Город Ч

Эти истории- вымышленные. Любые совпадения с конкретными людьми, произошедшими до и после событиями- случайны.

                Город Ч.

 Находясь в командировке, я слонялся по тихому летнему провинциальному городу. Задача моя была выполнена, и был я предоставлен самому себе. Достопримечательности осмотрены, в кино уже был. Проходящий поезд — только ночью. Я поморщился, вспомнив об однообразии местного общепита. Мучительно хотелось чего-то домашнего.
Я осмотрелся. Напротив, через дорогу, на выцветшем фасаде здания красовалась топорно-причудливая вывеска парикмахерской «Шарм». Чуть ниже, на стене, прямо под вывеской, кто-то из благодарных посетителей подправил название заведения на «Шрам».
 Солнце палило нещадно, и город словно замер, безмятежно уснул. Казалось, ничто не могло нарушить возникшего равновесия,- воздух звенел от жары, на небе ни облачка. Мимо лениво просеменила, вытянув облезлый хвост, серая кошка. Этот хвост то торчал, то непредсказуемо раскачивался и вздрагивал, как рог троллейбуса, соскочивший с высоковольтного провода. Похоже, это был кот. И он метил территорию.
Повернув голову, я увидел вывеску книжного магазина с надписью «Распродажа».
Решительно шагнув в его сторону и отворив старую тяжелую дубовую дверь, я неожиданно окунулся в живительную каменную прохладу, ощутив запах мокрого, только что вымытого деревянного паркета.
Огромное помещение с высокими потолками, планировки советских времен, было с размахом заставлено книжными стеллажами.
Привыкнув к лампам дневного света (одна из них беспрестанно моргала и непрерывно призывно гудела), я обнаружил обладательницу тусклой нагрудной таблички – продавщицу. Неопределенного возраста женщину c округлыми формами и массивной бородавкой на подбородке.
— У Вас есть что-нибудь из Даррелла? -спросил я.
Женщина в ответ уперлась руками в прилавок, закрывая торсом яркие переплеты книг на полках и равнодушно рассматривала меня.
-Что Вас интегесует? – наконец спросила она, игнорируя наличие буквы «р» в алфавите.
-Да что угодно. -ответил я.
-Скажите конкгетно, что Вы хотите из Дагелла? — настойчиво потребовала она, повелительно повышая голос.
-Ну, например, «Перегруженный ковчег».
-Еще!
— «Сад богов», «Гончие Бафута», или…
-К сожалению… В настоящий момент… из Дагелла… вообще ничего нет,- оборвала она меня и отвернулась.
Я вышел на улицу. Немного прошел вдоль аллеи. В ближайшем киоске я купил перекидной типографский календарь города Ч, выпущенный к его юбилею. Перелистывая его, я имел удовольствие лицезреть фото чудом уцелевших старинных зданий, памятников архитектуры этого города, сделанных в разных ракурсах. Всех пяти. Остальные были уже снесены.
Далее к календарю прилагалось подробное описание нелегкой исторической судьбы выживших зданий. Вычурно, долго и нудно. Автор описаний был нищим на слово.
Каждая страница данного шедевра была отмечена месяцем года, в закономерной последовательности. Специальным шрифтом отмечались праздники,- социальные, православные, профессиональные… Их оказалось очень много. Металлурги, водители, астрономы… Среди них я не нашел только одного. Дня медицинского работника.
Дойдя до небольшого сквера, я сел на длинную деревянную скамью, предварительно проведя по ее ребристой поверхности рукой. Скамья, на удивление, оказалась чистой. Жара, усталость и незнакомый уже город. Я вытянул ноги, обхватив руками портфель и запрокинул голову. Зеленая листва беззвучно звенела в высоте надо мной и сквозь кружевную тень деревьев ненавязчиво слепило солнце, то сильнее, то слабее… Редкие прохожие, как фигурки из китайского театра теней, пропадали и появлялись: то плавно, размеренно плыли, то ненавязчиво меняли свою траекторию, раскачиваясь из стороны в сторону, как куклы-неваляшки. И меня от этого начало покачивать, нежно, как в лодке, плывущей по озерной водной глади. Постепенно воспоминания, как пляшущий слаженно хоровод, сладкой теплой волной нахлынули на расслабленного меня. Не хватало еще уснуть посреди незнакомого города… Окружающая пустынность и беззаботность была притворной: небритый мужчина с опухшим лицом, присевший на скамейку напротив, рассматривал почти без интереса мой нехитрый багаж.
Приоткрыв глаза, я обнаружил, что календарь выскользнул их моих рук и валялся на асфальте перед скамейкой. Ветер ласково и даже заискивающе перелистывал его страницы. Вперед и назад, без какой-то последовательности. Он тоже не находил там ничего интересного…
Может быть, лучше вернуться в гостиницу?
Я поднялся. Пересек сквер с неработающим фонтаном и скучающими вокруг него мамашами с колясками, прошел вдоль нескольких зданий, только что увиденных мной в перекидном календаре.
Фасады этих зданий были щедро украшены бесчисленными разноцветными рекламными вывесками. Продолжением безвкусной мозаики являлся скучный высокий длинный серый забор с ретушированными на нем надписями и объявлениями.
Забор закрывал от посторонних глаз строительные леса местной достопримечательности-театра оперы и балета. Вверху, над этим забором и строительными лесами определялась его желтая треугольная массивная крыша, украшенная аллегорическими скульптурными группами советского периода.
Группы чудом сохранились,- они еще не были реставрированы современными талантливыми зодчими этого города.
Левая часть скульптурной группы при взгляде снизу напоминала путника, пробирающегося через чащу леса. Тело его было наклонено вперед, руки как будто раздвигали ветви в воображаемой чаще…
Правая скульптура, расположенная у правого угла вытянутого треугольника театральной желтой крыши была мучительно похожа на школьницу, тянущую к верху руку для ответа. При длительном рассмотрении начало казаться, что рука школьницы от нетерпения дрожит.
 Центром скульптурной композиции являлась женщина, играющая на арфе. Расположенная на вершине архитектурного треугольника и являясь венцом его, несуществующей рукой она грациозно перебирала несуществующие струны арфы -на всех гипсовых телах имелись весьма ощутимые утраты.
Краска, нанесенная поверх надписей на театральном заборе, используемая в благих целях, каждый раз меняла свой оттенок и забор местами стал похож на таблицу для проверки световосприятия. Упорные «маркетологи» лезли вверх заграждения, но и это не помогало. В ход пошли приставные лестницы…
В гостиничном номере я упал на уже привычные полусырые простыни кровати.
Я принципиально перестал замечать различия между заведениями в командировках. Грани стерлись. Я замечал лишь отклонения от стандартного набора. То в лучшую, то в худшую сторону. Мокрые простыни раздражения не вызывали. Вызывали ощущение таинства.
Уснуть сразу не удалось. Сознание мое решило сыграть со мной злую шутку.
На меня опять нахлынули воспоминания, и как я ни боролся с ними, в голове моей началось небывалое, фееричное представление. С действующими, исполняющими свою роль – талантливо, до самозабвения, – персонажами: героями и антигероями, явными и завуалированными, неоднозначными.
Кинопленка сама собой, подчиняясь неведомой воле, складываясь в длинные блестящие ряды, раскручивалась назад. Все быстрее, быстрее. И в этом совершенно неуправляемом танце раскручивающейся пленки причудливо, совершенно неожиданно- сплетались образы прошлого, настоящего и будущего.
Я падал…
Летел с ощущением сладкой тоски, предчувствием неминуемой беды, раскинув в стороны руки…

 На много лет назад.

В девяностые годы 20 столетия.