Она была поэтесса...

 В больничном коридоре студент Клим Дураков услышал движущийся все ближе и ближе приятный голос —  голос с мягкими, даже плюшевыми интонациями.

Большие, словно на пол-лица глаза девушки с бровью дугой, и фигура с великолепными пропорциями тут же нарисовались в его умеренно пылком и в меру стыдливом воображении.

 Диана, студентка мединститута, ростом тоже была наделена невеликим, как и Марина.

Светлые волосы с золотым оттенком обрамляли ее милое персиковое лицо и почему-то постоянно пушились. Как будто весеннее солнце неожиданно появлялось в привычном больничном укладе.

Походкой, однако, она мучительно напоминала ему игрушечного плюшевого мишку, раскачивающегося при ходьбе из стороны в сторону.

При прочих великолепных данных, походка ее казалась неожиданной.

Как бы правильнее выразиться; она буквально «разгуливала» по отделению.

С удивительно покладистым нравом, вся она состояла из позитива.

 Представив все это, он опять улыбнулся. Невозможно было глядеть на нее без умиления.

Тяжелая работа медсестры занимала ее целиком, но романтическая, возвышенная натура ее требовала лирики ежедневно и ежечасно. И она искала ее везде.

Увлекалась поэзией, она могла бесконечно цитировать короткие отрывки из известных произведений. А может быть, и не короткие. Не было у нее возможности показать поэтический багаж. Как-то не просили.

Конечно, она и сама писала. Но читать свое и чужое –две большие разницы.

Однажды, сидя в сестринской комнате, она наконец решилась прочитать свое. С глазу на глаз. Любе, санитарке без возраста. Люба эта, в последние полгода с завидной регулярностью пила, а когда «выныривала» — трудилась.

Трудовое «выныривание» в последнее время случалось все реже.

— С неба падает снег,-тихо начала завывать Диана, удивляясь изменившемуся тембру своего внезапно осипшего голоса.

-Нет, это лишь сон…

Как давно не падает свет

С зацелованных нами икон…

Не ведая о творениях Поля Верлена, санитарка Люба, разинув рот, смотрела на нее с восхищением.

Диана зажмурилась, хватанула ртом воздух, и продолжила, беспокоясь, что ее могут прервать.

-Тлеющий скучный снег.

С крыши бежит вода…

Вместо греющих душу лучей,

В высоте гудят провода…

-Мухи,- неожиданно прервал ее мужской голос.

 Диана вздрогнула, открыла глаза и увидела стриженную голову широко известного в узких кругах доктора Бурундукова.

 Он заглянул в приоткрытую дверь комнаты и, оказывается, тоже слушал стихи.

Диане показалось, что кто-то включил в темной комнате свет.

-Что… Мухи? — спросила, она, растерявшись, щурясь и смаргивая.

-Мухи. Гудят в высоте,- доктор помедлил, улыбаясь. — Больных, похоже, пора кормить!

В коридоре действительно проплывала поскрипывающая тележка с отвратительным ужином.

Санитарка Люба вскочила и выбежала в больничный коридор.

Голова Бурундукова снова появилась в проеме.

-Не верь, не верь себе, мечтатель молодой… -голова немного помолчала.

 -Как язвы, бойся вдохновенья… — молвил вновь Бурундуков изысканно печально и скрылся.

«Похоже, Лермонтов…»,- подумала Диана.

Сердце ее колотилось, застряв в глотке. Она почему-то возненавидела себя в этот момент. «Медик-лирик!»,- подумала она, обращаясь неизвестно к кому.

Ведь слово медик не имеет ни мужского, ни женского рода…

-Фамилия, – говорила она строго. — Пожалуйста, на перевязку.

Больные с покорностью шли за ней, не опасаясь за свое будущее.

Клима, признаться, тянуло к ней.

Какого черта все это происходило, что это был за магнит, он не мог объяснить.

 Каждый раз, здороваясь, встречаясь с ней в коридоре при появлении ее на работе, его охватывало непреодолимое желание ее обнять. Что он и пытался собственно сделать, но она отворачивалась, произнося неизменно: «Отвяжись, плохая жизнь…», хлопая ресницами прекрасных глаз. Веки ее при этом напоминали две хлебницы, одновременно открывающиеся и одновременно закрывающиеся. Идеально ровные, гладкие. Ни единой морщинки.

 Однажды она не увернулась от объятий и взглянула на Клима как-то странно. Повернула к нему свое лицо, и оно оказалось близко, слишком близко,- побледнела, и закрыла глаза.

 Надо сказать, все это попахивало домашней заготовкой.

Да чего там «попахивало».

К поцелую, как выяснилось, он был в тот момент совершенно не готов и растерялся. Растерялся посреди больничного полуосвещенного коридора, длинного, как тоннель. То есть натурально, как говорится, сдрейфил.

Ключ зажигания повернул, а мотор не запустился.

Он, видно, никак не мог найти равновесия между ее внешними данными, любовью к стихам и всем, что его тогда окружало. В частности, может быть, не обнаружилось гармонии с этим холодным сквозным коридором. Или с глазеющими на них в этот момент сотрудниками и проходящими мимо больными. Какого черта, что со ним происходило?

Да!

 Ее духи. Одеколон, простой до безумия, как палка. Как навязчиво звонкий бубен, непритязательный и незатейливый.

 Как шелест искусственных фольгированных листьев на погребальном венке по его страсти к ней…

…Я боюсь поцелуя…

…Он пчелиный укус…

— Ты, Дураков, дурной! — говорил ему студент-сокурсник Денис Сквалыгин. — Не надо отягощать себя нелепыми раздумьями и нерешительностью – надо тупо брать!

— Да что ты такое говоришь? – искренне удивлялся Клим его словам. — Как же серьезность каких-то там отношений, как же чувства? Ведь в конце концов надо же о чем-то друг с другом говорить, и до, и после…

-Предрассудок!..-жестко резал Дэн.

Продолжение следует…