Каверна. Часть вторая. Глава 14

Наутро я открыл глаза и по разлившемуся солнечному свету понял, что начался новый день. Не могу сказать, из-за чего я проснулся, возможно, это было запрограммировано. Дверь в коридор была открыта, и по реанимации шёл обход врачей. Я только успел заметить, что кровать моей соседки пуста, как подошли Тамерлан Владимирович, Елена Вадимовна и медсестра. Они о чём-то пошушукались, и Тамерлан Владимирович, осмотрев приборы, сказал, чтобы меня перекатили в послеоперационный бокс.
Отсоединив от реанимационных приборов, оставив только аппарат, отсасывающий сукровицу, меня посадили в кресло-каталку и покатили в послеоперационный бокс. Я кинул взгляд на реанимацию, которая даже не успела надоесть, а стерильность, тишина и прохлада навевали чувство расставания с подругой, которой благодарен за подаренный миг. Но не дай бог задержаться на этом этапе.
В коридоре дежурила Ира. Я заметил её из реанимации: она крутилась возле двери и несколько раз заглядывала внутрь. Она побежала впереди кресла-каталки, чтобы открыть и придержать дверь в послеоперационный бокс.
Я расположился на кровати, где лежал Паша, — у окна. Под правой рукой, на полу, был поставлен аппарат, который являлся сейчас частью или продолжением меня.
— От аппарата ни в коем случае не отключаться, — строго наказала Елена Вадимовна. — Тамерлан Владимирович запретил. Ты должен быть под давлением, пока дренажи не снимут.
Я видел, как многие отключались: пережимали хирургическими зажимами основную трубку дренажа и отсоединяли стык, ходили в туалет по нужде или покурить, после подсоединялись.
— А как же туалет? — спросил я.
— Будешь ходить в утку. Дренажи снимем в пятницу, до этого потерпи. Сейчас, попозже, повезём тебя на рентген. Я всё объясню, — сказала Елена Вадимовна и вышла из палаты.
Я посмотрел на Иру и маму. Они рассказали, что операция длилась два с половиной часа. Тамерлан Владимирович вышел из операционной весь взмыленный, мокрый. Дядя сразу зашёл к нему. Тамерлан Владимирович сказал, что всё прошло успешно, он всё почистил. Ещё, что, когда стало можно, под вечер, они заходили в реанимацию посмотреть на меня. Я лежал в глубоком сне, как мёртвый.
Я взял Иру за руку, и она, вспоминая это, чуть не расплакалась.
Медсестра закатила кресло-каталку. Сказала, что повезёт меня на рентген. Я аккуратно спустился с кровати, присел в кресло-каталку, аппарат поставил на подставку между ступней. Чувствовал себя при этом как космонавт, вернувшийся с орбиты: голова кружится, тело не слушается.
Тамерлан Владимирович показал, куда стать, и навёл рентгеновскую «пушку». Поводил ею на уровне груди, повертел меня и заставил покашлять, при этом внимательно смотрел на экран. Потом подозвал и, показывая чёрно-белый стоп-кадр моих лёгких, сказал:
— Видишь пузырёк? Чтобы он не увеличивался, ты должен быть под давлением постоянно, с включённым аппаратом. Если пузырёк сам не уйдёт, мы его откачаем. Пока всё.
Меня укатили в палату. Пришла Елена Вадимовна и пояснила, что к чему. Тамерлан Владимирович как хирург был немногословен, зато Елена Вадимовна объясняла и доводила всё необходимое. Она подошла к кровати и, посмотрев на бутылочку с сукровицей, стала говорить:
— Значит так: тебе сделали комбинированную резекцию. Удалили второй, третий и шестой сегменты правого лёгкого. Первый сегмент, самый маленький — верхушка, шапочка лёгкого, оказался чистым, его оставили; отделили от второго и третьего, где была каверна. От каверны шёл след — заражение шестого сегмента, его тоже удалили. Остальное лёгкое подшили к верхушке. Теперь на месте соединения оказался пузырёк воздуха, который нежелателен, но это не страшно. Если сам не рассосётся, мы его уберём. Всё понятно? Тогда отдыхай.
Елена Вадимовна поговорила ещё с мамой и Ирой насчёт ухода, питания и удалилась.
Зашла медсестра, сделала укол антибиотика внутривенно в катетер на левой руке и обезболивающий внутримышечно, после чего я уснул.
Проснулся ближе к вечеру. Солнце заглядывало в палату. За окном щебетали птички. Хватало сил посмотреть вокруг, сказать несколько фраз, и я опять засыпал.
Мама настояла, чтобы я покушал. Ира покормила меня с ложечки куриным супом. Успокоившись за меня, мама поддалась на уговоры не сидеть больше, а ехать домой отдыхать. Она и так, учитывая возраст, держалась героически: приезжала по летней жаре через пол-Москвы, чтобы покормить и посидеть со мной, и никогда не подавала вида, что ей трудно, заходя ко мне, всегда улыбалась.
— Я посижу с ним, не волнуйтесь, — уверяла Ира маму. — У меня выходные до субботы. А тут я договорилась, мне разрешили около него находиться круглосуточно. Спросили: «Кто вы ему?» Я ответила: «Супруга», — загадочно улыбнулась Ира своему статусу. — И мне разрешили, пока дренажи не снимут — как раз до пятницы, при нём быть.
Переоценить помощь, которую оказывала Ира, было невозможно. Она кормила меня, помогала подниматься с постели и ложиться, подносила судно. Ночью, стоило начать ворочаться, она была тут как тут. Одним словом, выполняла все прихоти больного. Но главное даже не это: можно перенести любые трудности, главное — моральная поддержка, когда ты знаешь, что кому-то нужен.

На следующий день, после утренних уколов, зашли Тамерлан Владимирович и Елена Вадимовна. Тамерлан Владимирович посмотрел на меня, проверил аппарат, покрутил регуляторы, потрогал дренажи и хрипло проговорил:
— А ну, покашляй.
Не хотелось кашлять, не было позывов, к тому же это доставляло боль. И я как-то деланно попытался кашлянуть несколько раз.
— Вот, смотри, — сказал Тамерлан Владимирович. — Я тебя научу, как надо. Прикладываешь левую ладонь к месту операции, правой рукой прижимаешь левую, как градусник, вот так. Чуть наклоняешься вправо, делаешь медленный вдох и на выдохе кашляешь, — изобразил он кашляющего бедолагу.
Я повторил за ним… Приятного мало, но не так больно, как если просто спонтанно кашлять. «Интересно, — подумал я. — Даже технику для послеоперационного кашля придумали».
Когда я кашлял, Тамерлан Владимирович внимательно смотрел на аппарат, как сукровица выходит по дренажам.
— Отключался, небось? — спросил он.
— Нет, — ответил я, придавая голосу твёрдость.
— Ладно, — сказал он Елене Вадимовне. — Везите его в рентген-кабинет.

В рентген-кабинете Тамерлан Владимирович поставил меня перед рентгеновской «пушкой», посмотрел на экран и, причмокнув губами, словно в чём-то убедившись, сказал:
— Ложись аккуратно на стол.
Моё заторможенное состояние требовало продумывания и расчёта каждого движения. Я примостился на длинном столе, на котором делают, как говорят в народе, «прокатку».
Тамерлан Владимирович подошёл, держа в руках длинную иглу, видимо, такую, какой откачивают жидкость при пневмонии. Побегал пальцами по коже в районе правой лопатки, как бы прицеливаясь, нащупывая точное место прокола, и неожиданно ввёл иглу. Я почувствовал комариный укус, не более того. Тамерлан Владимирович пристально всматривался в чёрно-белый экран, как коршун, ищущий в траве кролика, и как только нашёл, скомандовал:
— Давай!
Какой-то белый халат поднёс шланг, и Тамерлан Владимирович подсоединил его к игле. Он отсоединил шланг (я услышал свист) и выдернул иглу.
— Вставай, — сказал он. — Пусть тебе обработают прокол в перевязочной.

Позже в палату зашла Елена Вадимовна.
— Тенгиз, как дела? — бросила она взгляд на Иру. — Нормально, да? Значит так: Тамерлан Владимирович откачал воздух из пузырька, ну ты понимаешь, я тебе говорила — в месте присоединения тканей лёгкого образовался вакуум. Оставлять его никак нельзя. Там, где лёгкое не участвует в дыхательном процессе, заводятся бактерии — среда для вирусной колонии. Поэтому воздух удалили. Теперь опасений нет. В пятницу, то есть завтра, снимем дренажи. Сразу полегче станет. Будешь делать дыхательную гимнастику. Инструктор научит. И надувать шарики — разрабатывать лёгкое. Пойдёшь на поправку — готовиться ко второй операции.

Наступила долгожданная пятница. Ближе к обеду Елена Вадимовна пригласила меня в перевязочную.
— Возьми аппарат и приходи. Будем дренажи снимать.
Я зашёл в перевязочную. Елена Вадимовна стояла в центре кабинета у высокого стула и переговаривалась с медсестрой, которая крутилась в дверях у раковины. Медсестра пропустила меня внутрь, сопроводив сочувственным взглядом, понимая неприятность предстоящей процедуры.
— Проходи. Садись на стул, — пригласила Елена Вадимовна. — Сними рубаху.
Я снял операционную рубашку и присел к ней правым боком. Она осторожно разбинтовала повязку. Ниже шва выходили или вырастали две трубки — дренажи, на небольшом расстоянии друг от друга.
Елена Вадимовна потрогала кожу вокруг операционного места и левой рукой упёрлась мне в бок, правой взяла первый дренаж.
— Вдохни и выдыхай, — скомандовала она.
Я вдохнул, и на выдохе Елена Вадимовна вырвала из меня первый дренаж. Трубка засвистела и заплевалась капельками сукровицы.
— Вдохни… выдыхай! — повторно скомандовала Елена Вадимовна и вырвала второй дренаж, который, как и первый, сиротливо засвистел, оторванный от плоти.
Было не столько больно, сколько больные сами нагнетают страх на себя перед этой процедурой. Некоторые не так боятся саму операцию, как снятия дренажей. И рассказывают небылицы, что больно так, будто из тебя по живому вырывают мясо, как бы пытаясь передать другим свой неоправданный страх. Я же могу сказать, что процедура неприятная, тревожная, не более того. Зато после этого чувствуешь небывалое облегчение. После удаления дренажей ничто не раздражает, и процесс заживления ускоряется.
Подошла медсестра и обработала шов и места выхода дренажей зелёнкой. Перевязывать не стали, заклеили шов специальным пластырем — и всё.
— Елена Вадимовна, — спросил я, — когда я смогу помыться?
— На выходные, — уверенно ответила она. — Только это место мочалкой не три. И ты понимаешь, сильно горячую воду нельзя.

Под вечер Ира стала собираться. Она очень помогла мне: самые тяжёлые, первые дни была рядом. Но закончились отгулы, в субботу ей нужно было на работу. Я решил проводить её. Припомнил: «Паша вышел во двор на десятый день после операции. А я выйду на третий». Несмотря на протесты Иры, я собрался и убедил её, что в любом случае надо начинать ходить, и лучше мой первый выход будет при ней.
— Если что… подстрахуешь, — сказал я многозначительно.
Она согласилась выполнить и эту миссию. Мы потихоньку спустились и вышли во двор. Охранники с сочувствующим любопытством посмотрели на меня.
Было тепло и тихо. Последняя декада августа будто играла с природой в игру «замри — отомри». Я проводил Иру до угла дома-музея Ф. М. Достоевского, дальше она не пустила.
— Приеду на следующие выходные, — сказала она, поцеловала меня и пошла на выход.
Я не торопился заходить и прогулялся перед корпусом. Медленно побродил от одного угла хирургии до другого. Потом присел на скамейку под липой. Движения были заторможенными, я быстро утомлялся, но ни на какие форс-мажоры не было и намёков. Я почувствовал, что быстро пойду на поправку, и, довольный собой, поднялся в отделение.
В понедельник пришёл инструктор по лечебной гимнастике, показал небольшой комплекс упражнений, выполняя который, в работу включались нужные механизмы организма, и заживление ускорялось, приобретая целенаправленный характер. Ещё он посоветовал надувать резиновые шарики для непосредственного разрабатывания лёгких.
Мама привезла шарики. Надув до предела в большие шары, я увешал палату — украсил, как на Первомай. Ко всему этому я добавил, конечно, аккуратно и постепенно, упражнения из своего комплекса. Благо, кровать была широкая, жёсткая и позволяла выполнять несколько упражнений.
Через две недели после операции мы с Ирой закрылись в палате. Она осталась довольна моим состоянием. Через месяц я уже висел на турнике за терапевтическим корпусом. Короче говоря, этот этап прошёл отлично, без осложнений. Только хочу подметить один момент, ставший неожиданностью.
На пятый-шестой день после операции, вечером, со скуки я решил пойти в Екатерининский парк, посидеть у пруда. Взял припасённый хлеб, чтобы проведать уток.
Возвращаясь, на улице Достоевского, на том месте, где произошла сцена с куличом, я чихнул. Как будто что-то разорвалось внутри меня! Я чуть не упал от боли! В глазах засверкали звёздочки! Я согнулся прямо на тротуаре. Разогнулся, только убедившись, что боль прошла. Боль прошла, но страх остался — страх повторно чихнуть, повторения взрыва.
Почему меня не предупредили, что чихать так больно? Больнее, чем кашлять, это пострашнее, чем всё послеоперационное действо, чем снятие дренажей. Пару раз ещё меня накрывало одиночными разрывами. В голове далёким эхом звучали слова Елены Вадимовны: «Ни в коем случае не простужаться». И только когда я первый раз безболезненно чихнул, а пошёл второй месяц после операции, то почувствовал себя целостным: ткани закрепились и встали на место.
Реабилитация проходила успешно, но в мыслях уже была вторая операция. Если и после второй я так же оклемаюсь — можно считать себя героем.
А со второй операцией дело обстояло так: Тамерлан Владимирович в конце августа ушёл в отпуск. Поговаривали, что он заядлый охотник, но, несмотря на это, больше месяца не отдыхает. Выйдет, по всей вероятности, в конце сентября — начале октября. К этому сроку я должен быть готов. Тамерлан Владимирович выйдет, неделя-полторы на раскачку. Потом меня надо заново подготовить. Короче говоря, я рассчитывал примерно на середину октября.
Поразмыслив с мамой, мы решили, что ей не стоит столько времени прозябать в Москве, лучше вернуться домой. Ко второй операции она намеревалась приехать.
— Сообщишь за неделю, и я приеду, — говорила она.
А я не хотел опять её беспокоить, тем более тут Ира, дядя и Ибрагим. Вторая операция должна пройти по накатанной. Но заранее разубеждать маму я не стал. Мы с Ибрагимом проводили её, посадив на поезд.