Сестра милосердия

               
…Много лет назад в коридоре первого поста нейрохирургического отделения царило оживление. Эту часть отделения называли «травмой», -сюда круглые сутки везли всех профильных неплановых больных города Ч.
 По коридору отделения навстречу медбрату-студенту Климу Дуракову катилась телега с ужином, уныло, но многообещающе поскрипывая колесами.
Толкала телегу буфетная сестра, которая практически жила в больнице. Страдая от болезни избыточного веса, она не могла позволить себе ежедневную пешую прогулку домой по гололеду. Громадной комплекции, в белом халате, она с трудом продвигалась по коридору. С телегой, наполненной кашей и чайниками, она плыла вдоль палат.
Больные выходили, получали свою порцию в тарелку и спешно исчезали за дверью.
Разговоры и лишние вопросы буфетчицей не приветствовались. Фразы ее были предельно краткими. Не вовремя подошедший к ней с вопросом, после перенесенного сеанса общения неизменно чувствовал себя оплеванным. За не возвращенную вовремя тарелку полагалось строгое наказание.
Лицо ее имело бесконечно равнодушное выражение, изредка молниеносно переходившее в ненависть. Над пухлыми губами ее определялись усы, сопровождаемые дрожащими на них капельками пота.
Странно, но не смотря на все перечисленные моменты, одного из пациентов буфетная сестра кормила лично.
 Казалось, что огромный бильярдный шар катился по коридору, замедляя движение у лузы-палаты. Шар вваливался в нее, точнее, проваливался, как и свойственно шару, но неожиданно замирал на крошечном табурете, стоящем у кровати лежачего больного.
Это была палата для тяжелых пациентов. Тяжелых по болезни и по анамнезу.
Больной, к которому она приходила, был дезориентирован после травмы, конечности его были привязаны к кровати. Еще молодой, хорошо сложенный, но истощенный долгим пребыванием в реанимационной палате, с только начинающими отрастать волосами, с замазанным зеленкой неровным подковообразным шрамом через голову, он вращал глазами, с трудом фиксируя предметы. Родственники не появлялись, и их никак не могли найти.
Все, что размещалось- объявления, фотографии, обращения-  все было тщетно.
В графе фамилия в истории значилось «Неизвестный-2».
Буфетная сестра садилась рядом с ним, и табурет исчезал под ней.
Казалось, она висела в воздухе.
Сестра начинала кормить его кашей. Вздыхала печально и думала о чем-то, поднося ложку за ложкой к его жадно жующему чавкающему рту. Иногда улыбка блуждала на ее губах, оживляя облик, в котором все меньше и меньше оставалось женственных черт.
- Дашь? - доверчиво и искренне спрашивал пациент, прожевывая отвратительную кашу на воде и таращась на нее горящими глазами.
 Он, казалось, смотрел не на сестру, он смотрел сквозь нее – женские черты ее были осязаемы и понятны ему.
Она не отвечала и продолжала его кормить. Он повторял свой вопрос, но так и не получал ответа.
В палате неожиданно воцарялась звенящая тишина. Больные, наблюдавшие за этим, а их в палате было шесть человек, умолкали от невыносимой тоски, висящей в воздухе.
 В воздухе этом, пропитанном дымом, испражнениями и безнадежностью, неожиданно вырисовывались призрачные, едва ощутимые очертания надежды, давно забытой, и уже не имевшей для них, казалось, никакого значения.
Сердце начинало стучать чаще, щекотало в носу, першило в горле…
 Кормление заканчивалось, и ходячие спешили в коридор, сталкиваясь лбами.
Они ненавидели друг друга за только что продемонстрированную недозволительную роскошь, имя которой – надежда, они старались не встречаться глазами…  Как в относительно нежном возрасте. Ощущение странной неловкости…
Дураков не видел их лиц в этот момент, но  он наизусть знал этот печальный спектакль с  его многоликими зрителями.