Александра Васильевна

Люди, их счастье, и рок, и беда
Ходят под ручку друг с другом всегда.
И если судьба выбирает тебя,
Сквозь тернии к свету неси ты себя...

I
Когда я вспоминаю все, что мне известно об этой женщине, начинает казаться, что ничего этого не было. Не могло быть... Тогда что же это? Опять мои фантазии или очередная страшная сказка?
К сожалению, быль...

Все это — жизнь одной женщины. С подобных судеб обычно пишут грустные романы. Я не претендую на это, однако не рассказать то, что мне известно, не могу.
Александра Васильевна (так зовут мою героиню) родилась в конце XIX века и до своего столетия не дожила совсем немного. Встречаясь с ней, слушая ее рассказы, трудно было поверить, что так много может случиться с одним человеком и что женщина способна пережить такие трудности. Как тут не поверить, что Бог не посылает испытаний больших, чем способен вынести человек?!
Мы долгое время жили с ней в одном городе, нередко встречались, и я невольно стала свидетелем того, как мужественно она шла по жизни.
Было все. Трудное крестьянское детство, взлет, полет, и падение. Новый подъем, горечь потерь и одинокая старость. И еще более одинокий уход в мир иной — смерть среди чужих, таких же одиноких, людей...
Когда-то Александра Васильевна пыталась записывать самое значимое из того, что ей пришлось пережить, но, наученная горьким опытом, недолгое время хранила свои записи. В конце жизни уничтожила даже фотографии. Впрочем, ей не было нужды доверять события бумаге. Прожив более 90 лет, она не только не утратила ясность ума, но, похоже, ничего, что происходило на протяжении жизни, не стерлось в ее памяти...

Жизнь человека не бесконечна, время неумолимо отодвигает все дальше и дальше память об Александре Васильевне. Пока не поздно, необходимо восстановить хотя бы ту малость, что когда-то слышала от нее и еще не забыла...
Начну издалека, поскольку, может быть, именно в этом «далёко» скрыт немалый смысл. В том, что я хочу сказать, нет ничего нового, и, надеюсь, со мной можно согласиться: все лучшее и неординарное нужно пестовать долго и терпеливо. Природа время от времени дарит миру гениев и одаренных людей. Это — самородки. Я же говорю о другом: о долготрудной работе, в результате которой миру явлены были люди высокой культуры, обширных знаний, с врожденным чувством собственного достоинства, такта и меры. Все, что прививается и совершенствуется из поколения в поколение, дает представление о качестве общества в целом и каждом из его слоев в частности. Ни в коей мере не хочу никого унизить, когда пытаюсь размышлять, скажем, о дворянстве. Долголетнее стремление всех уравнять породило неразбериху, размыло наработанное веками. И вот результат. Работницы, получив высшее образование, начитавшись романов, переняв чуждые им манеры, возомнили себя светскими дамами и от этого выглядят невероятно смешно. Ни высшее образование, ни меха, ни шелка не скроют сути и не возвысят ни в собственных глазах, ни в глазах окружающих.
Есть простой секрет, о котором мало кто задумывается — невозможно всю жизнь играть роль, пусть даже самую замечательную. Срыв неизбежен, сущность не потерпит жизни за кулисами и покажет свое лицо!
Все больше вокруг фальшивых прелестниц, подметающих подолами роскошных шуб вестибюли метро и площадки трамваев. Конечно и они могут преуспеть в делах, хотя чаще исполняют роль дорогой игрушки. Но как им обрести чувство собственного достоинства и сдержанности, гармонии и любви? Просвечивает сквозь наносной лоск кичливость и сознание великой своей значимости. Нет, не спутать истинную женщину с этими богатыми и яркими особами, не разрушить между ними грань.
Но, где же тонкие лодыжки, узкие запястья, шеи лебединые дворян?! Где те навыки, которые прививались не одно поколение, когда женщина могла и хозяйство вести и беседу поддержать, и оружием владела не хуже мужчин... Детей воспитывала и раненым в госпиталях помогала. А в годы испытаний и унижений не падала духом, не теряла честь.
Жаль, за прошедшие десятилетия те, кому подобало нести драгоценный дар, утратили то, что обязаны были хранить и приумножать. Потеряна целостность личности, души мельчают, становятся нищими. И все-таки время от времени корни духовности, воспитания и культуры прорастают невзирая на невзгоды и трудности жизни.

Так случилось и с Александрой Васильевной. Бабушка ее была крепостной. В те далекие времена случалось порой, что перед замужеством право первой ночи принадлежало барину. Так смешалась кровь крестьянки и графа, в результате чего родилась девочка, мало похожая на крестьянских детей. Прошло время, и уже ее дочь Паша воспитывалась в доме хозяина — своих бабушки и дедушки. Бабушка-хозяйка уделяла ей много внимания, и девочка отвечала ей старанием и усердием. Росла умным, старательным ребенком, все спорилось в ее руках. Когда она выросла и обзавелась собственным домом, все в округе приходили любоваться на крепкое образцовое хозяйство и на те диковинные растения, что она выращивала. Прасковья Григорьевна Корнилова удивляла всех своей расторопностью и умением. Она самостоятельно вырастила семерых детей.
Поднимала и вела свое хозяйство на стыке веков. Семья жила под Загорском, в деревне Торгашине. Старшей из подраставших дочерей была Шурочка, в будущем Александра Васильевна. С детства такая же расторопная и смышленая, как мать. В 12 лет ее отвезли в Москву и отдали в одну из московских семей помогать по дому и следить за маленьким ребенком.
Слава Богу, талантам пропасть не дано. Так случилось и с Шурочкой. Близкой приятельницей хозяйки была известная в те времена госпожа Лама-нова, владевшая швейной мастерской при дворе царя. Вот она-то и уговорила хозяйку отдать ей в обучение маленькую девочку. Так Шура стала «девочкой на булавках». Самое простое, с чего началось обучение, подавать булавки при примерке платья.
Учеба была ежедневной, строгой и разнообразной. Вернее сказать, не учеба, а воспитание: девочек обучали не только швейному делу, но и этикету, умению одеваться, достойно держать себя с клиентами, чтению и письму.
Шурочка была замечательной ученицей: успешно осваивала науки швеи и закройщицы, белошвейки и вышивальщицы. Вскоре она пристрастилась к моделированию и с годами в совершенстве освоила это искусство.
В будущем она никогда не работала по выкройкам и даже не пыталась их строить. Просто внимательно выслушивала просьбу заказчицы, потом брала ткань и начинала создавать будущую модель, прикладывая ее к фигуре и тут же подрезая где нужно ножницами и где нужно закладывая булавками складки и выточки. Поскольку модели создавались наколкой, они были индивидуальны и неповторимы.
У Ламановой девочки не только учились, но много и кропотливо работали. Клиентами мастерской были знатные дамы. Шурочка внимательно наблюдала за ними и запоминала все лучшее, что ей удавалось увидеть и услышать. Со временем она стала грамотным мастером по пошиву дамской одежды — от нижнего белья до шуб. Возмужав преобразилась в красивую, уверенную девушку Александру.
Черноволосая, светлолицая, с карими дразнящими, игривыми глазами и пухлыми алыми губами, она обращала на себя внимание. Ее точеная фигурка никого не оставляла равнодушным. При полутораметровом росте, пышном бюсте и тонкой талии она походила на очаровательную куклу. Маленькие ножки, изящные ручки и чуть надменно поднятая головка завершали этот привлекательный образ.
Госпожа Ламанова уделяла талантливой девушке много заслуженного внимания. Было решено, что по окончании учебы она выдаст ее замуж и в качестве приданого подарит маленькую мастерскую...

В 1917 году Шура получила великолепный диплом с царским гербом и печатями. Появились и первые клиенты. Но время неумолимо приближало Россию к революции. Смутное, беспокойное время никого не оставляло в покое. Мастерская Ламановой закрылась, хозяйка собралась в Париж и предложила Шурочке поехать с ней во Францию... Но у Шуры были другие планы. Прежде всего, под ее опекой к тому времени находились две младшие сестры Анастасия и Татьяна, которые к тому времени уже жили в Москве. Была и еще одна важная причина остаться в России: Шурочка была влюблена.

Ламанова уехала. Собственную мастерскую открыть не удалось. Пришлось искать другую работу. В конце концов, Шурочка устроилась буфетчицей в ресторан «Ампир», что находился на Петровке в доме с колоннами напротив Столешникова переулка.
Трудное было время. Александра Васильевна рассказывала, что ресторан был всегда переполнен. Одни клиенты сменялись другими. Денег к вечеру в кассах скапливалось сверх меры, а сдавали их в банк только раз в неделю.
Первая любовь Шурочки — Александр был студентом и работал инкассатором в ресторане. Выручку хранил у себя в портфеле. К концу недели собиралась большая сумма денег. Случилось так, что приятели, узнав об этом, решили поживиться и так его напоили, что к утру Александр не в силах был вспомнить, с кем пил, чем занимался и, главное, где деньги. Портфель был пуст...
Он все рассказал Шурочке. Но чем она могла помочь ему? В то роковое утро он долго и грустно прощался с ней... К вечеру прошел слух, что Александр застрелился... Замечательный, милый юноша. Нежная и быстро погибшая любовь...
Казалось, такое начало взрослой жизни не сулит ничего хорошего. Благо, так только казалось... Впрочем, если заглянуть в конец ее жизни, может, это и было предзнаменованием?

Прошло время, и, возвращаясь однажды вечером с работы, Александра познакомилась с молодым красноармейцем Иваном. Он проводил ее до дома. Они договорились о следующем свидании. Так родилась новая любовь.
Александре было двадцать лет — вся жизнь впереди! Вскоре она уже готовилась к решительному шагу: шила себе свадебное платье и методично уговаривала жениха обвенчаться в церкви. Это его-то — красного командира, соратника Тухачевского! И уговорила. Он так боготворил ее, что не мог отказать, хотя для этого пришлось на время закрыть глаза на свои убеждения.
Александра Васильевна рассказывала, как нелегко приходилось их молодой семье в первые годы. Помню ее смешной и грустный рассказ о том, как они с мужем несколько дней думали, куда бы спрятать «царский» диплом, пока им не пришла в голову идея сделать в комнате небольшой ремонт. Так и поступили — обновили обои и заклеили под ними диплом. Можно сказать, красиво похоронили его и вместе с ним прежнюю жизнь и радужные надежды Шурочки.

Постепенно жизнь налаживалась. Иван Матвеевич Фадеев, коммунист с первой половины 1917 года, вскоре стал председателем парткома завода «АМО».
Шурочка не уставала заниматься его воспитанием, совершенствовала его манеры и облик. Благодаря ее стараниям он постепенно избавился от жаргонных словечек, стал правильно и красиво говорить. В конце концов старания Шурочки принесли ему успех. Через несколько лет Ивана Матвеевича Фадеева в Москве знали многие, он стал заместителем секретаря Обкома партии Москвы товарища Угланова.
Жизнь протекала благополучно, хотя требовала полной отдачи сил. Летом уезжали к морю или жили на казенной даче, где их соседом был верный друг Ивана Матвеевича со времен гражданской войны — командарм Тухачевский.
На семейных фотографиях далеких предвоенных лет красовалась милая дама Александра Васильевна в окружении мужа и близких друзей.
Любила она длинные светлые одежды, зонтики и перчатки. Вот она с дамским велосипедом, а вот в гамаке на поляне возле дома; вот все весело играют в волейбол, а вот пикник у реки. Солнце, радость, безмятежность....
Жизнь свою Шурочка самозабвенно и с радостью дарила мужу и детям: воспитывала их и лелеяла. Жена и мать — к тому времени в семье уже было два сына, она не работала, посвящала себя семье.
Александра Васильевна с успехом управляла своим маленьким семейным государством. Три разных человека, но к каждому из них она находила пути и умело вела их по жизни. Любовь в этой семье была взаимной и безграничной. Казалось, ничто не предвещало несчастья. Но на пороге маячил жестокий 1937-й. Беда не заставила себя ждать. Это была следующая ступень в ее жизни. Она всю жизнь шла по ступеням... Спускалась или поднималась?

П
В один из августовских дней, когда Александра Васильевна с сыновьями отдыхала в Торгашине у мамы, неожиданно со страшным известием приехал из Москвы брат. Арестовали Ивана Матвеевича! Она не поверила в то, что это могло случиться с ее мужем. Тут же собралась и, оставив детей на попечение матери, поехала в Москву доказывать неправомочность такого поступка.
Ей с детства всегда приходилось отстаивать свои права, и она не привыкла отступать. Вот и теперь самоуверенно решила, что, если правда на ее стороне, она сможет ее доказать.
У Фадеевых было много влиятельных друзей, и во многие кабинеты они были вхожи. Я не знаю подробностей, но помню, Александра Васильевна рассказывала, что добилась беседы с Крупской. Но все было бесполезно...
 
После одного из первых процессов стало известно, что Ивану Матвеевичу дали 10 лет без права переписки... В декабре пришли за Александрой Васильевной...
Как же эта женщина должна была любить своих детей, чтобы, собрав все свое самообладание, сыграть перед ними еще одну свою роль! Спокойно собрала чемоданчик с вещами для младшего сына Саши. Мальчику тогда было 12 лет, и она уже знала, его ждал детдом. Строго сказала ему, что этот чемоданчик всегда должен быть при нем.
Оделась, попудрила лицо, накрасила губы, так, как она всегда это делала, собираясь в гости, наивно решив, что это успокоит сыновей. Попрощалась с детьми и матерью, которая гостила у них. И ушла...
Ушла из дома на долгие 20 лет... По статье мужа, как член семьи изменника Родины, она получила 10 лет лагерей и еще 10 лет проживала на поселении без права выезда. Началась другая жизнь, по сравнению с которой вся предыдущая казалась дивной сказкой, а может быть, утренним радостным сном...

III
Жить предстояло в Казахстане, в степи под Акмоленском. И это тоже была жизнь.
Женщинам не повезло — они прибыли в лагерь в разгар зимы. Основной работой был сбор стеблей кукурузы для топки печей. В степь уходили группами по двадцать человек. Возвращалось 12–14 женщин, остальные замерзали и оставались навечно в холодной, чужой степи...
Стоит сказать, что собрались в лагере женщины, мало приспособленные для суровых условий жизни. Были среди них жены профессоров и архитекторов, дипломатов, военных и партийных работников. Встречались знакомые Александры Васильевны по прежней жизни. Все говорили только о детях и мужьях. И горе переполняло стены бараков...
Через некоторое время в лагере стали организовывать швейный цех. Налаживать производство поручили Фадеевой.
Это была следующая ступень жизни Александры Васильевны. Первое, что она сделала, отобрала в свою бригаду тех, кому сложнее всего было справляться с физической работой. Это был риск. Многие из них в прежние времена жили с прислугой, некоторые не знали даже, как держать в руках швейную иглу. Однако работа в бараке для них была единственной возможностью выжить.
Александра Васильевна терпеливо обучала швейному делу своих неумелых подруг. Нередко случалось так, что непутевые швеи путали раскроенные детали и пришивали к рубашке два правых или два левых рукава. Не стоит говорить о том, что мало кто из них справлялся с дневной нормой. Все, что они не успевали сделать за день, Александра Васильевна заканчивала ночью, а в оставшееся до утра время она соединяла крохотные обрезки и из полученных кусочков шила себе и женщинам необходимое нижнее белье, тапочки, а если удавалось, то и что-то похожее на блузки. Она почти не спала... Случалось, днем засыпала на ходу и падала под стол, на котором кроила. И тогда все, как могли, оберегали ее короткий сон, пока не появлялся надзиратель.
Постепенно новая жизнь наладилась, женщины приобрели необходимый навык. Жить стало легче. Слух о мастерице распространился среди обслуживающего персонала лагеря. Ее стали часто увозить на день в семьи сотрудников лагеря, где она обшивала членов их семей, а ночевать возвращали в барак. Благодаря ей у многих появились обновки: кофточки и сарафаны, платья и пальто.
Случилось так, что и для Александры Васильевны наконец, забрезжил лучик надежды и радости. Много дней подряд она работала в доме заместителя начальника лагеря. И если в других семьях на нее смотрели как на жену врага народа, то здесь она нашла сочувствие и понимание у хозяйки дома.
Женщины подружились. И поскольку Александра Васильевна не переставала страдать от неизвестности и беспокойства за своих сыновей, Мария Петровна — так звали хозяйку — предложила написать в Москву одной из сестер Александры Васильевны. Услышав это, Александра Васильевна обмерла от нахлынувших на нее чувств. Она знала, что это грозит немалыми бедами. Но Мария Петровна предложила, как им обеим показалось, замечательный план. Она решила написать письмо от своего имени той из сестер Александры Васильевны, у которой не было детей.

«Милая Таня, здравствуй!
Давно я тебе не писала, поэтому не знаю, как твои дела. Как ты живешь, как здоровье, работаешь ли? Как дела у твоих сыновей Володи и Саши? Как их успехи в школе? У меня все хорошо. Я не работаю, занимаюсь детьми и домом. Пиши мне, дорогая, я буду ждать.
Твоя Мария»

Прошло время, и в один прекрасный день Мария Петровна получила ответ — письмо и фотографию ребят. Я не берусь передать, какая радость осветила ее дом! Женщины читали и перечитывали письмо. Александра Васильевна не могла наглядеться на своих подросших сыновей. Похоже, все у них уладилось. С фотографии на нее смотрели Володя и Саша. За ними видна была новогодняя елка.
Письмо сожгли в тот же день. А вот фотографию с милыми лицами своих сыновей счастливая мать не смогла уничтожить. Она спрятала ее на груди и принесла в барак. Счастье притупило ее бдительность.
На следующий день Александра Васильевна снова работала у Марии Петровны и не знала, что в это время в бараке, на ее нарах был обыск. До конца своих дней она так и не узнала, кто подсмотрел за ее счастьем и донес о фотографии...
Вечером, когда она вернулась в барак, ее встретило тяжелое молчание женщин и беспорядок на нарах. Начались допросы, где ее спрашивали об одном и том же: кто ей передал фотографию? Она говорила, что привезла ее с собой. Наивная ложь: их столько раз обыскивали и проверяли, что подобное было невозможно. Однако ничего другого она не сказала.
На следующий день ее оставили работать в цехе и больше никогда не возили в дом заместителя начальника лагеря. Да и самого его она с того счастливого и злополучного дня больше ни разу не видела.
Через месяц она неожиданно услышала, как один из надзирателей говорил другому, что зама перевели в другой лагерь и понизили до охранника.
Память о Марии Петровне, о горьком счастье, которое она подарила. Александра Васильевна пронесла через всю жизнь и всякий раз, бывая в церкви, она ставила свечу о здравии этой семьи, не допуская даже мысли, что кого-то из них может не быть в живых.

Все эти трудные годы она не теряла надежды, что муж и дети живы. Только этим и жила. Но шла война... Уже многие из ее подруг по несчастью получили известия о гибели близких на фронте. И вот однажды в комендатуру вызвали Александру Васильевну и сообщили сразу два страшных известия. Зачитали Указ о расстреле мужа и похоронку на младшего, любимого и дорогого сына Сашу, погибшего в первых боях защищая Сталинград. Александра Васильевна говорила, что она мужественно выслушала оба этих известия.
Выдержки ей хватило до порога комендатуры. Больше она ничего не помнила. Очнулась в больнице и долго не могла понять что с ней случилось.
В нервно-психиатрическом отделении она провела три месяца, а потом вернулась в свой барак. Здесь ей рассказали, что когда она вышла из комендатуры, то долго бежала по двору, ловила руками кого-то, упорно от нее ускользающего, и все кричала:
— Ваня, Саша подождите меня! Возьмите меня с собой!
Из больницы она вернулась с головой, белой как снег...
Спасала работа. Время шло. Приближался конец войны. Женщины шили для фронта белье, телогрейки, рукавицы.
Однако всему когда-то приходит конец. Последние годы до амнистии Александра Васильевна провела в ссылке в Акмоленске. Выезжать ей, до конца срока не разрешили, но теперь она жила не в бараке, а при театре, где заведовала костюмерной и шила, как она всегда говорила, «туалеты» для сцены.
Рассказывала она мне, как однажды сшила прекрасный наряд для певицы. Это было что-то необыкновенное: длинное, затянутое в талии и расклешенное книзу платье, с высокими, почти до локтя, манжетами на мелких, вручную сделанных пуговичках с воздушными петельками. Завершал туалет шлейф, который можно было закрепить на среднем пальце руки специальной петлей.
Певица давно закончила свое выступление, а зал не утихал от аплодисментов, пока наконец кто-то не вызвал на сцену портниху. Нет, не портниху — мастера-модельера. Публика встретила Александру Васильевну шквалом аплодисментов. И не ясно было, чей же успех получил высшую оценку...
Конечно, со своими золотыми руками она не знала передышки от заказов. Страна оживала. Люди стремились быть счастливыми. Хотелось красоты. И Александра Васильевна никому не отказывала, мудро рассудив, что людям от ее работы радость и польза, ей же заботы и труд помогали меньше думать о своем горе. Да и не могла она жить без любимого дела.
Наконец наладилась переписка со старшим сыном Владимиром, обещавшим приехать за матерью, но его все не было и не было. Александра Васильевна решила отправиться в дорогу домой сама.
Первым огорчением в Москве стала для нее весть о том, что сын уехал в Акмолинск. В то время путь в этот дальний край был долгим и трудным.
Владимир, приехав в Акмоленск и узнав, что мать отправилась в Москву, послал ей телеграмму с просьбой помочь вернуться, так как в поезде, пока он спал, у него вместе с чемоданом украли деньги.
А, собственно, откуда они у нее? Людям в ее положении не положено было иметь ничего кроме справки об освобождении. И никто не знал, что все ночи напролет она занималась частным шитьем и благодарные клиенты платили ей.
Вывезти деньги с закрытой зоны помог незнакомый мужчина, «вольный», как говорила Александра Васильевна, которому она доверила все, что сумела заработать.
Они ехали в Москву в разное время, но деньги свои Александра Васильевна получила в целости и сохранности.

IV
Сколько раз за вынужденные годы разлуки с Москвой в мечтах она бродила по любимым улицам, почти физически ощущая запах родного дома, скрип половиц и слыша голоса дорогих своих сыновей и мужа! Но рок, однажды выбрав себе жертву, не отпускает ее никогда...
Тогда, в далеком 1937-м она лишилась всего...
Семья партийного работника Ивана Матвеевича Фадеева, хоть и имевшего таких друзей, как Тухачевский и Угланов, вела в меру благополучный, но скромный образ жизни. На Мясницкой, в доме для партийных работников, семья занимала две комнаты в большой коммунальной квартире. Когда арестовали Александру Васильевну, эти комнаты опечатали, детей с бабушкой выставили на лестницу, где они и провели ночь на Сашином чемоданчике.
Утром пришел управдом, человек, хорошо знавший семью Фадеевых и, конечно, осведомленный о том, что произошло накануне вечером. У него хватило мужества помочь бедным детям. В этот раз удача улыбнулась Фадеевым.
В ноябре того страшного года старшему сыну Володе исполнилось 16 лет и он получил паспорт. К счастью, документ был в кармане куртки и этого оказалось достаточно, чтобы перевести комнаты на него.
Так сын стал ответственным квартиросъемщиком. Все оформление не заняло и часа. Но выяснилась одна нерадостная деталь: комнаты приглянулись одному из тех, кто приходил забирать мать. В итоге проходную оставили Фадеевым, а дальнюю тут же оформили на сотрудника НКВД. Какое сложное и удивительно простое время!
Через несколько лет, когда этот дом забирало военное ведомство, жильцов переселили на Новослободскую улицу. Фадеевы получили две маленькие комнатки. В квартире рядом поселился тот самый человек, который арестовывал Александру Васильевну и позже занял вторую их комнату на Мясницкой.
Когда Александра Васильевна наконец вернулась из ссылки, она иногда встречала сына этого человека. Юноша всякий раз просил у нее прощения за отца, за все то, что случилось...
Стоит еще раз вернуться в тот трагический год, чтобы задуматься о том, что мы ничего не в силах сделать по своему усмотрению, поскольку у каждого из нас — своя судьба, свой жизненный путь, начертанный свыше...
Вот так и с Шурочкой. Видно, не зря она так усердно занималась в свое время младшими своими сестрами и братом. При ее содействии все они получили в Москве работу, а со временем наладили и семейную жизнь.
После того как арестовали ее и мужа, заботу о племянниках взяли на себя именно сестры и брат. Старшего устроили работать на ЗИЛ, над младшим оформила опекунство одна из сестер и тем самым спасла его от детского дома, где он прожил всего полгода.
Потом началась война. Младшего сына Сашу на фронт не брали, но в 42-м он добился своего, исправив в документах год рождения с 1925-го на 1924-й. Он пошел искупать вину отца... Милый мальчик, какую вину?!
Саша участвовал всего в трех боях. С фронта написал тетке письмо, в котором сообщал, что сражается под Сталинградом. «Завтра снова бой, и, если выживу, напишу вам о нем».
Это письмо было последним. К новому году пришла похоронка на Фадеева Александра Ивановича, геройски погибшего в бою за Родину...
Владимир воевал, был снайпером. В конце войны получил серьезное ранение. После госпиталя продолжал служить до конца войны,в конвое барж. В память о войне имел награды и ранения. И не знаю, что было ему дороже — медали в коробочках или осколки в ноге и не заживающие раны в душе от потери боевых товарищей...
Его рассказы о войне были нечастыми и сдержанными. Казалось, он чутко охраняет память о военных годах от любопытства посторонних и близких. И только с годами раскрылась его душа. Наверно, когда солдаты стареют, они перестают геройствовать и храбриться, становятся ранимыми и чаще возвращаются памятью в свое боевое прошлое. Перед их внутренним взором постоянно стоят ушедшие друзья, разрушенные дома и горящие танки. В праздники, особенно в День Победы, они снимают запоры с памяти и сердец, спеша рассказать близким о том страшном, но и прекрасном времени, когда они были молоды и жизнь испытывала их поколение на прочность и преданность, на смелость и удачу... Случается, они плачут, но уже не стесняются слез и чувств своих. И это никого не унижает, но помогает нам услышать их и через них попытаться увидеть то, от чего нас уберегла судьба.
Помню, несколько лет назад, когда уже не было в живых старшего сына Александры Васильевны, Владимира Ивановича, в День Победы собрались за столом его родные и семья соседа, его ровесника, который тоже прошел войну. Был среди них и почетный гость — американец, ветеран войны во Вьетнаме.
За одним столом ветераны двух войн и их родные пили за нашу Победу, за павших в боях и ушедших от ран после войны товарищей.
Ветераны разных войн, разные по национальности люди вспоминали пережитое, своих боевых друзей. И не важно, что у них была большая разница в возрасте, разные судьбы. Оба вспоминали войну, оба плакали...

V
А что же Александра Васильевна? Москва не приняла ее, несколько лет пришлось жить вдали от Москвы, в маленьком городке Кимры, где она преподавала в кружке кройки и шитья при Доме офицеров, стремясь привить своим ученицам не только навыки шитья, но и хорошие манеры, помочь найти себя в жизни.
Талантливый модельер и прекрасная портниха, она имела массу заказов. Кружок был официальной ее работой, а все остальное — для души и для заработка. Работой она заполняла пустоту вокруг себя.
Бывая в Москве наездами, она восстановила старые связи. Заказчицы еще с тех, давно минувших беззаботных лет, помнили ее и рады были ее возвращению. Александра Васильевна приезжала чтобы повидаться с семьей сына и со своими старинными подругами, но не могла оставаться здесь больше суток. Однажды она рискнула переночевать в семье сына, но мир не без «добрых» людей. Кто-то тут же сообщил об этом в милицию, и пришлось сыну провожать мать на вокзал в четыре утра.
Однако все проходит... Стихает боль потерь, обид и несправедливостей. И не стоит повторять, что жизнь прекрасна. Прекрасна уже тем, что все проходит, кроме наших надежд...
Вот и у Александры Васильевны притупилась боль почти нереальной, похожей на страшную сказку жизни в степях Казахстана. Теперь не так уж далеко была Москва. Там жили сын со своей семьей, мама, сестры и брат. У всех давно были свои семьи. Так что родня у одинокой последние годы женщины была большая. Но любимый город все еще оставался недосягаемым.
Как часто многим из нас не хватает мудрости и терпения. Все еще будет —и радость от сознания, что надежды твои сбылись, и горечь разочарований. Так случилось и с ней. Знаменитый съезд партии, благие дела и намерения правительства, апрельская оттепель, а за нею — долгожданная свобода...
1956 год принес реабилитацию «врагам народа». Все. Победа. Ты оправдан. Ты полноправный житель своей страны. Нет больше преград и ограничений. Можно ехать в Москву к сыну...
Радость согрела душу и угасла. Потом потянулись обычные проблемы оформления документов и справок, получения компенсации того, что и компенсировать невозможно. Но Бог с ней, компенсацией. Жизнь продолжается...
Правда при получении документов о реабилитации случилось невероятное. Всреча с начальством превратилась в очередное испытание, поскольку этим начальством оказался все тот же сотрудник органов безопасности, который проводил арест Александры Васильевны в далеком 1937... Переступив порог кабинета и увидев его от неожиданности она потеряла сознание. Месяц пришлось провести в больнице.
Отношения с семьей сына не сложились сразу. Плохую службу сослужил Александре Васильевне ее характер. Властный, энергичный человек, каким ее сделала жизнь, она не смогла наладить отношения с женой сына. За ее плечами были опыт и мудрость, потребность руководить и нести ответственность. Но это оказалось ненужным...
Чтобы понять и принять опыт старших, применить его, мало одного желания. А ведь и оно возникает далеко не у каждого в подобной ситуации. Нужно много потрудиться душой, попытаться заставить себя понять ближнего и сделать шаг ему навстречу...
Жаль, что мало кто удосужит себя этим. И обижаться на кого бы то ни было не стоит: кто же виноват, что нам выпал нелегкий жребий жить в век, когда камни разбрасывают и нужно еще дождаться того времени, того века, когда люди почувствуют потребность собирать их.
Печально, что символом нашего времени становится приставка «раз»: разрушение, разделение, развод... Грустно сознавать, что разрушено самое большое, что было создано, — великий Советский Союз. Нет уже огромной и могучей державы, распалась она на множество маленьких клочков, как когда-то уже было на Руси...
Так стоит ли говорить о семьях, населявших эту страну? Уже давно не существует традиционного для России понятия большой семьи, где мирно уживались и поддерживали друг друга люди нескольких поколений. Где старшие передавали, как эстафетную палочку, лучшее, что было или рождалось на протяжении их жизни, младшим. Где дети не могли не уважать стариков, потому что именно они растили и любили внуков.
1917-й перевернул всю жизнь, настало время распада. Стремительно и необратимо менялась вся жизнь, рвались родственные связи, дробились семьи и никто не задумывался о финале, когда большая часть людей к старости окажется лицом к лицу с одиночеством. Беспомощные старики вынуждены грустить в лучшем случае в обществе телевизора и телефона, терпеливо и с надеждой ожидая от вечера к вечеру звонка собственных детей и внуков. Страшно наблюдать, как растут неуважение и неприязнь к старикам. А те в свою очередь копят обиды на молодых. И обиды эти, достигнув предела, перерождаются в ненависть. Вот вам и разлад, разрыв, распад...
Так случилось и с Александрой Васильевной. Самым дорогим в ее жизни всегда оставались дети и муж. Муж пал жертвой своих же светлых идеалов. Младший сын погиб за Родину, воспитанный на этих светлых идеалах... Старший — стал одним из тех, кому предстояло жить в период, когда уже в полной мере рвутся связи, объединяющие людей.
Вскоре после возвращения в Москву сама собой рухнула надежда жить единой семьей с сыном. Опять она осталась одна. Только старенькая мама ждала ее тихо, терпеливо и преданно. Пока была жива Прасковья Григорьевна, мать и дочь пошли по жизни вдвоем. Потом Александра Васильевна осталась одна. А из сердца ее и из памяти по-прежнему не уходил любимый муж, так и не позволив ей создать другую семью...
Деятельная ее натура требовала выхода энергии. Пустоту заполняли клиентки, музеи, церковные службы. Только в храме она не могла справиться с собой. Здесь она давала волю своим слезам и чувствам. Часто можно было встретить седовласую, элегантную даму в храме Пимена Великого, что недалеко от станции метро «Новослободская». Неважно, сколько людей было на службе — много или мало, Александра Васильевна всегда выделялась из общей массы слегка элегантным и чуть-чуть несовременным, но таким притягательным образом. Она слушала церковный хор, и по красивому лицу медленно сползали слезинки.
Эта женщина продолжала мужественно идти по жизни в объятьях своего одиночества. Бывала в гостях у сына. Летом с внуком Сашей уезжала к морю. Туда, где когда-то, в другой своей — радостной и благополучной жизни, отдыхала с мужем Иваном Матвеевичем и сыновьями Володей и Сашей.
Казалось, она пытается наверстать упущенное за годы ссылки. Кавказ, Крым, Подмосковье — посетила все, что хотела. На это ушло много лет, пока не подступила неумолимая старость со своими болезнями и немощами. Но Александра Васильевна все еще продолжала противостоять неумолимому року. Это противостояние продолжалось долго, пока медики не вынесли свой суровый и справедливый приговор: жить одной больше нельзя.
В ней все еще теплилась надежда, что сын не оставит ее, беспомощную, старую мать. Порой наши надежды похожи на блуждающие на болотах огоньки. Они манят нас за собой, будто поддерживая, а мы, наивные, доверяемся им и этим живем, сами себя обманывая, но это помогает нам жить. Убивает же нас реальность...
И вот наступает момент, когда больше нет смысла обманываться, пора набраться мужества и честно взглянуть правде в глаза... Как тогда, перед арестом, сжав волю в кулак, Александра Васильевна шагнула на последнюю ступеньку своей жизни и решила переехать в интернат для престарелых, честно признавшись себе, что нет ей места среди родных людей. Хорошо еще, что пансионат, где ей предстояло закончить свой путь, был построен для персональных пенсионеров. Это был один из лучших пансионатов в Москве, и это сулило надежду, что жизнь, пусть на последнем своем этапе, все еще продолжается...

VI
Надежда оправдалась — в этом пансионате она прожила еще 14 лет. Поначалу ничто не предвещало огорчений. Собрались здесь известные в свое время люди, заслуженные врачи и архитекторы. Многие имели судьбы, схожие с судьбой Александры Васильевны. Было о чем поговорить, что вспомнить. Но характеры! Но старость! Если в юности мы отличаемся максимализмом, то в старости нетерпимостью...
Поскольку люди здесь собрались пожилые и больные, жить по одному им не позволяли. С этого началась очередная череда горестей Александры Васильевны. Женщина она была мужественная и сильная. Не могу сказать, из чего исходило руководство интерната, но каждый раз новая соседка, которую подселяли к Александре Васильевне, была больной и немощной: то слепая и глухая, то лежачая. И всякий раз Александре Васильевне приходилось ухаживать за ними. Дважды такие соседки умирали у нее на руках. И последним, кто подносил им чашку воды и слышал их прощальное слово, была Александра Васильевна. Это угнетало и физически, и морально, напоминая о близком одиноком конце.
Редко, у кого из них не было родственников. Но жизнь наша стала такой жестокой, люди погрязли в своих заботах и забыли о самом главном — о милосердии и любви к ближнему. Тем более что этот ближний — слабый и беззащитный. Помощь они могли получить только от обслуживающего персонала и медицинских работников.
Горько вспоминать, как сидели в очереди перед кабинетом к врачу эти заслуженные седовласые люди и каждый прятал в руках баночку икры из своего персонального заказа, полученного к празднику. Каждый из них шел к врачу с последней надеждой на помощь и нес в дар то немногое, что у него было. Ведь они уже ничем не владели. И даже при желании не могли ничего оставить на память близким.
Сколько раз Александра Васильевна тщетно пыталась придумать, что же подарить мне на память. Она честно смотрела жизни в глаза и, зная, что уходит, очень хотела сделать мне такой подарок, который постоянно напоминал бы о ней. Она без конца перебирала то немногое, что было в ее распоряжении: часы, фарфоровый чайник, уже бесполезные спицы, и не могла решить, что же достойно быть подарком.
Наконец однажды настал тот счастливый день, когда она нашла решение этой проблемы. Она верно рассудила, что всякая вещь — пустяк. Лучшее, что можно подарить в подобной ситуации, — добрые советы. И она щедро и с радостью поведала мне все, что знала. Теперь мне известно, что нужно делать, чтобы, как бабушка Шура, до глубокой старости сохранить стройной осанку, а кожу лица молодой, как ухаживать за зубами и полостью рта, как следить за фигурой и как носить новый или самый неудобный туалет.
Она даже песни и романсы старалась передать мне. Старческой непослушной рукой она выводила слова неизвестных мне песен и романсов, дрожащий ее голос уже не пел, а декламировал их.
К великому сожалению, большая часть персонала интерната, призванная помогать этим несчастным, одиноким людям, настолько привыкла видеть чужую боль, что перестала понимать, что творят. Врачи, сестры и нянечки с трудом выдерживали жалобы своих подопечных, позволяли себе без угрызений совести забирать содержимое заказов. И редко у кого из них просыпалось чувство жалости.
Как говорила Александра Васильевна, случалось, что медики в интернате помогали старикам быстрее завершить земной путь. Много ли им было надо для этого: чуть сильнее лекарства, чуть большие дозы. Вот, глядишь, кто-то и не проснулся. Так чуть было не случилось и с ней, благо кто-то из родственников застал ее в полусонном состоянии, из которого ее никак не удавалось вывести.
Трудно дался ей последний этап жизни. Все было: и немощь, идущая в обнимку со старостью, и психиатрическая больница, где пришлось доказывать, что у тебя все в порядке с психикой и нет ничего, кроме воспаления легких.
Своего сына Володю она пережила на шесть лет. С его смертью Александра Васильевна твердо уверилась в том, что любимые муж и сыновья ждут ее в другом мире и только Богу все еще не угодно ее воссоединение с ними. Уж не забыл ли Он о ней?
Александра Васильевна терпеливо и мужественно ждала своего часа и до последней минуты не теряла памяти и рассудка. Рядом не было никого, кроме такой же немощной женщины, но воспитания не давало права потерять человеческий облик.

Умерла она на заре...
Похороны организовал интернат. Никто из родни, даже любимый ею внук и племянницы, которых она помогала растить, не нашли времени и желания проститься с нею. Провожали Александру Васильевну в последний путь только жена сына Володи.

Наконец-то бабушка Шура дождалась своего часа. Покой пришел и к ней.
Мне так хотелось, чтобы сбылась ее единственная, пронесенная через такую трудную, долгую жизнь мечта и встретилась бы Александра Васильевна с дорогим своим мужем Иваном Матвеевичем и любимыми сыновьями Володей и Сашей...

Месяца через полтора после ее кончины мне приснился короткий, но ясный сон. Казалось, я не сплю, а вижу все наяву, кто-то говорил мне:
— Пойдем, посмотришь на нашу певунью...
И мы пошли. Передо мной открылись двери в большой светлый зал. Я увидела на белой, красиво убранной постели, похожей на чуть наклоненную к нам сцену, сидящую в белоснежных одеждах Александру Васильевну.
Она пела... Пела счастливо и самозабвенно, никого не замечая в счастливом своем пении. Звуки светлой музыки легкими волнами докатывались до меня. И радость стеснила мою душу — я поняла, что эта женщина достигла заветного берега.
Мечта ее исполнилась...