Каверна. Часть вторая. Глава 10

В понедельник утром старшая медсестра зашла на обход. Прострелив намётанным глазом палату, она подошла к моему спальному месту и, взяв что-то с края тумбочки, проговорила:
— Ой, женские серёжки! — рассмотрела их и положила на место.
Только сейчас я вспомнил про серёжки. Они лежали на бархатной салфетке на краю тумбочки так незаметно, что я совсем позабыл про них. «Надо же так опростоволоситься», — подумал я и припрятал серёжки в тумбочку. Старшая медсестра, улыбаясь неожиданной находке и удовлетворённая своей бдительностью, удалилась.
Потом она не преминула вставить, подвернувшись при нашем разговоре с Мариной Николаевной, впрочем, не со злостью, а так… из солидарности: «Женские серёжки на тумбочке находятся». Чувствуя перевес моих аргументов над аргументами заведующей и как бы соглашаясь с возмущением Марины Николаевны на излишнюю самостоятельность, пронырливость и способность обделывать дела так, что не придерёшься.
При этих словах Марина Николаевна выдержала паузу, но, не найдя причинно-следственных зацепок и жалоб на нарушение режима, не припомнив ни одного сигнала, сделала вид, что пропустила это мимо ушей. Но дыма без огня не бывает: она чувствовала, что от меня надо избавляться. Слишком хорошо, по её мнению, я прижился в терапии, а толку от меня никакого.
Марина Николаевна посмотрела историю болезни, последний снимок и, с деланной улыбкой, проговорила:
— У тебя положительная динамика. Анализы в норме. Вес ты набрал. Сколько сейчас?
— Семьдесят четыре, — ответил я.
— Сколько было, когда поступил в институт?
— Шестьдесят восемь.
— Вот видишь, вес норма. Ингаляции ты проделал. Бронх очистился. Каверна даже уменьшилась, поджалась, — показала она снимок. — Моё мнение: надо делать поддувание… Может быть, и без операции обойдётся. Пойди в хирургию к Тамерлану Владимировичу, скажи, что Марина Николаевна говорит, что надо поддувать, и передай наш разговор. Вот, историю и снимки возьми, — настойчиво проводила меня, всучив папку с делами, прикидываясь довольной моими успехами.
Я пошёл в хирургию, обдумывая предложение Марины Николаевны. Говорила она вроде бы по делу, но что-то уж как-то не так.
Тамерлана Владимировича я застал в ординаторской за перекуром, или хирургической передышкой. Я поздоровался и сказал, что меня прислала Марина Николаевна, и пересказал наш разговор. Он взял у меня папку, посмотрел несколько последних снимков и сказал хрипловатым голосом:
— Да, динамика положительная есть. Сколько ты лечишься?
— Ну, сколько?.. — начал я считать. — Меня перевели в конце марта, сейчас июнь: апрель, май, июнь — около трёх месяцев.
— Этого мало, — протянул он папку. — Иди, лечись.
Я вернулся в терапию. Занёс всё Марине Николаевне и передал, что ответил Тамерлан Владимирович.
— А про поддувание, что он сказал? — уточнила она. — Ладно, сама ему позвоню.
По-моему, Марину Николаевну как-то задевало, что хирург оставляет без внимания её стратегию лечения. Она, видимо, надеялась на то, что Тамерлан Владимирович заберёт меня под предлогом необходимости делать поддувание. И она с чистой совестью проводит меня.
Я не мог понять, почему эта женщина пытается побыстрее от меня избавиться? Ведь я не мешал её игре. Может быть, само моё присутствие доставляло неудобство, что кто-то вне игры, прикидывается дурачком, но всё понимает. Я пребывал исключительно в сфере деятельности и заботы Галины Борисовны. Тем не менее, оставалось загадкой, почему заведующая не оставляла попыток поскорее выдавить меня из терапии. Как прыщ под мышкой — не виден, но мешает.
— Да, вот ещё что, — сказала Марина Николаевна мне, уже стоящему в дверях кабинета. — Сними рамку со стены. Что ты там повесил? Бабу какую-то полуголую или голую... Я не рассмотрела. У нас не положено ничего вешать на стены. Тем более такое… Ладно там природу какую, пейзаж, но не... Что тебе девочек не хватает? — показала она в сторону отделения, где находились женские палаты, и улыбалась, как искушённая сваха.
— Дело не в этом, — ответил я. — Это магический пас.
— Как понять — магический пас? — сделала она заинтересованное лицо и снисходительно улыбнулась, то ли над термином, то ли предвкушая во мне ещё и пациента палаты №6.
— Понимаете, Марина Николаевна, чтобы поправиться, нужен позитив, здоровая энергия. А тут, вокруг, одни больные. Куда ни глянь — туберкулёз, депрессия, апатия… Вот я и повесил на стену красивую женщину. Посмотришь на неё — и жить хочется. А это стимулирует к тому, чтобы утром встать, умыться, пойти на прогулку, сделать гимнастику на свежем воздухе, от этого улучшается аппетит, и человек поправляется.
— Да, молодец, — похихикала она. — Ты Феликса возьми на поруки. Молодой парень, лежит целыми днями в палате, на улицу не выходит. Мать приезжала, жаловалась, просила помочь. Они с отцом положили его сюда, компьютер отняли, думали — он будет лечиться. Повлияй на него. Вот откуда у него ноутбук взялся?
— Не знаю, Марина Николаевна. Он в понедельник из дома приехал, достал ноутбук из сумки и лежит целыми днями, пялится в него. Только в столовую сходит покушать и опять в лёжку впадает. Если человек сам не понимает, не хочет, как его заставишь? Я пытался его раскачать, на свежий воздух выманить... разговором, своим примером — ничего не получается. Лежит, как бледная мумия, на экран смотрит. Откуда здоровье будет, цвет лица?..
— Ладно, иди, — махнула она рукой. — Как хочешь, но чтобы бабу эту… пас твой, я не видела!
Я вернулся в палату, посмотрел на красивое женское тело и снял раму со стены.

А вообще это интересная тема. Магический пас — сила воздействия. Её энергия может быть положительной, отрицательной, созидательной, разрушительной, оберегающей и тому подобное. Это может быть слово, жест, образ — всё, во что можно вложить информацию и придать ей силу. Одним из действенных магических пасов, известных всем, является юмор или музыка.
Припоминается такой пример созидательного магического паса.
Осенью 2004 года я содержался полтора месяца в одиночной камере, как Робинзон Крузо на необитаемом острове. Остров был холодным и сырым. Небольшое зарешёченное окно под потолком смотрело на глухую кирпичную стену. Из окна был виден краешек неба в «путанке», похожий на голубой листок, исписанный детскими куляка-муляками. И через «егозу» — уголок земли, по которому в одно и то же время прогуливался большой белый кот шеф-повара. Надо было хорошо прижаться к решётке и скосить глаза вниз, чтобы проследить путь кота. Я звал, манил его. Он останавливался поначалу, прислушивался, не мог понять, откуда зов, потом просто не вёлся на мои призывы. Шёл своей дорогой — на обход территории, утром в предзонник, вечером обратно, к столовой.
Короче говоря, чтобы не сойти с ума от одиночества, я нарисовал простым карандашом на тетрадном листе девушку, в некоторых местах дотирая бумагу до дыр. На грани исступления и сумасшествия девушка ожила и околдовала меня взглядом. Я пририсовал ей маленькие рожки и повесил на стену. С этого момента я был не один в камере, мне было с кем поговорить. Возвращался с прогулки не в пустую камеру — меня ждала красивая чертовка Пятница. И это придавало силы.
А вот пример оберегающего магического паса.
Это было в 2005 году в тубзоне. Наш отряд приравнивался к СУСу (строгие условия содержания). Там содержались, по мнению администрации учреждения, отрицательные осуждённые, склонные ко всему на свете и поддерживающие образ жизни и идеи, которые не надо и даже преступно поддерживать. Ещё раз подчеркиваю — по мнению администрации, потому что она гребёт всех под одну гребёнку: паразитов и сволочей — с людьми, которые знают свои права и не идут на поводу.
Так вот, мы с Басиром жили в угловом проходе, где, по мнению начальства, живут самые отрицательные осуждённые из этой массы. По типу: угловое место в бараке удобное, любимое преступниками, и его занимает тот, кто поблатнее. Поэтому нас не оставляли в покое: постоянные шмоны, провокации… Если на кого-то закрывали глаза, нас держали под пристальным контролем. По любому поводу, в первую очередь, прибегали в наш проход и переворачивали всё верх дном. Ничего существенного не находили и, под наши шутки-прибаутки, злые удалялись.
Иногда Басир, возмущённый излишним вниманием, спрашивал у контролёров:
— Что ищете? Скажите… Может быть, я вам помогу?
Сотрудники, когда отшучивались, когда оскаливались, ссылались на начальство и продолжали свою работу.
У каждого были свои предпочтения: один переворачивал постель, лазил по спальному месту; другой любил пошарить в баулах и сидорах; третий — порыться в продуктовых и вещевых тумбочках. Например, Лёня Губастый, туповатый, на вид доброжелательный контролёр, как-то нашёл у осуждённого сто рублей в книге. И теперь, который раз, перетряхивал нашу библиотеку, пытаясь найти в Коране, Библии, Бхагават-Гите деньги.
— Лёня, — говорил я ему, чтобы не трудился. — Мы в книгах деньги не прячем, мы их читаем. Там большее сокровище сокрыто.
— А вдлуг, — отвечал Губастый, картавя, и ставил обратно на полку перетряхнутого Омара Хайяма.
Так вот, однажды в кабинете у завхоза я нашёл большую книгу в лаковом переплёте по истории России. На первой странице был портрет президента В. В. Путина с подписью. Мне пришла в голову идея, но я не решился вырвать лист из книги. Поделился мыслями с Басиром. Он быстро вышел из жилой секции и вернулся с аккуратно вырезанным листом. Протянул мне со словами:
— Книга не пострадала. История России тоже.
Я вставил фотопортрет в рамку на подставке, а подпись приклеил на нижнюю панель рамки. Получилось красиво и естественно, будто сам В. В. Путин подписался под этим портретом. Мы поставили Путина на видное место — книжную полку.
И что бы вы думали? Оберег сразу начал работать. Первый же шмон показал магическое действие паса на людей в форме.
По обыкновению, контора, состоящая из двух-трёх офицеров, смены контролёров, замыкаемых отрядником, покрикивая на зэков, ввалилась в жилую секцию отряда и прогромыхала к нашему проходу. Первые остановились как вкопанные и, потоптавшись на месте, начинали искать повод, чтобы не зайти в проход, как будто пришли к нам поздороваться и получить благословение на шмон в жилсекции.
Какой был аттракцион — перехватывать их взгляды! Завидев рамку, выражение лиц менялось, словно перед ними стоял реальный президент В. В. Путин. Кто сразу не заметил портрет, гоготали и ждали от старших команды на обыск, не понимали заминки и дёргали соседа за рукав, кивком спрашивая: «Почему стоим?» Какая-то невидимая сила преградила им путь, они не могли ступить в наш проход, как бесноватые боятся войти в церковь.
Когда пауза начала томить, они разом посмотрели на отрядника, который всем видом давал понять, что ничего не знает, сам удивлён, и команды уважать президента осуждёнными в наглядной агитации не было.
Немного разбредясь, сотрудники всё-таки приступили к обыску, именно к обыску, а не шмону. Как-то показательно, как и предписывает исправительный кодекс, без мата, оскорблений, не причиняя вреда имуществу, провели обыск и удалились. Будто при этом присутствовало всевидящее око самого высшего начальства.
Нас с Басиром на долгое время оставили в покое. А если и заходили, то чисто формально, для вида, чтобы не выделять из общей массы.
Начальство стало ходить к нам дивиться — как это отрицательные осуждённые Путина в рамку поставили.
Пришёл как-то раз капитан Дедов, начальник оперативного отдела. Старый знакомый, каланча под два метра. При случае посадит в цугундер, и будет там навещать, кровь сворачивать.
Пришёл, покрутился, вопросы дежурные позадавал, прикрывая оперативный интерес поселковым любопытством.
Увидел рамку. Поправил фуражку на голове и говорит:
— Подарите рамку с президентом мне. Я на стол поставлю.
— Гражданин начальник, — сказал я, подшагнув к нему поближе. — Как вам совесть позволяет так говорить? Мы, зэки бесправные, нашли фото президента и смастерили. Кто вам мешает? Купите портрет и поставьте.
— Вы думаете, у меня возможность есть? — начал он прибедняться. — Времени нет в город выехать. Я здесь живу так же, как вы.
— Ну не так же, как мы… А при желании найдёте.
Ушёл он ни с чем.
Потом прокурора привёл на экскурсию. Рамку показал и пожаловался, мол, прошу себе на рабочий стол, не дают.
Клин клином вышибают. Вот такой замечательный получился оберег.