметь ни с кем никаких отношений.

я отлично знаю, что такое отношения - меня семья научила.

больше никогда никаких отношений, не раздеваться перед посторонними, расслабляться, отдыхать и спать всегда в одиночестве - вот почему моя жизнь спокойная и приятная.

я теперь всегда прихожу к себе домой как в тихую спокойную гавань, где можно укрыться от агрессивной среды внешнего социума, где всё устроено так, как нравится мне самому - я не тащусь нога за ногу, как из школы с оценкой ниже четвёрки, представляя, будто иду на каторгу или эшафот, где на меня будут орать, браниться, упрекать, объяснять, какой я тупой и никчёмный, а, возможно, и бить.

моя жизнь останется такой, какая меня устраивает, до самой моей смерти.