Призрачная Баядера

В длинном, просторном, прокуренном хронически коридоре (благодаря постоянно шатающимся по нему разной степени тяжести пациентам с зажатым дымящимся «бычком» в кулаке), украшенном десятью отшлифованными входными дверьми, побитыми каталками, худая, маленькая и хрупкая девушка в белом халате и медицинских брюках нелепого цвета читала по листку назначений фамилии больных, остановившись у входа в одну из палат.

 Марина, а звали ее именно так, элегантно картавя на французский лад, ткала кружево из фраз и при этом позировала: отклоняла спину назад и чуть запрокидывала голову.

Под нервно дрожащими потолочными лампами дневного света на бледном лице ее маленькой прекрасной головки отчетливо определялся выдающийся, похожий на лыжный трамплин, нос. Бесцветные глазки, внимательно читающие лист назначений сквозь толстые линзы очков, угадывались не сразу. Тонкая хрупкая шея, торчащая из-под застегнутой на прочную булавку медицинской робы вызывала у окружающих щемящее чувство тревоги.

На экстренном посту с битыми больными, добрая половина из которых имела уголовное прошлое и настоящее, позирование и картавость этого хрупкого существа выглядели, мягко говоря, неуместно. Как, наверное, бал в тюрьме.

Как отказать себе в удовольствии наблюдать за ней?

 Привычек своих Марина, как ее звали, принципиально не меняла, и каждый подобный раз был как последний.

Она совершала инъекции практически всех видов, не ошибалась при этом, и не резала руки ампулами. Навык такой, понятно, пришел далеко не сразу. Неровный, будто высеченный из янтаря, ноготь на указательном пальце ее изящной правой руки мрачно напоминал об этом.

Инъекции дарили Марине чарующий запах антибиотиков и витаминов. На свидание после рабочей смены идти было нельзя. Если, конечно, не было желания сделать его последним. Скрипучая каталка в ночном коридоре, звуки швыряемых использованных шприцов и выплескивающиеся на свет божий микстуры всех мастей делали свое дело.

Ко всем этим чудесным моментам добавлялся тот факт, что расслабляться на дежурстве нельзя было ни на минуту. И это изнуряло еще больше.

 Марина знала, что даже в тяжелом состоянии своеобразный пациент в момент процедур мог преподнести сюрприз, как боксер-профессионал на ринге. Всем кажется, что он проигрывает, что надежды уже нет, и вдруг – хук левой от аутсайдера, с последующим нокаутом у соперника и гвалтом трибун.

Поэтому на процедурах она работала чаще в паре со второй медсестрой – для подстраховки.

Дураков вдруг вспомнил, как Марина, Мари, как звали ее за произношение и беспечный нрав, на больничный новогодний вечер нарядилась в платье, как он подозревал, сшитое по знакомству, встала на высокие каблуки и буквально очаровала всех окружающих, кружась в танце, виртуозно позируя и картавя.

Там эти ее привычки были как нельзя к месту.

Тогда, ко времени ее долгожданного танца, в самый разгар новогоднего общебольничного мероприятия, разношерстная медицинская публика из среднего медицинского персонала уже орала и не слышала ведущего. Зал охватило головокружительное, пока еще дружелюбное веселье. Веселье людей тяжелого физического труда, собиравшихся для совместного отдыха.

Помимо всего прочего, славятся люди эти тем, что дают самые меткие и хлесткие прозвища, цепляющиеся иногда к человеку на всю жизнь.

Низкорослый медбрат приемного отделения по прозвищу Гоблин отплясывал, подпрыгивая не в такт музыке, и периодически ощеривался, выставляя напоказ два торчащих неровных передних зуба. Он как будто с трудом узнавал окружающих. В унисон его прыгающему в незабываемом танце непропорциональному телу болталась его задорно улыбающаяся большая, давно нестриженная голова.

Санитар из операционной по прозвищу Моджахед, который операционные бахилы зачем-то перевязывал бинтами на голенях поверх медицинских брюк и на голове которого вместо медицинской шапочки всегда красовалась бинтовая марлевая хирургическая повязка из операционной- (отсюда и прозвище) -был изысканно пластичен.

Медсестра Стрекоза, обожающая рукава-воланы и тюль в своем гардеробе, по привычке надевшая шифоновый шарф, путалась в этом своем тюлевом дыме, размахивая руками в изящном, как ей казалось, танце…

На больничном дежурстве, Стрекоза, задумавшись о чем-то за постовым столом, печально вздыхала и при выдохе издавала некий стрекот, видимо, возникающий от прижатого в состоянии глубокой задумчивости языка к небу. Получался звук, очень напоминающий полет насекомого с прозрачными крыльями.

В общем прозвища приклеивались метко и прочно.

Всем было весело. Во что в такой ситуации переходит веселье, в сочетании с произнесенными не вовремя прозвищами, известно каждому. К неприятным неожиданностям: чаще к какому-то недоразумению, реже к драке.

Ведущего, кривляющегося на сцене Деда Мороза, в роли которого выступал больничный уролог, никто уже не видел. Он сам не понимал, что говорит, и в угаре отчаяния уже просто что-то орал, не пользуясь микрофоном. Грянула музыка. По традиции, и к недоумению окружающих, что-то классическое.

Это и был единственный танец для Марины.

Все расступились.

Больничное начальство держалось обособленно и сдержанно, на некрепких ногах благосклонно посматривая на нетленное наследие парного классического танца.

Марина замерла, подняв грациозно руки возле своего галантного партнера по танцу.

Неизвестно откуда пришедший, этот «живой» и изящный партнер внезапно подхватил ее при первых звуках музыки, и они закружились.

Как уже упоминалось, роста она была невеликого, но даже неискушенному было ясно, что танцами Марина увлекается всерьез. Танцевальные па не вызывали у нее никаких видимых усилий, она улыбалась, была легка, грациозна. Когда она кружилась, Клим заметил крошечный остроносый лакированный носок ее туфли. Он появился на мгновение в поле его зрения и исчез.

 Не эту ли туфельку утратила когда-то Золушка?

Все закрыл собой великолепный танец: ее рост, вес, нос. Крошечные, немного тусклые глазки ее были наконец освобождены от роговой оправы очков, и, честно говоря, она даже перестала быть похожей на саму себя.

Все вокруг замерло. Сотни глаз, устремились на танцующих, и Мари не могла подвести, она не могла не удивить…

После танца, похлопав от души, при первой возможности руководство скрылось в неизвестном направлении, для продолжения фуршета в узком кругу…

 …Через несколько дней после мероприятия, перед самым Новым годом, случайный свидетель танца Мари, стоявший тогда в нестройных рядах зрителей и смотревший на нее с восхищением, появился в больнице и все маялся в дверях отделения, не решаясь войти.

— А как можно увидеть Марину? — спросил он у проходящего доктора.

Тот удивленно указал ему на нее, идущую по коридору к процедурной.

— О-о-о… — недоверчиво протянул «поклонник».

В тот вечер алкоголь, видимо, заставлял его видеть мир иначе, увлекая в царство собственных иллюзий, желаний, томящей похоти. Видимо, весь этот нестройный ряд иллюзий и принес ему синяк под глаз, с которым он и появился в отделении.

Поклонник бесследно исчез.