Колесо судьбы

ЧАСТЬ I
Горы зовут


ГЛАВА I

   1804 год. Зима. Воронежская губерния. Имение Белевцовых. Похороны старого графа завершились. Приехавшие отдать дань уважения новопреставленному рабу божьему разъехались по своим уездам. Остался лишь самый близкий друг семьи князь Дунин-Борковский со своим сыном, - молодым поручиком кавалергардского эскадрона Денисом, который приехал из Петербурга погостить к родителям, которых не видел два года.
   После отъезда последнего экипажа с гостями, князь и старший сын покойного графа Арсений, вошли в оранжерею. Там было тихо и уютно. Задумчивый и щемящий запах великолепных цветов вызывал в памяти приятные воспоминания о весне и лете, которых так не хватало в эти холодные зимние деньки. Юрий Романович, зная большую страсть своей жены к экзотическим растениям,  велел построить ее еще в первый год их совместной жизни.
   - Вот эти цветы – мои самые любимые, - сказал князь, коснувшись руками белых хризантем. – Помнится, ваша матушка тоже их очень любила. Какие красавцы! Хотя у них не очень хороший запах, но я готов часами ими любоваться.
   - Отцу они не нравились, - произнес Арсений, наблюдая, как князь шевелил их стебли кончиками пальцев. – Он решил оставить их только в память о матери, которая, как вы сказали, была от них без ума.
   - В Швеции таких, наверное, в это время года нигде не увидишь, разве что в королевских цветниках.
   - Возможно, - Арсений присел на скамью и зажег толстую английскую сигарету.
   - Ничто так не красит человеческое жилье, как цветы. Они радуют и утешают. Без них наша жизнь была бы не такой яркой, - князь закинул руки за спину и зашагал по оранжерее. Все здесь было ему знакомо. Он знал, как в этой теплице оказались почти все сорта растущих в ней цветов. Юрий Романович любил угождать любимой жене всякой флорой, которую он привозил из-за границы во время своих путешествий. После каждой его поездки оранжерея пополнялась разнообразными и причудливыми, никогда им не виданными раннее цветами, для ухода за которыми нанималось все больше и больше садовников. – Да, ушел последний в этом доме ценитель красоты, - проговорил Василий Семенович, обойдя всю оранжерею и присев рядом со своим молодым собеседником.
   - Отец долго мучился перед смертью? – спросил Арсений, продолжая курить.
   - Нет, недолго. Как занемог после возвращения с охоты, пролежал двое суток и на рассвете третьего дня скончался. Доктор сказал, что от простуды у  него произошло воспаление легких, но лекарства ему не помогли.
   - Он вспоминал обо мне?
   - Он много кашлял и мало говорил, но за несколько часов до смерти, ночью, он как будто произносил ваши с братом имена, но его речь была до того тихой и бессвязной, что мы ничего не поняли.
      Дунин-Борковский остался в Сорокино еще на один день по просьбе Арсения, которому нужно было посоветоваться с ним по важному делу. Князь догадывался, о чем хочет с ним поговорить сын его самого лучшего друга. У этой семьи была одна тайна, которую свято хранили Юрий Романович и Дарья Федоровна, его супруга. Она касалась их младшего сына Романа. Дело было в том, что этот юноша не был на самом деле их родным сыном. В 1785 году, возвращаясь из Закавказья в Астрахань, Юрий Романович остановился в крепости Георгиевск, где в кабинете командира гарнизона увидел привезенных одним из казаков с очередного набега на чеченские села двух детей – мальчика и девочку. Мальчику было около двух лет, девочка же едва научилась ходить. Они были очень похожи друг на друга, и не могло быть сомнений в том, что они брат и сестра. Их родители погибли, селенье было сожжено, оставшиеся в живых жители ушли в лес, а они сидели на полу одного из охваченных пожаром домов и плакали. Атаман полка сжалился над детьми и разрешил вахмистру Анпетову забрать их с собой. Дети очень понравились Юрию Романовичу и он, долго не размышляя, решил усыновить мальчика. Никто против этого не возражал. Командир гарнизона даже поблагодарил его за проявление теплых христианских чувств и намерение взять на себя заботу о воспитании бедного ребенка. Таким образом, чеченский мальчик оказался в семье русского офицера, который в свои сорок лет был уже генерал-майором и командовал кавалерийской дивизией в Астрахани. Дарья Федоровна очень быстро привязалась к мальчику и любила его так же, как и своего собственного сына. Приемыша крестили по христианскому обряду и нарекли Романом, в честь отца Юрия Романовича. Мальчик рос в графской семье и не подозревал, что его настоящие родители убиты, а сестра, возможно, навеки для него потерялась. Когда Роман достиг совершеннолетия, друзья советовали графу открыть ему тайну усыновления, утверждая, что молодой человек должен знать правду о своем происхождении, но он постоянно находил причины, чтобы откладывать это дело, так как не хотел огорчать любимого Ромку, которого давно считал своим родным сыном.
   - Василий Семенович, - Арсений пустил несколько клубов сигаретного дыма и закинул ногу на ногу, - я ни в чем не хочу ущемить права брата на отцовское наследство, он получит все, что полагается ему по закону. Но вы знаете, что перед своей смертью моя мать хотела, чтобы Роман узнал правду о своих настоящих родителях. Она говорила, что и по отношению к нему, и к его родителям, несправедливо скрывать эту тайну. Я не знаю, как мне теперь поступить. С одной стороны я чувствую, что обязан сделать то, что отец еще давно должен был сделать, но с другой стороны боюсь причинить брату боль, открыв ему эту тайну.   
   Арсений посмотрел на окно, которое казалось серебряным от инея и как будто обросшим цветами, напоминавшими хризантем. Он на миг вспомнил Стокгольм, где он уже второй год состоял на дипломатической службе в российском посольстве. Он полюбил эту северную страну и даже мечтал навсегда в ней остаться. Может быть, эта привязанность к скандинавской стране у него возникла потому, что он встретил там девушку, которую полюбил всем сердцем. Никто не знал, что он уже полгода был женат на жительнице Стокгольма, которая согласилась выйти за него замуж при условии, что он перейдет в католичество. Арсений сначала сопротивлялся, но, в конце концов, любовь к Агнете победила его и без того не очень сильные православные чувства. После свадьбы, которую справляли по католическому обряду, супруги переехали в высокий старинный дом рядом с городской набережной. Дочь нотариуса и графский сын горячо любили друг друга и были вполне счастливы.
   Ему было двадцать четыре года. У него была привлекательная внешность, унаследованная от отца, который происходил из старинного дворянского рода, в котором смешалась и русская, и литовская, и татарская кровь. Был он высокий, стройный, красивый шатен с карими глазами. Характером он больше походил на мать – тихий, спокойный рассудительный, но за его мягким нравом скрывались и другие качества -  качества сильной, уверенной личности. Отец всегда желал, чтобы он пошел по его стопам, став военным. Но этому не суждено было сбыться. По состоянию здоровья его не взяли в  военное училище. Пришлось готовить его на гражданскую службу, которую он начал в Коллегии иностранных дел в 1797 году. Через пять лет, в 1802 году он был назначен секретарем посольства в Стокгольме. Служба на новом месте его не очень удовлетворяла. Холодный климат, продолжительная пасмурная погода, неделями нависавшие над городом тучи и ветра плохо влияли на его слабое здоровье. Сначала он часто болел, тосковал по дому и хотел вернуться, но боялся огорчить отца, который так гордился его успехами. Прошли месяцы дипломатической службы, и он привык. К тому же, в его жизнь ворвалась любовь, которая поглотила его целиком.
   - Я тебя хорошо понимаю, Арсений, - задумчиво произнес Василий Семенович, поглаживая свои седые усы, - на такое дело не просто решиться. Ни ты, ни кто-либо другой не сможет сделать это признание, не причинив ему, в какой-то степени, страдания. Я знаю, как он был привязан к Юрию Романовичу и Дарье Федоровне. Все эти годы, сколько Роман себя помнит, он считал их своими настоящими родителями. Ему теперь будет не просто принять другое.
   - Тем не менее, я должен решиться, - Арсений встал и подошел к окну. На улице стояли крещенские морозы. Двор, расчищенный утром домашней прислугой, снова замело снегом, и начали образовываться сугробы. До колен стоя в снегу, несколько мужиков разгружали сани со свежей рыбой. Стая ворон поднялась с крыши амбара и, покружившись над тополями, села на ветки. – Роман должен отбыть в часть через два дня. Я тоже скоро уезжаю. Времени осталось совсем мало, - он потушил сигарету, сильно покашлял в кулак и достал из кармана платок. Приобретенная в Швеции болезнь легких давала все чаще и чаще о себе знать, особенно во время курения.
   - Рано или поздно он должен об этом узнать, так уж лучше это произойдет сейчас, - согласился Василий Семенович и встал.
   - Я хотел бы, чтобы вы сообщили ему об этом, потому и просил вас сегодня остаться.
   Князь кивнул головой в знак согласия.
   - Надеюсь, что мы поступаем правильно, - Арсений вопросительно посмотрел на князя, словно ожидал услышать от него слова одобрения.
   - Это была воля твоих родителей, - Василий Семенович положил руку на его плечо и постарался улыбнуться. - Уверен, что Юрий Романович сделал бы это сам, и, может быть, даже очень скоро, если бы смерть не помешала ему. Я ведь знаю, как его мучил этот вопрос с тех пор, как он начал хворать. Но ему было очень трудно на это решиться, потому что испытывал к Роману поистине отцовские чувства.
   - Благодарю вас, Василий Семенович, без вас мне тоже было бы очень трудно сделать это признание.
   - Думаю, сегодня не стоит его беспокоить, он и так глубоко скорбит, - Василий Семенович вслед за Арсением направился к выходу из оранжереи, - поговорю с ним завтра.
   Они сели у камина в гостиной. Арсений позвонил в колокольчик и   попросил вошедшего лакея принести им кофе. Короткий зимний день клонился к вечеру. Князь расспрашивал своего собеседника о его службе и жизни в Стокгольме. Когда разговор зашел о женитьбе, Арсений старался переменить тему разговора, но Василий Семенович повторил свой вопрос.
   - Я решил подождать с женитьбой, - сказал он, выпивая ароматный кофе из тонкой фарфоровой чашки. – У меня есть возможность сделать хорошую карьеру, и я пока весь сосредоточился на этом.
   - Но ведь годы идут, Арсений. Твой отец очень беспокоился за тебя и часто в разговоре со мной жаловался, что ты оставишь его без внуков, - Василий Семенович слегка нахмурил брови и прибавил: - Карьера – это, конечно, хорошо, но с чего ты решил, что одно будет мешать другому?
   - Мой учитель, мсье Клеман, утверждал, что благородным мужчинам необходимо в первую очередь сделать карьеру, - с долей иронии произнес Арсений, - а все остальное само собой приложится.
   - Твой учитель был полным болваном, - Василий Семенович не удержался, чтобы не улыбнуться при воспоминании об этом французе. – Вольтерьянец и безбожник, каких еще свет не видел. Недаром Юрий Романович приказал его однажды высечь за вольнодумство. Утверждать, что человек сотворен не Богом, а вышел из животного мира в результате какой-то эволюции, да еще с такой жестикуляцией, как будто выступал в Сенате, - это было такое кощунство, за которое его надо было не розгами пороть, а отправить прямо на гильотину. Это был сам черт, а не человек.
   - Он стал важным человеком во Франции – помощником генерального прокурора.
   - Не может быть! - Василий Семенович, от удивления, чуть не упал с кресла. – Этот взбалмошный, самовлюбленный фармазон - помощник прокурора? 
   - Да.
   - Ну и дела, - Василий Семенович покачал головой и поморщился. – Совсем они там свихнулись, что ли, со своим Бонапартом.   
   - Я пару раз переписывался с ним. Он предлагал мне переехать в Париж и поступить на их дипломатическую службу.
   - Вот наглец. Я бы ему такой ответ на это написал, что у него отбилась бы охота посылать тебе письма.
   - А что, крестный, разве это плохо служить в министерстве иностранных дел французской республики?
   - Для кого как, - быстро ответил князь. – Для тебя, например, очень плохо, потому что ты – российский дипломат. Надеюсь, что ты сказал это в шутку. Даже в мыслях нельзя такое допустить. Франция – наш враг. Уже ходят слухи, что войны с ней не избежать.
   - Конечно же, я шучу, крестный, - Арсений на мгновенье задумался и прибавил: - но в будущем, если обстоятельства меня вынудят, я не исключаю для себя такую возможность.
   - Если что-то случилось или у тебя возникли какие-то проблемы на службе, расскажи мне, Арсений. Может быть, мне удастся тебе помочь, - Василий Семенович допил вторую чашку кофе и пристально посмотрел на крестника.
   - Нет, ничего особенного не случилось, если не считать то неприятное для меня известие, как назначение князя Чарторыйского министром иностранных дел.
   - Ну, об этом давно поговаривали, и вряд ли для кого-то это стало неожиданностью.
   - Не нравится мне этот человек, - Арсений встал и облокотился на камин. – Карьерист, амбициозный до неприличия, пошлый поляк, который считает себя фигурой, равной императору. Хочет за счет крови русских солдат восстановить Великую Польшу. Александр еще пожалеет, что доверился этому лживому ляху, для которого Россия то же самое, что и для меня Кабульское королевство.
   - Но чем он тебе не угодил? Волей-неволей, но с ним теперь придется считаться, ведь он, все-таки, твой новый начальник.
   - В прошлом году, когда по поручению нашего посла я приезжал в Петербург, у меня с ним возникла небольшая ссора. С тех пор я его возненавидел.
   - В таком случае я уверен, что ваши чувства друг к другу взаимны. 
   - Да, я в этом нисколько не сомневаюсь.
   В гостиную вошел Денис. Это был довольно высокий молодой человек двадцати двух лет с приятным лицом и едва пробивающимися усами. Коротко остриженные русые волосы, открытые веселые глаза и тонкая фигура придавали ему необыкновенное сходство с отцом. Он подошел к камину и приложил руки к теплому кaмню. Его щеки были красные, и от него веяло холодом.
   - Я прокатился на лошади до деревни, - объяснил он, почувствовав на себе вопросительный взор отца. – На улице сейчас прекрасная погода. Снег лез в глаза, залеплял уши и морозил мне лицо, а я несся с быстротой молнии. Это было так здорово, – Денис опустился на корточки у кресла, в котором сидел молодой Белевцов. – Какие у вас хорошие лошади, Арсений. Мне очень понравилась белая, с коричневыми пятнами на ногах. Ты не мог бы мне продать ее? Я готов заплатить за нее любую сумму, какую не попросишь.
   - Наша конюшня забита лошадьми, зачем она тебе? – сказал князь, строго посмотрев на сына.
   - У нее добрый взгляд и красивые глаза. Они словно человеческие, а не лошадиные. Все ее движения  легки и грациозны, независимо от того, с какой скоростью она скачет. Это большая редкость.
   Арсений слегка улыбнулся и ответил:
   - Если я не ошибаюсь, это та лошадь, которую отец подарил Роману на двадцатилетие. Она из орловских рысаков. Ее кличка – Пегас. 
   - У отца тоже был конь с такой кличкой. Помните, отец?
   - Как не помнить, - проговорил Василий Семенович, - ты же чуть не погиб, свалившись с него в овраг.
   - Поговори об этом с Романом, дружище, - Арсений поправил галстук и посмотрел на часы, - хотя, не думаю, что он согласится продать ее. Теперь, когда отца не стало, его подарок дорог вдвойне.
   - Я все равно постараюсь, - проговорил Денис, чуть заметно улыбаясь уголком красивого юношеского рта.
   - Кстати, а где он сейчас? – спросил Арсений, вставая.
   - Он сидел в кабинете вашего отца и что-то читал.
   - Пойду к нему, - Арсений вышел из гостиной.


ГЛАВА II
   
   Роману шел двадцать первый год. Он проходил службу в Казанском драгунском полку в Житомире. Многие, кто его знал, любили его за честность, прямоту и справедливость. Сослуживцы уважали его за храбрость и легкость общения. У начальства был на хорошем счету. Служил он в данном полку уже два года, в который был зачислен сразу по окончании Императорского корпуса в Петербурге. Он выбрал военную службу по воле отца. Граф сначала прочил туда старшего сына, но когда стало ясно, что здоровье Арсения не позволяет ему вступить на военное поприще, он решил, что именно Роман должен продолжить военную династию рода Белевцовых, который уже несколько столетий славился ратными подвигами своих представителей.
   Он был среднего роста, широкоплечий и статный брюнет с черными как уголь  глазами. Его красивое лицо, смуглое и матовое, волосы цвета воронова крыла и крутой подбородок делали его непохожим на русского. Его можно было легко принять за восточного человека, всего более — за кавказца, каким он и был. В отличие от брата, он отличался большой физической силой и цветущим здоровьем.
   Когда Арсений вошел в кабинет покойного графа, Роман сидел за столом и читал старые записки отца, сделанные им еще во время службы в Астраханской губернии.
   - Что ты нашел там, брат? - спросил Арсений, присаживаясь в кресло напротив.
   - Читаю рукопись отца, - Роман перевел взгляд с разложенных перед ним на столе бумаг на брата. – Ты знал, что он вел дневник? У отца был хороший слог. Он писал красиво и очень грамотно. Вот, прочти их, - Роман протянул брату несколько листов, - там есть интересное описание одной его встречи с каким-то генералом в Тбилиси.
   Арсений взял бумаги и положил себе на колени. Около получаса братья молча сидели, углубившись в чтение отцовских мемуар. Вдруг из руки Романа выпала бумага. На его глазах заблестели слезы. Одна сорвалась с ресницы, стрелой побежала по щеке и, крупной каплей упав на бумагу,  размыла на ней текст.
   - Что с тобой? Что случилось? – Арсений отложил бумаги и уставился на брата.
   Тот, прикрыв ладонью глаза, передал ему бумагу. На ней граф описывал свой приезд в крепость Георгиевск в октябре 1785 года. Доверил он этой бумаге и свою тайну, которую так и не решился при жизни открыть сыну. Среди прочего, там рассказывалось о чеченском мальчике, которого он решил забрать с собой в Астрахань и усыновить. Текст заканчивался тем, что после крещения мальчика назвали Романом.
   Арсений как будто в смущении уронил голову. Он понял, что брату все стало ясно. Романа и раньше заботило то, почему при общих родителях они, родные братья, столь не похожи. Юрий Романович на это отвечал, что его ничуть не удивило бы, если у него родился негритенок, так как в его роду перемешалось столько разной крови, что нет ничего удивительного в том, что его младший сын похож на азиата. Но теперь Роман узнал правду. Узнал сам, без посторонней помощи. Обычная канцелярская бумага сделала то, что должны были сделать Юрий Романович и Дарья Федоровна, но не сделали; то, что по поручению Арсения должен был сделать князь Дунин-Борковский, но не успел. Теперь не зачем было его в этом разуверять, ссылаясь на нечистую кровь белевцовского рода.
   - Это же не правда, Арсений? Ведь неправда же, да? – глаза Романа были влажными, руки его дрожали. – Говори же! Не молчи!
   - Это правда, - тихо проговорил Арсений, словно в чем-то оправдываясь. – Родители хотели тебе в этом признаться, но так и не решились. Они боялись этим признанием причинить тебе боль, ведь ты их так любил, - он машинально начал комкать бумагу, но опомнился и, положив на нее ладонь, стал выравнивать. – Прости их, Рома. Они любили тебя не меньше, чем меня, и готовы были пожертвовать многим ради твоего счастья.
   - Ты знал об этом?
   - Всегда. Я хорошо помню тот день, когда впервые увидел тебя. Мне тогда было пять лет, а тебе – около двух. Ты сидел на моей игрушечной лошадке и что-то лепетал, а отец подвел меня к тебе и сказал, что ты мой младший брат. Однажды мы поссорились из-за котенка, и я, в пылу гнева толкнул тебя и назвал приемышем. Родители обругали меня и строго-настрого запретили   говорить тебе это слово, - Арсений повертел глобус и ткнул пальцем на Стокгольм. – С тех пор я ни разу об этом не обмолвился, хотя и знал, что ты мне не родной брат.
   Роман, облокотившись на стол и закрыв глаза руками, тихо плакал. Любому человеку было бы трудно смириться с тем, что его постигло. На второй день после похорон отца он случайно узнает, что покойник был вовсе не его отец, а умершая три года назад мать, которую он любил больше всех на свете, на самом деле была не его матерью. Как много воспоминаний о родителях мог он вызвать на память, но в каждом из них они будут для него уже не родными, а приемными родителями. Почему так случилось? Неужели ничего уже нельзя сделать, чтобы и впредь не считать, а думать, верить, что они его настоящие родители? Много вопросов рождалось в его уме, и все они оставались без ответа. Кто тогда были его настоящие родители? Что они за люди? Где они теперь?
«О Боже! – думал он, не слушая, о чем говорит ему брат, - зачем мне открылся этот секрет. Почему он не остался для меня навсегда тайной. С тех пор прошло девятнадцать лет. Могло пройти еще столько, и еще, и еще, и я ничего не знал бы об этом, и был бы вполне счастлив».
   - Прошу тебя, Рома, не отчаивайся так, - старался успокоить его Арсений. – Все равно, чтобы не случилось, я всегда буду считать тебя своим родным братом, и никакие бумаги и признания мои чувства к тебе не изменят. И мать, и отец, доживи они до сего дня, сказали бы тебе то же самое.
   Роман открыл лицо, которое было красным от волнения, и, не поднимая слегка опухшие от слез глаза, спросил:
   - А мои настоящие родители, что тебе о них известно?
   - Ничего, кроме того, что оны были кавказскими горцами, а точнее - чеченцами.
   - Я почти ничего не знаю о кавказцах, разве что только то, что они храбрые воины и у них был какой-то известный предводитель, который воевал против России.
   - Шейх Мансур, - подсказал Арсений. - Я помню это имя еще с рассказов отца о тех битвах, в которых участвовали горцы под его руководством.
   - Там написано, - Роман указал взглядом на лежащий между ними лист бумаги, - что в этой крепости было два чеченских ребенка, брат и сестра, и что они были сиротами. Значит, мои родители умерли? - на его глазах снова навернулись слезы. – Как бы мне хотелось узнать, кто они были, и где теперь моя сестра.
   - Не знаю, как насчет этого, но, в любом случае, поговори с Василием Семеновичем. Он может знать больше. Я специально попросил его остаться сегодня у нас, чтобы он открыл тебе эту горькую правду о твоем происхождении. Сам я не смог бы. Он собирался поговорить с тобой завтра. Но, к его счастью, ему уже не придется это сделать.
   Роман встал и подошел к портрету графа. На нем Юрий Романович был изображен во весь рост в генеральском мундире и в орденах.
   - Как жаль, что мы не успели прибыть до его кончины, - произнес Арсений, положив руку на плечо брата. – Василий Семенович сказал, что он очень хотел повидать нас, чтобы проститься.
   - Если посланное мне письмо пришло бы без задержки, я смог бы успеть, - с сожалением произнес Роман.
   - А у меня вообще не было возможности приехать вовремя. До Швеции отсюда очень далеко, - Арсений глубоко вздохнул и прибавил: - но я старался, как мог.
   - Сегодня утром я услышал лай собак и сразу подумал, что это отец выезжает со своими псами на охоту. Только через минуту ко мне пришло осознание, что его больше нет. Мы никогда не увидим его здесь в своем халате, золотом пенсне и с пером в руке; не увидим его сидящим в гостиной возле камина с задумчивым лицом; не увидим на коне с ружьем, возвращающимся с охоты; не почувствуем больше тепло его старческих рук, когда он обнимал нас на прощание.
   - Я очень рад, Роман, что ты спокойно и с пониманием отнесся к этому признанию, - Арсений взял его руки в свои ладони. – Я очень боялся, не зная, как ты это воспримешь. Я чувствую, что с моих плеч свалился тяжелый груз, - он улыбнулся и крепко обнял брата. – Мы – братья, мы - Белевцовы, так было и так будет, всегда.
   - Вы никогда, ни словом, ни взглядом, не дали мне почувствовать, что я чужой в вашей семье. Отныне я буду любить родителей еще больше. А ты, Арсений, - еле сдерживая новые слезы, проговорил Роман, - никому не доставался брат лучше, чем ты.
   Из разговора с князем Роман узнал лишь то, что они вместе с сестрой оказались в крепости Георгиевск в результате набега казачьего отряда на чеченское село, в котором было перебито все население, за исключением его малой части, которой удалось вырваться из окружения и уйти в лес. Их нашел в горящем доме какой-то офицер и с разрешения командира отряда взял с собой в крепость. Также он сообщил, что о дальнейшей судьбе девочки ему ничего не известно.


ГЛАВА III

   Крещенские морозы крепчали день ото дня. На дворе завывала метель. Было холодно. Дорога была местами так занесена снегом, что приходилось  ехать медленно, потому что лошади проваливались по брюхо.
   В ближайшей к Сорокину деревне крестьяне обнаружили окоченевший труп молодой женщины, которая была задушена. Покойница, девушка лет семнадцати, лежала с открытым ртом и на ее лице застыл дикий ужас от чего-то жуткого, увиденного ею. Ее нашли на краю деревни, в том самом месте, где начинался лес, и где в прошлом году нашли бабу со съеденной головой. Когда две девушки, ходившие за водой на прорубь, возвратились оттуда еле живые от испытанного страха и рассказали, что видели в ней человеческую голову, среди людей пошли слухи, что в деревне водится нечистая сила. Жители были напуганы и с наступлением сумерек боялись выходить на улицу. 
   Несколько крестьян во главе со старостой пришли в Сорокино, чтобы поставить в известность о случившемся молодого барина и искать у него защиты.
   Арсений внимательно выслушал их и тотчас распорядился послать нарочного за земским исправником.
   - Случай действительно очень странный, - сказал он, оглядывая просителей, которых он принял в отцовском кабинете. – Это событие напоминает мне историю, которая произошла в соседнем уезде лет пятнадцать назад. За короткий срок в деревне один за другим были найдены несколько трупов без признаков насильственной смерти. Насколько я помню, убийцу тогда так и не нашли.
   - Это нечистая сила, барин, нечистая сила пришла в деревню! - скороговоркой проговорил тонкий мужик с рыжей бородой и бегающими глазами.
   - Оставим чертей в покое, - недовольно произнес Арсений, - они тут ни при чем. Вы думаете, что лукавый снял с человека голову и бросил ее в реку? Что за вздор!
   - Хотя лицо у покойницы такое, что она перед смертью как будто увидела самого Сатану, я считаю, что мы имеем дело с убийцей, - вставил староста, высокий, седой, сухопарый старик с длинной бородой. – И убийца этот ни кто иной, как человек. Да, у нас завелся настоящий убийца.
   - А кто она?
   - Дочь кузнеца Якова Неждана. Хорошие и смирные люди. Собиралась по весне выйти замуж, - староста поднес руку к глазам и чуть прослезился. – Уж больно жалко ее, барин. Молодая была совсем.
   - А может, это Павлик окаянный вернулся? – шепотом произнес третий мужик с мясистым носом и беззубым ртом.
   - Типун тебе на язык, - староста толкнул его плечом. – Павлик в солдатах ходит, откуда ж ему тут взяться!
   - Кто такой Павлик? – спросил Арсений, беря со стола книгу, которую читал.
   - Да так, - махнул рукой староста, - один лихой малый из нашей деревни. С головой он не совсем дружил, барин, житья у нас от него спокойного не было. Два года назад Ваньку, юнца лет пятнадцати от роду, утопил в речке. После этого старый барин, царство ему небесное, приказал отдать его в солдаты.
   - Мать его, старушка, говорят, с нечистой силой знается, -  прошептал невысокий мужик с рыжей бородой, озираясь по сторонам, словно боясь, что его услышат.
   - Молчи, дурак! – строго взглянул на него староста.
   - А что, она и в самом деле ведьма, - скривив беззубый рот, звякнул мужик с большим носом.
   - Так, - сказал Арсений, вставая, - хватит молоть чепуху. Идите отсюда. Придет исправник, я тотчас направлю его в деревню. Пусть проведет расследование. А вы, со своей стороны, окажите ему содействие.
   Роман и Денис ехали на лошадях в сторону леса. Они взяли с собой ружья, чтобы устроить небольшую охоту на ворон, которые большими стаями обитали в лесу. День был ясный и морозный. Всадники перешли покрытую льдом речку и поскакали наперегонки, стараясь обогнать друг друга.
   - Я приду первым, вот увидишь! - закричал Денис, придерживая рукой свой цилиндр, готовый при такой скорости слететь с головы.
   - Нет, я буду первым! - за спиной Романа в морозном ветру развевался его черный английский плащ. – Мой орловский рысак лучше твоей полукровки. Давай, Пегас, покажем им, кто Бог ветра в здешних местах! – он сильнее ударил лошадь пятками и на два саженей вырвался вперед.
   - Я хочу твою лошадь, продашь ее мне? – крикнул Денис.
   - Ни за что! – ответил Роман.
   Денис чуть не загнал лошадь, стараясь догнать друга, но безуспешно. Ему так и не удалось сократить расстояние в два саженей, на которые Пегас обогнал его Арго ганноверской породы.
   В лесу стояла тишина, которую изредка нарушали карканье ворон и случайно раздавшийся шорох от беличьих прыжков по веткам деревьев.
   Друзья привязали коней, зарядили ружья и, замедлив шаг, чтобы не спугнуть птиц, пошли мимо деревьев. В шагах двадцати от них, на вершине вековых сосен, сидела стая ворон. Они направили в их сторону стволы и, прицелившись, дали залп. Эхо выстрела, удаляясь, покатилось по лесу. Где-то в глубине леса заухал филин. Две птицы упали на сугроб. Остальные, громко и тревожно каркая, перелетели на другие деревья. Друзья снова зарядили ружья и тихо зашагали к приютившим ворон деревьям. Раздался второй выстрел. На снегу, под деревом, снова лежали с кровавыми дырками на шее и груди две вороны. Чуть поодаль, под голубой елью, охотники заметили еще одну ворону с пробитой головой.
   - Как метко, в самую голову, – Денис взял в руки опавшую ветку и с ее помощью перевернул мертвую птицу. От головы у нее остались лишь клюв и несколько тонких полосок кожи. – Интересно, чья же пуля ее так сразила? 
   - Две пули и три птицы, - Роман загнул два пальца на левой руке и три на правой, - возможно ли это?
   - Возможно, - уверенно произнес Денис. - Моя пуля снесла голову сначала этой вороне, а потом попала в грудь или шею одной из тех покойниц. Понятно?
   - А почему именно твоя?
   - Потому что я стреляю лучше тебя.
   - С каких это пор ты начал стрелять лучше меня? – Роман сгреб в руки рыхлый снег и кинул его на лицо Дениса.
   Тот ловко подставил ему подножку и повалил на землю. Роман дал сдачи, сильно оттолкнув Дениса обеими руками, от чего тот поскользнулся и упал навзничь. Между приятелями завязалась шуточная борьба, во время которой они бросали друг друга через бедро, волочили по снегу, кидали друг в друга снежинки…
   Устав резвиться, они легли на снег, чтобы отдышаться.
   - Все-таки, нигде так покой не сладок, как в лесу, - Роман зачерпнул снег и стал натирать ей лицо. – Посмотри на вершины этих сосен, на этот синий небесный свод. Какое великолепие! Я много раз бродил с отцом по этому лесу, но никогда не замечал его красоту.
   - Что за романтику ты здесь разводишь! - усмехнулся Денис, глотая ком снега, - ты бы еще про «Бедную Лизу» вспомнил.
   - Зачем мне о ней вспоминать, у меня были свои бедные Лизы, - Роман повернулся на бок и приподнялся на локте.
   - Разбил все-таки чье-то сердечко в Житомире?
   - Разбил, и не одну.
   - Потом как-нибудь расскажешь, - Денис поднялся и стряхнул снег со шляпы. – Становится холодно. Нам пора возвращаться. Завтра наши пути разойдутся и неизвестно, где и когда мы еще встретимся, - Денис с сожалением посмотрел на друга. – Эх, зачем ты не остался служить в Петербурге! Как здорово мы жили бы с тобой в нашей северной Венеции. У меня там хорошие друзья и с ними очень весело, но с тобой было бы намного лучше.
   - Ты знаешь, что такова была воля моего отца, - сказал Роман, вставая. – Он считал, что для молодого человека Петербург не самое лучшее место для службы. Там много искушений, которые отвлекают от службы. Пьянство, кутежи, бесконечные балы и маскарады не способствуют развитию патриотических чувств. Настоящее чувство долга перед Отечеством и народом познается не во дворце, неся караульную службу возле двери, ведущей в покои Императрицы, и не распивая шампанское с петербургскими куртизанками в злачных местах, которыми изобилует град Петра, а на полях сражений или ближе к ним.
   - Браво, браво! – Денис захлопал в ладоши и широко улыбнулся. – Так, значит, по-твоему, я там только тем и занимаюсь, что сплю с женщинами, не просыхаю от шампанского и исполняю свой долг перед Родиной стоя на часах у покоев Императрицы?
   Заметив, что Денис обиделся на его слова, Роман произнес: 
   - Не ты, а вообще. Всем известно…
   - Что известно? – Денис надел шляпу и остановился. – Что известно? Военный Устав одинаково писан для всех. У нас строгая дисциплина и та же казарменная жизнь, что и у всех военнослужащих. Наш эскадрон во всякое время стоит в полной боевой готовности.
   - Да успокойся ты, ради Бога, - Роман похлопал приятеля по плечу и улыбнулся. – Ты меня не так понял. Я же не именно про тебя и ваш кавалергардский эскадрон говорил. Просто, мне приходилось видеть столичных офицеров. Они отличаются от других. Они какие-то изнеженные, капризные, требуют особого к себе отношения и при этом очень, очень высокомерные. Мне всегда было интересно, как бы они себя повели, оказавшись в боевых условиях.
   - Ты сказал, что истинные патриотические чувства можно испытать только на полях сражений, - продолжал обижаться кавалергард, - я что-то не помню, чтобы ты участвовал на каких-то сражениях в Житомире.
   - Да, не участвовал, - как будто с сожалением проговорил Роман, беря лошадь под уздцы. – Извини, мне не следовало так говорить. Я хотел остаться в Петербурге, тебе это известно, но я не мог пойти против воли отца, – он вскочил на лошадь и натянул вожжи. - Но я не жалею, что попал в Житомир. В нашем полку много хороших солдат и блестящих офицеров, достойных биться с самим  Наполеоном. В грядущей войне мы будем одними из первых, вот увидишь! – произнося последние слова, Роман почти закричал и, подняв кнут, пустил лошадь рысью.
   Всадники неслись вскачь по лесной тропе. Когда они поравнялись с голубыми елями, из-за них раздался выстрел… Пегас встал на дыбы и скинул своего седока. Арго же, хрипя, шарахнулся в сторону. Еловые ветки раздвинулись, и показался бородатый мужчина в колпаке и овчинном тулупе. Он направил ружье на Романа и прицелился.
   - Эй, мужик, что ты делаешь, – закричал Денис, слезая с коня, - опусти ружье!
   Испытывая боль в спине, Роман с усилием поднялся на ноги и, недоумевая, посмотрел на незнакомца.
   - Кто ты такой, черт побери?! – вырвалось у него. – Зачем стрелял?
   - Что ж это вы, барин, своего раба окаянного не признали? – незнакомец продолжал стоять, готовый в любую минуту выстрелить. – Я – сын вашего бывшего конюха Силантия. Ну, вспоминаешь? Мы с тобой однажды на речку рыбу ловить ходили, за что твой отец моего батьку в конюшне розгами сечь приказал.   
   - Павлик? – произнес, немного задумавшись, Роман.
   - А, вспомнил наконец-то. Значит, не всю еще память свою пропили на житомирских кутежах. Меня ведь, Павлом-то, твой отец нарек, - в честь наследника престола Павла Федоровича.
   - Что ты делаешь, Павлик? Опомнись! Что мы тебе сделали?
   - Стой на месте и не шевелись! - Павлик заметил, что Денис старается взять карабин, который висел на седле Арго. Он направил на него ружье и затопал ногой. – Я сказал, не шевелись! Отпусти вожжи! Тебе что, жить надоело? С такого расстояния я вряд ли промахнусь.
   - Что вы мне сделали? – переспросил Павлик, и лицо его приняло зловещий вид. – Вы погубили моего отца, ведь он так и не оправился после того телесного наказания. Моей больной матери пришлось жить впроголодь с двумя детьми. Сестра умерла от недоедания, я выжил. Два года назад меня обвинили в убийстве мальчика, которого я не совершал. Ваш отец, поверив старосте и еще нескольким мужикам, которые меня оклеветали, отдал меня в солдаты. Меня отправили на Кавказ. Там я дал себе зарок, что убью барина, чего бы мне этого не стоило, - Павлик замолчал, словно к его горлу подступили слезы и мешали продолжить эту речь. Через минуту он заговорил: - Ничтожные, поганые графы, живущие за счет рабского труда несчастных крестьян! Я ненавидел вас, насколько может ненавидеть человеческое сердце. Я вернулся, чтобы отомстить – за отца, за мать, которая от горя сошла с ума, за мою погубленную любовь. Прощайся с жизнью, проклятый барчук, ибо настала последняя минута твоей жизни, - Павлик резко поднял ружье и вновь прицелился…
   Один за другим, раздалось два выстрела… Павлик, простонав, упал на землю. Роман схватился за плечо и присел на корточки. Из-за елей вышел мужчина в голубом плаще и шляпе-треуголке. В руке у него был пистолет, и из его дула все еще продолжал идти пороховой дым. За ним появились староста и несколько мужиков.
   Денис бросился к Роману, помог ему снять шинель и взял его за плечо.
   - Попал, все-таки, гад! - он достал из кармана платок и начал обвязывать им рану, из которой сочилась алая кровь.
   - Пустяки, - произнес Роман, вытирая рукавом вспотевший лоб, - всего лишь царапина.
   - Ранены, ваше сиятельство? – спросил мужчина в треуголке и представился: – Исправник Лисицын, к вашим услугам.
   - Он мертв? - спросил Роман, наблюдая за тем, как мужики обступили лежащего на спине Павла и начали что-то обсуждать.
   - Нет, он еще дышит, - ответил исправник, оглянувшись назад.
   - Что вы с ним сделаете?
   - Отвезем в город, посадим в острог и будем судить. Мужики его узнали. Он – ваш крепостной, который был отдан в солдаты. Сбежал, должно быть, собака. А это – дезертирство, за него легко могут вздернуть на веревке. А тут   еще убитая девушка. Скорее всего, его грех, больше некому.
   - Все, Роман, пошли отсюда, - сказал Денис, помогая раненому встать. – Скорее сюда лошадей! Вот и поохотились славно, ничего не скажешь. И надо было ему тут появиться, черт лохматый! – Денис сжал руку в кулак и чуть не прибил бормотавшего себе что-то под нос Павлика.
   - Никуда его пока не отвозите, - попросил Роман исправника, при помощи Дениса забравшись на лошадь, - мы сначала сами во всем разберемся. А пока, перевяжите ему рану и отдайте старосте под его надзор.
   Молодые люди поскакали домой. А над лесом все выше и выше всходил месяц, и в дивном покое замирал морозный январский вечер.


ГЛАВА IV

   Доктор, вызванный Арсением в тот же вечер, несмотря на просьбы Романа не беспокоиться из-за «пустой царапины», которую он уже не чувствует, перевязал рану и посоветовал перенести поездку в Житомир на пару дней позже. Больной, которому на следующий день предстояло отбыть в часть, решил воспользоваться данным советом и задержаться в Сорокино на несколько дней, но не потому, что он беспокоился за свое здоровье, а для того, чтобы узнать, чем закончится расследование загадочного убийства молодой крестьянки. Арсений согласился с версией Лисицына в том, что убийцей является Павлик, и готов был отдать его под юрисдикцию уездных административно-полицейских органов. Роман же не совсем в нее поверил. Исправник предполагал, что Павлик, узнав, что Неждана выходит замуж за другого, а его разлюбила и больше не признает своим женихом, хладнокровно задушил ее ночью, когда та возвращалась от соседей. Такой вывод был сделан им не в результате расследования всех обстоятельств случившегося (не был еще допрошен Павлик, который в беспамятстве лежал у матери в избе), а на основе людской молвы, большей частью со слов старосты, который, признав в раненом мужчине буйного односельчанина, поспешил сделать такое умозаключение. Внутреннее чутье подсказывало Роману, что это не все, что тут кроется еще что-то, о чем им не говорят и которое от них хотят скрыть.
   Спустя два дня после происшествия в лесу, исправник явился к Арсению и сообщил, что раненый пошел на поправку, ему уже лучше, и что он готов отвезти его в городской острог. Арсений дал на это добро, но Роман остановил блюстителя правопорядка и подошел к брату.
   - Я хочу, чтобы ты повременил отдавать Павлика под суд, - сказал он тихо, чтобы исправник не мог их слышать, - мне кажется, что тут не все чисто, я подозреваю, что его оклеветали, и мы должны выяснить, кому и зачем это понадобилось.
   - Но исправник уже провел расследование, и убийца найден, - уверенно произнес Арсений, как будто в этом деле у него не осталось никаких сомнений.
   - Он лишь принял за истину то, о чем толкуют между собой мужики. Я разговаривал с Павликом. Он не признает себя виновным. Его, как говорится, сделали козлом отпущения.
   - Еще бы он признался в этом, - усмехнулся Арсений, поправляя на себе галстук. – Такие, как он, не признаются в грехах, ибо у них нет ни чести, ни совести, ни веры.
   - А у тебя есть вера, Брат?
   Арсений не ожидал такого вопроса. Он странно посмотрел на брата и подошел к фортепиано, на котором давно никто не играл. На нем была белая рубашка, коричневый жилет и черные панталоны. От него пахло дорогими французскими духами. Весь вид Арсения говорил о его чрезвычайной аккуратности и чистоплотности. С задумчивым лицом он присел на стул. С переходом в католичество вопросы о вере были для него самыми болезненными, потому что где-то в глубине души осталось чувство вины за измену вере. Как бы он ни боролся с ним, оно не покидало его. 
   Перед ним, на музыкальном инструменте, лежали ноты музыки из оперы Моцарта «Похищение из сераля», которые особенно любила играть Дарья Федоровна. Он закрыл глаза и услышал мелодию из этой оперы… Отдавшись вполне этому воспоминанию из далекого детства, он на минуту забыл про брата и его вопрос, вогнавший его в столь неприятный конфуз.
   Когда он открыл глаза, то увидел рядом с собой Романа, с тоской глядящего на него в упор. Лисицына не было. Чтобы не мешать братьям спокойно поговорить, он вышел из зала.
   - С тех пор, как умерла матушка, ни разу не играл на фортепиано, - слегка касаясь пальцами черных клавиш, произнес Арсений. – Однажды в Стокгольме, на вечере у одного государственного сановника, я услышал эту мелодию из оперы «Похищение из сераля» (он указал на ноты), и вспомнил матушку… Она ей очень нравилась. Помнишь, как мы собирались вместе в этом зале, а она садилась за фортепиано и играла нам Моцарта или Вивальди? Как нам было хорошо. Все-таки, у нас было замечательное детство. Нам повезло. У нас с тобой были умные и добрые родители.
   - Извини, если мой вопрос огорчил тебя, - сказал Роман, выходя из задумчивости, - я не предполагал, что тебе будет так трудно на него ответить. Просто, понимаешь, я наблюдал за тобой во время служения панихиды по батюшке, а потом еще во время чтения молитв в церкви, ты как-то все делал нехотя, словно по принуждению, как будто эти обряды сильно тебя тяготили. Вот я и подумал, может, живя там, в просвещенной Европе, ты растерял свои скудные религиозные чувства, которые остались у тебя после Вольтера и Дидро, с которыми тебя сдружил твой гувернер мсье Клеман.
   - Я собирался поговорить с тобой об этом, но никак не мог решиться.
   - Неужели мои сомнения были оправданы! – Роман с изумлением посмотрел на брата, который быстро встал и подошел к пылающему камину, спиной к нему.
   - Верую ли я в Бога? – произнес Арсений, глядя на огонь. – Не знаю. Сложно верить в то, что нельзя ни увидеть, ни потрогать, ни понять. Ведь взрослого человека нельзя заставить поверить в существовании Бабы-Яги, Змея Горынича или Кащея Бессмертного. Ребенок в это верит, но у взрослого не детское, а более развитое сознание, и он не верит и не может поверить. Точно так же и здесь. Если у человека нет религиозного сознания, он не может поверить ни в таинства, ни в ангелов, ни в Бога, ни в Дьявола, ни даже в бессмертия души. Это просто невозможно.
   - Я знал, что ты маловерен, знали об этом и родители, но что ты настолько отошел от Бога, я даже и не подозревал, - Роман приблизился к брату и положил руку на его плечо. Тот продолжал пристально смотреть на пламя. – Жизнь в Швеции явно не пошла тебе на пользу. Там ты окончательно порвал с верой. Но скажи, где теперь, по-твоему, души наших родителей? Неужели ты можешь верить, что у человека нет души и после его смерти от него ничего не остается, ни здесь, ни на небесах? Заснул человек вечным сном и все, больше он никогда не проснется, все атомы его организма улетят куда-то в космос в процессе распада чего-то, чтобы обрести вечную жизнь в виде массы или энергии. Так, кажется, ты говорил?
   - Роман, постарайся понять, я не совсем отрицаю существование Бога, - Арсений отошел к окну. Заслонявшие солнце облака прошли и в комнату, сквозь стекло, мгновенно ворвались его лучи. Зал осветился, словно в нем одновременно зажгли тысячу свечей. Часы в углу пробили половину первого. – Никто еще не доказал, что Он есть, равно как и то, что Его нет. Я не знаю, Бог ли придумал людей или люди придумали Бога, но религия всегда служила орудием власть предержащих, которую они умело использовали, чтобы постоянно держать массы в повиновении. Больше, чем остальные религии, в этом преуспело Христианство, всегда учившее кротости и терпению, ибо все от Бога – голод, болезни, страдания, бедность, рабство. Впрочем, обещая за все это Царство Небесное. «Терпи, - говорили христианские проповедники и жрецы, -  все терпи, потому что таков твой земной удел, таким создал тебя Бог, который видит твои страдания, который, после завершения земной жизни, примет твою бессмертную душу в свое лоно, где она будет вечно пребывать в райских садах». А те, стоящие над этим послушным стадом, жили полной жизнью, ни в чем себе не отказывая. Я считаю, что ценность жизни в том, что она конечна. Уверовавший в это, будет дорожить своей жизнью, постарается сделать ее осмысленной, но не с религиозной точки зрения, молясь каждый день «святым» доскам и ставя свечки за упокой души умерших, а сознавая, что ты сам должен всего добиться, не ожидая помощи ни от кого, ибо никто не сделает за тебя то, что ты можешь и должен сделать сам. Глупо сидеть, смирившись со своей участью, ожидая себе за это какое-то вознаграждение в загробной жизни, о которой мы ничего не знаем, кроме того, что она невозможна и что оттуда еще никто не возвращался. Было время, когда все люди верили в Бога и правила церковь. Этот период истории называют темными веками. Но со временем люди прозрели и по-новому посмотрели на мир. Осторожно убрав с цента мироздания Бога, они поставили туда человека. Это время называют эпохой Ренессанса, потому что возрождалось античное миропонимание, которое основывалось на космологизме, но уже в обновленном виде. Эпоха просвещения – это победа разума над чувством, победа света над тьмой, победа науки над религией. Ее достижения в области философии, науки, техники, промышленности, сельского хозяйства дали понять, что человек не должен быть средством ни для кого, даже для Бога. В Европе люди давно начали освобождаться от религиозного рабства, а в России этот процесс еще и не начался. У нас, кроме религиозного, есть еще и настоящее рабство – крепостное право, от которого европейские страны тоже давно отказались. Поэтому, эти страны далеко ушли в своем развитии, совершили научный и духовный переворот, стали оплотом завоеванных народами в ходе жесточайшей и кровавой борьбы демократических завоеваний.
   - С тобой страшно говорить, Арсений. Ты – настоящий атеист. Мне искренне жаль тебя.
   - А мне жаль русский народ, который томится в рабстве. В Швеции все люди, независимо от происхождения и социального статуса, равны перед законом. Свобода вероисповедания там – одна из самых важных свобод, гарантированных и охраняемых государством, - Арсений повернулся, скрестил руки на груди и опустил голову. – Только выдержав некоторый срок в просвещенной Европе можно увидеть ту необъятную пропасть, которая отделяет Россию от нее. Когда-нибудь и наша страна пойдет по европейскому пути, у нее не будет другого спасительного выбора, но это произойдет не скоро.
   - Тебе будет очень трудно жить с таким мировоззрением, - с сожалением произнес Роман, подойдя к брату и сжав его руку, - твоя душа будет не спокойна, она замучит тебя.
   - Что поделаешь. Я не могу насильно заставить себя поверить в то, во что отказывается верить мой разум. Это невозможно.
   - Дела твоего Клемана? Недаром отец наказал его розгами. Жаль только, что не приказал повесить.
   - Я не могу во всем винить его, - Арсений улыбнулся, обнажив ряд ослепительно-белых зубов. – Но, если бы отец это сделал, то в его лице Франция потеряла бы очень важного государственного деятеля. С ним даже Наполеон начал здороваться.
   - Какой странный у генерала Бонапарта вкус, - с иронией заметил Роман, - это даже вызывает определенные подозрения.
   - А он, насколько я знаю, никогда не отличался особой набожностью.
   - Так будет с ним война или нет?
   - Будет, но не сейчас, - уверенно проговорил дипломат и, закинув руки за спину, зашагал по залу. – Будет, но не потому, что Наполеон так решил, как многие думают, а потому, что эта война необходима чуть ли не всей Европе, и на это есть определенные причины. Но пока что меня больше волнует Кавказ.
   - А что там?
   - В начале этого месяца наши войска штурмом овладели городом Гяндж, что фактически означает присоединение Гянджинского ханства к России, - задумчиво, как человек, хорошо знающий международную политику, произнес Арсений. – Со стороны Персии это вызвало негативную реакцию, так как ханство находилось под ее протекторатом. Наши дипломаты в этой стране поставлены в очень затруднительное положение. Они сообщают, что правитель Персии шах Фетх-Али глубоко возмущен агрессией России против независимого государства и требует вывезти оттуда русские войска. Александр, конечно же, на это не пойдет, а терпению шаха может придти конец. Он и так проявил огромное терпение, наблюдая, как Россия завоевывает Закавказье, где Персия давно имеет свои геополитические интересы.
   - Стало быть, назревает война с Персией?
   - Похоже на то, - Арсений присел в кресло возле камина и жестом пригласил брата присесть возле себя. – Роман, перед тем как мы расстанемся, я должен снять с моего сердца еще один груз. Сначала я решил вообще не говорить тебе об этом, но наш разговор с Василием Семеновичем перед его отъездом из Сорокино заставил меня передумать. – Арсений помолчал с минуту, о чем-то задумавшись. – Полгода назад я женился на женщине, которую очень любил. Ее зовут Агнета. Она прекрасный человек и хорошая жена. Я с ней очень счастлив.
   Эта весть приятно удивила Романа. Он считал, что брату уже пора завести семью, но, зная, что Арсений не любит разговоры о женитьбе, сам не мог в разговоре с ним затронуть эту тему.
   - Я очень рад за тебя, брат, - сказал он, радостно улыбаясь, - но почему ты не дал нам знать, почему не сообщил отцу? Уверен, это известие сильно обрадовало бы его.
   Арсений, не отвечая на это, сделал второе признание – о том, что ради женитьбы на Агнет, изменил веру.
   Это признание Роман принял не так тепло, как первое. Он даже переспросил, не поверив сначала своим ушам.
   - Изменить веру ради женщины! – строго воскликнул он, изменившись в лице и вскочив с кресла. – Как это можно! Как ты мог на такое решиться? Променять веру Христа на иезуитскую! Что это за лихо!
   - Успокойся брат. Ты же хорошо знаешь, что католицизм – это не иезуитская вера.
   - Ты забыл, что под лозунгами этой веры, Римская Католическая Церковь отправила на костры тысячи невинных людей? А сколько веков она вводила людей в заблуждение, искажая христианскую религию? Католицизм – это вера, которая соединила в себе все: политику, магию, садизм, оккультизм, разного рода орденские изобретения по закабалению человеческих душ, которые не имеют ничего общего с истинным учением Христа.
   - Это все не так, ты ошибаешься, - Арсений покачал головой. – Католицизм – это такая же христианская вера, как и православие. Ты просто мало его знаешь, оттого и говоришь так. Нельзя строго судить о вещах, о которых ты не имеешь никакого представления. Но довольно об этом, не будем больше спорить. Ты и так хорошо знаешь мое отношение ко всякой религии.
   - Да, знаю, - согласился Роман, понижая голос. – Если бы ты был предан вере, в которой родился, то вряд ли перешел бы в другую. Знаешь, Арсений, то, что ты стал католиком – это, может быть, и не самая большая трагедия. Самое трагическое в этом то, что ты одинаково не веришь ни в православие, ни в католицизм.
   Арсений ничего не ответил. Он понимал, что реакция брата на его признание вполне оправдана. В их семье религия всегда была на первом месте. Юрий Романович и Дарья Федоровна были очень набожными людьми. Они не пропускали ни один православный праздник и каждую неделю ходили в церковь. Все в уезде знали, что деньги на реставрацию городской церкви пожертвовал Юрий Романович. А когда от ветхости обвалилась стена храма на их погосте, он построил на месте старой новую церковь. На погосте после смерти жены им также была построена часовня из белого камня с деревянной четырехскатной крышей с высоким шпилем. Это было очень красивое храмовое сооружение с алтарем, построенное в греческом стиле.
   Белевцовы с малых лет воспитывали детей по Слову Божьему. Они считали, что Слово Божье изобилует драгоценными бриллиантами истины, а родителям надо вынуть их из оболочки и показать своим детям в их истинном блеске. Мальчики оправдали их надежды. Они знали наизусть «Отче Наш» и другие молитвы, охотно читали Библию, ходили с родителями в церковь и даже сами, без родительского веления, становились на молитву перед лампадками. Но со временем, когда Арсению минуло пятнадцать лет и его начали готовить на службу в Коллегии по иностранным делам (для чего Роман Юрьевич нанял ему хорошего учителя-иностранца, который получил образование в России и хорошо знал политические и юридические науки), родители стали замечать, что сын перестал молиться и редко посещает церковь. Арсений же отговаривался тем, что ему приходится усердно заниматься науками, из-за чего не хватает времени на духовные дела. Родители, тем не менее, были недовольны его поведением, и каждый раз напоминали ему об обязанностях, налагаемых верой. Арсений возобновил молитвы, но читал их только в присутствии родителей, сам нисколько  в них не веря, как бы для отвода глаз. Впоследствии Юрий Романович узнал, что мсье Клеман учил Арсения не только политологии и юриспруденции, но и свободомыслию. Он нашел у сына книги Вольтера, Гольбаха, Дидро и других европейских авторов, которые придерживались атеистического мировоззрения. Граф пришел в ярость и обругал француза-просветителя на чем свет стоял, а чтобы он лучше запомнил его слова, приказал высечь его в конюшне. Вся антирелигиозная литература была сожжена. Учителю строго-настрого было запрещено говорить с Арсением о Боге, религии и атеизме. После того мсье Клеман прожил в Сорокино еще три месяца, но не перестал рассказывать ученику о философских достижениях эпохи Просвещения. Он уехал во Францию за две недели до отъезда Арсения в Петербург. Больше они не виделись, но влияние, оказанное им на молодого русского графа, было велико. Его вера пошатнулась, но окончательный разрыв с религией у него произошел в Швеции, где Арсений завел знакомства с разными учеными людьми, которые «мыслят и живут свободно от пагубного воздействия религии», как он писал в письме одной знакомой московской особе. Потому и переход в другую веру у него состоялся, хотя и не быстро, и не без определенных колебаний, относительно легко. При жизни отца он не решился бы признаться в этом кому бы то ни было, а теперь ему было все равно. Юрий Романович, на свои вопросы в дни редких визитов сына домой о том, продолжает ли он молиться и ходит ли в церковь, всегда получал сухие ответы типа «да», «конечно», «как и раньше». Такие ответы старого графа не устраивали, и смотрел он на сына с некоторым подозрением, но делать было уже нечего. Арсений был вполне самостоятельным молодым человеком, состоящим на государственной службе и имеющим собственное мировоззрение. Граф понимал, что уже прошли те времена, когда от сына можно было требовать объяснений, ругать его и даже при необходимости наказывать розгами. Генерал старел, а супруги не было в живых(она умерла в 1800 от болезни сердца). Так и пришлось ему смириться с сыновним равнодушием к вере, которое он не в силах был изменить.
   В эту минуту вошел слуга и доложил, что обед подан. По заведенному еще Юрием Романовичем обычаю, в доме обедали в час пополудни, а ужинали в семь.
   - Я, конечно, не одобряю твой поступок, - возвращаясь к прерванному разговору, проговорил Роман, - но и осуждать тебя не считаю себя вправе. Кто знает, может, со временем, когда с годами придет мудрость, твое   мировоззрение изменится, и ты вернешься к Богу. Мне почему-то кажется, что так и случится. Тогда, - он с сожалением посмотрел на брата, - что же тогда будет, ведь придется вновь становиться православным, а возможно, допустимо ли это в таком случае?
   - Если перейти не получится, - серьезно, но с чуть заметной усмешкой ответил Арсений, - то, что поделаешь, останусь католиком. Ведь, насколько я знаю, они тоже туда попадают, - он указал пальцем вверх, - в Царство Небесное.
   Роман понял юмор брата и, улыбнувшись, крепко обнял его.


ГЛАВА V
   
   Вечером в Сорокино прибыл нотариус, чтобы зачитать завещание покойного графа. Он почтительно извинился, что не смог приехать раньше из-за снежных заносов. Он попросил молодых графов собраться в кабинете Юрия Романовича. Через четверть часа он тоже последовал туда. Войдя в кабинет, он сел за рабочий стол, достал из портфеля бумагу и надел пенсне.
   - В этом завещании все просто и предельно ясно, - сказал он и взглянул на братьев поверх очков. – Ваш отец оставляет вам все свое имущество в равных долях, оставляя на ваше усмотрение его раздел на справедливой основе. Указанное имущество состоит из четырех тысяч душ крестьян, которые живут в одиннадцати деревнях, двух деревень в Тверской губернии, доставшиеся ему по наследству от покойной сестрицы с тремястами душами, каменного дома в Петербурге, купленного им в прошлом году, и, конечно же, Сорокино с прилегающей местностью.
   - Отец поступил очень мудро, по-другому и быть не могло, - заметил Арсений, закуривая сигарету. – Это все?
   - Да, - ответил нотариус и встал. – Что касается юридической стороны дела, то, после того, как вы определитесь со своим долями, я подготовлю все необходимые документы о вашем официальном вступлении в наследство.
   - Как скоро это нужно сделать?
   - О, не беспокойтесь ваше сиятельство, времени у вас предостаточно. Вы только сообщите мне о вашем решении, когда оно будет готово, а остальное – это формальности, которые могут подождать.
   Арсений подошел к столу, взял завещание и, быстро пробежав его глазами, положил обратно.
   - Что ж, благодарю вас, господин нотариус, - произнес он, размашисто черкнув на бумаге подпись. - Мы скоро известим вас о нашем решении. До свиданья.
   Нотариус поклонился и вышел.
   Вошел управляющий имением Дитрих Дильс. Это был человек лет сорока пяти, средневысокого роста и плотного сложения, с проседью и с большой лысиной. Немец по происхождению, он, как и многие его соотечественники, эмигрировал в Россию при Екатерине II. Сначала работал аптекарем в Москве, затем уехал в Архангельскую губернию и несколько лет служил в портовой таможне, где сколотил приличное состояние. В Воронежской губернии оказался случайно. По пути в Крым познакомился с одним отставным офицером, который ехал  в свое имение, неожиданно доставшееся ему по наследству от дальней родственницы. Узнав, что немец хорошо разбирается в тонкостях управления хозяйством, и даже где-то на вологодчине успел проявить себя в качестве управляющего большим поместьем, офицер предложил ему заведовать его имением, так как сам он в этом ничего не понимал. Хотя и обворовывал немец своего хозяина за те два года, что служил у него, но и хозяйство его, находившееся в крайнем запустении, поднял на ноги. Жил вчерашний аптекарь под Воронежом на широкую ногу. Офицер был глуп и имел какое-то болезненное пристрастие к алкоголю. Для Дильса все шло как нельзя лучше, да только случилась беда - хозяин вдруг решил жениться. Уговорить его отказаться от этой затеи у Дильса не получилось, и он женился. Жена, купеческая дочь, сразу заподозрила нечистого на руку управляющего в темных делах и прогнала прочь. Но офицер, который даже прослезился при прощании, дал ему хорошую рекомендацию, с которою он и появился пять лет назад в уезде, где жили Белевцовы. Как раз в то время Юрий Романович нуждался в хорошем управляющем, и непременно из немцев. Прослышав об этом, Дильс пришел к графу с рекомендательным письмом и предложил свои услуги. Он был взят в качестве управляющего обширным белевцовским имением со строгим наказом: беречь и преумножать господское добро. И на новом месте за предприимчивым немцем водились кое-какие грешки, но Юрий Романович закрывал на это глаза, так как был доволен его службой и понимал, что найти ему замены будет не просто.
   - Что, Дитрих Максимилианович? – спросил Арсений, когда тот, сделав два шага, остановился в раздумье.
   - Я должен, ваше сиятельство, - склонив голову и растягивая слова, пробасил управляющий, - сжечь все бумаги из архива Юрия Романовича согласно его завещанию.
   -  Но нам только что зачитали это завещание, там об этом ничего сказано не было, - заметил Арсений.
   - Об этом ваш батюшка просил меня лично, на словах. Это было за несколько дней до его кончины, - начал объяснять Дитрих. – Он вызвал меня и приказал, чтобы я, после официального оглашения его завещания по случаю его смерти, собрал отсюда все его бумаги, в том числе переписку, мемуары и дневниковые записи, и предал все это огню.
   - То есть, абсолютно все?
   - Да, так он пожелал.
   - Тогда действуйте, выполняйте последнюю волю вашего хозяина, - Арсений направился к выходу. Обернувшись у порога и посмотрев на брата, он прибавил: - Хотя, теперь вряд ли в этом есть нужда.
   Роман взял дневник, из которого он узнал самую горькую правду в своей жизни, и сказал:
   - Это я возьму, Дитрих Максимилианович. Мне дорог этот дневник. Я думаю, что отец был бы не против.
   - Воля ваша, Роман Юрьевич, но поскольку в нем личные записи покойного, не предназначенные для посторонних глаз, то не лучше вовсе не читать.
   - Не беспокойтесь, - произнес Роман, глядя на дневник, - самое страшное, что заключено в этих бумагах, я уже знаю.
   Роман вышел из дома, оседлал коня и поехал в деревню. Разговор с Павликом не выходил у него из головы. Он не верил, что беглый дезертир мог убить свою невесту, даже если она добровольно выходила замуж за другого.
   Уже смеркалось, когда Роман, привязав лошадь к столбу у ворот, вошел в избу. Больной сидел на печке, опустив ноги в горячий вербовый отвар. Он был в одной холщовой рубашке. Лицо его имело изможденный и измученный вид.
   - Как ты себя чувствуешь? – спросил Роман, усаживаясь на стул.
   Вместо ответа, Павлик с презрением посмотрел на гостя и отвернулся.
   - Я хочу, чтобы ты знал – я не враг тебе. Да, с тобой поступили не справедливо, ты перенес много обид и, поверь, мне тебя очень жаль.  Вдобавок ко всему, ты потерял ту, которую любил. Эту утрату уже невозможно восполнить. – Роман с минуту помолчал, понурив голову. – Послушай, Павлик, я хочу тебе помочь. Я знаю, что не ты убивал Неждану. В прошлый раз, когда я к тебе приходил, ты сказал, что тебя оклеветали. Ты говорил бессвязно, с трудом выговаривал слова, но кое-что в твоей речи я все-таки уловил. Я прошу тебя рассказать мне все, иначе я не смогу тебе помочь. Сегодня исправник собирался отвезти тебя в острог, но я вмешался и попросил еще подождать. Если сегодня или завтра это дело не прояснится, я потом не смогу тебе помочь. Я скоро уезжаю.
   Павлик повернул голову и пристально посмотрел на него. В этом взгляде можно было заметить много злости, ненависти и презрения.
   - Если бы мне не помешали, и я прикончил бы тебя тогда в лесу, ты теперь не мучил бы меня этими никчемными вопросами, - почувствовав боль в спине, он немного нагнулся и положил руку на бок. - Я не нуждаюсь в твоем сожалении, мне не нужна твоя помощь, мне ничего от тебя не нужно, сгинь с глаз моих долой, барчук проклятый! – эти слова он произнес громко, с охрипшим голосом.
   В избу вошла старушка, очень морщинистая и дряхлая, с совершенно белыми  волосами и согнутой спиной. Не обращая внимания на гостя, она подошла к сыну и стала натирать его спину какой-то дурно пахнувшей мазью. Роман понял, что этим разговор окончен, и ему больше нечего там делать. Выйдя на воздух, он почувствовал приятное облегчение, словно его насильно продержали в этой избе целый день и, наконец, разрешили выйти на волю. Он развязал вожжи и хотел пуститься в дорогу, как увидел исправника со старостой, подходящие к избе.
   - Викентий Иванович! – обратился он к Лисицыну, вскочив на лошадь, - можете хоть сегодня забрать его в острог. Все разрешилось. Он признался в убийстве крестьянки. Судите его со всей строгостью, он заслужил суровое наказание. Прощайте!
   Роман галопом поскакал по заснеженной дороге… Через полчаса староста вышел из избы и, закутавшись в свой тулуп, пошел по улице. Он шел домой. Было уже совсем темно. Звезды, одна за другой, загорались на небе. На улице никого не было. Лишь лай беспокойных собак нарушал тишину, опустившуюся вместе с темнотой на деревню. Он шел, оборачиваясь назад. Ему казалось, что за ним кто-то идет. Дойдя до своей избы, он в последний раз обернулся, немного постоял, как бы прислушиваясь, и, замахав рукой, вошел в хату.
   Преследователь медленно, с величайшей осторожностью, открыл дверь, юркнул в темные сени и притаился, рискуя быть замеченным, так как там не за что было спрятаться. Дверь в комнату либо не закрывалась плотно, либо не была прикрыта до конца. Таким образом, сквозь щель, он мог хорошо слышать разговор старосты с сыном. То, что второй голос принадлежал его сыну, Роман не сомневался, потому что он говорил неровным, глуховатым голосом, часто запинаясь.
   - А ты мне не перечь, не перечь, - говорил староста, возвышая голос, - чтоб спасти твою поганую шкуру мне пришлось оклеветать невинного человека. Ишь ты, задушил девку и сидишь, словно кроткий ангел. Ты знаешь, сколько мне пришлось отдать этой хитрой лисе, чтобы он отвел от тебя подозрение? Он обчистил меня до копейки. Весь запас, все, что я накопили для хозяйства, ушло к черту.
   - Да не волнуйтесь вы так, батя, - сказал сын глухим голосом, - я по весну поеду в Углич и хорошо заработаю.
   - Заработаешь? Ты заработаешь? Знаю я, как ты умеешь работать. А на печке кто будет лежать? Да и вообще, кто тебя, такого сукина сына, в Углич отпустит! 
   Он умолк и стал ходить из угла в угол. Вдруг он сильно ударил кулаком по столу и почти закричал:
   - И какого черта тебе вздумалось ее укокошить! Отвечай, щенок!
   - Я же говорил, что не хотел, чтобы она Павлику досталась. Сами подумайте, батя, каково было бы мне, жениху, если бы она ушла к нему. Да вы первый меня засмеяли бы.
   - Так его же все равно как дезертира поймали бы и посадили бы в острог. Чего тебе было бояться? Не ушла же бы она за ним в острог. А то, что получилось! Родителей оставил без единственной дочери, себя лишил невесты, да и сам же чуть не угодил в темницу.
   - А если он того, если он убег бы вместе с ней, что тогда?
   - Да пускай и убежали бы ко всем чертям собачим!
   - Так ведь люди ж засмеяли бы, батя!
   - Ну и подлец же ты! – отец наотмашь ударил кулаком сына и повалил его на пол.
   В этот момент дверь быстро отворилась, и в комнату вошел Роман. Глядя на нежданного гостя, отец с сыном словно остолбенели. Староста снял шапку и упал на колени, а сын, вытирая ладонью кровь с разбитых губ, поднялся на ноги и зажал руки в кулаки.
   - Я все слышал, - спокойно произнес Роман. – Ваша игра, в которой вы хотели запутать меня и брата, окончена. Вы прямо сейчас пойдете со мной в Сорокино и признаетесь там в содеянном. С исправником мы после разберемся.
   - Пощади, пощади, барин, голубчик! Не губи, умоляю, ради Христа!.. - ползая на коленях и воздев к нему свои длинные руки, завопил староста.
   - Пощады не будет, - решительно проговорил Роман. – Твой сын хладнокровно убил честную девушку, а ты, чтобы прикрыть его грех, оклеветал невинного человека. Вам придется за это ответить.
    Вдруг убийца нагнул голову и бросился вперед, как бык, рассчитывая сбить барина с ног. Но Роман, ловко отскочив, пропустил его и дал подножку, отчего тот споткнулся и всем телом тяжело рухнулся на пол.
   Приказав крестьянам доставить старосту вместе с сыном в Сорокино, Роман вскочил на Пегаса и поехал домой.
   Через час в графском доме в Сорокино, перед молодыми графами и управляющим имением, задержанные во всем признались. Сын рассказал, что убил Неждану из мести, так как она, узнав, что Павлик вернулся домой, отказалась выйти за него замуж. Староста сообщил, как он, желая спасти сына от каторги, вошел в сговор с исправником и оклеветал Павлика. Кроме того, Роман заставил его признаться и в том, что якобы убитый Павликом два года назад юноша, на самом деле, был утоплен в реке не им, а умершим год назад бортником, который страдал психическим расстройством.
   - Так, значит, Лисицын все знал и, тем не менее, допустил эту жестокую несправедливость, - произнес Арсений, когда староста кончил. – Вот подлец! Завтра же напишу предводителю уездного дворянства ходатайство о его отставке. А этих, - он указал Дильсу на своих заблудших крестьян, - с рассветом отправить в земский суд. Я непременно хочу, чтобы их отдали в солдаты и направили не куда-нибудь, а именно на Кавказ. Пусть узнают, каково это жить под черкесскими пулями.
   Староста бросился к ногам Арсения и стал слезно молить его о пощаде, но  граф сделал знак рукой, и несколько слуг тотчас вывели их из зала.
   - Как тебе удалось их обличить? – спросил Арсений брата, когда Дильс вышел и закрыл за собой дверь.
   - При помощи небольшой хитрости, - ответил, улыбаясь, Роман.
   - Вот как! Не знал, что ты обладаешь сыскными навыками, - Арсений усмехнулся и похлопал его по щеке. - Тебя этому научили в Императорском корпусе? Или сам научился в Житомире, расследую мелкие полковые кражи?
   - Скорее всего здесь, в Сорокино, когда ты потерял свой золотой перстень, а я на следующий день нашел его в саду под липой. Кстати, я тогда нашел еще одну вещь – бриллиантовую брошь. Я много потом думал, у кого из наших гостей я его видел в тот вечер. Оказалось, что у княжны Тумановой.
   - Да, помню, - засмеялся Арсений. – Нам было тогда по девятнадцать лет, и мы были страстно влюблены. Так, ты знал об этом? Знал?
   - Твой перстень и ее брошь дали мне намек. Потом, наблюдая за вами, я понял, что вас влечет друг к другу.
   - А эта брошь, ты тогда вернул ее ей?
   - Нет, - Роман в смущении опустил голову.
   - Почему? Хотя, не надо, не говори, я и так знаю.
   - Что знаешь?
   - Что ты тоже был к ней неравнодушен.
   - Это не так, - неуверенно возразил Роман и сделал шаг, чтобы уйти.
   - Она тебе нравилась, - настаивал Арсений, - признайся же! Я еще тогда подозревал тебя в тайной любви к Ольге Александровне. Тебе было пятнадцать лет и, хотя, настоящей любви тут быть не могло, но зато ты любил ее своей еще юной, мальчишеской любовью.
   - Ты меня просто дразнишь, Арсений, - отрезал Роман, отходя от него на несколько шагов.
   - Но почему ты не хочешь в этом признаться? Ведь прошло уже пять лет, да и Туманова неизвестно в каких палестинах сейчас обитает.
   Роман промолчал. Он скрестил руки на груди и о чем-то задумался.
   - Ну ладно, - сказал Арсений, подойдя к нему поближе. – Ты что-то грустный в последние дни. Это из-за того, что ты узнал из отцовского дневника?
   - Я и сам точно не знаю. Какая-то непонятная тоска беспокоит.  О чем она – ей-богу не могу сказать. Одним словом – туман.
   - Ну, ничего, пройдет, - подбодрил его Арсений. – Скоро уедешь в свой Житомир, и все у тебя будет хорошо. Там, небось, красавица какая-нибудь тебя заждалась?
   - Не угадал. А вот тебя твоя Агнет действительно ждет не дождется. Кстати, когда ты привезешь ее сюда? Мне бы хотелось взглянуть на свою невестку.
   - В следующий раз постараюсь приехать вместе с ней.
   - Ты долго еще здесь пробудешь.
   - Да нет, кажется. Вроде все дела улажены. Ах да, - он стукнул себя кулаком по лбу, - мы еще ничего не решили насчет дележа имений. Нотариус ждет ответа, чтобы все, как следует, оформить.
   - Решай сам, Арсений, - уклонился Роман, сделав вид, что ему это совсем безразлично. -  Как ты рассудишь, так и будет. Я тебе всецело доверяю.
   - Не отпирайся, Роман. Это серьезный вопрос. Нам надо решить его вместе. Отец оставил нам богатое наследство, и мы должны не только его разумно поделить, но и сделать так, чтобы оно не оскудевало, а, наоборот, преумножалось для будущего поколения Белевцовых.
   - Вот и рассуди сам, как это лучше устроить, а я заранее согласен с любым твоим решением.
   Когда Роман выходил, Арсений бросил ему вслед:
   - Если бы не ты, этот Павлик уже во второй раз был бы сурово наказан. Ты поступил очень благородно, не допустив эту слепую несправедливость. Прости, что не верил тебе раньше.
   Роман мило улыбнулся и, утвердительно моргнув ресницами, вышел.


ГЛАВА VI

   На следующий день рано утром он снова поехал в деревню. С тех пор, как он узнал, что Павлик служил на Кавказе, что-то не совсем ясное и объяснимое влекло его к нему. Мысль о том, что он мог быть в тех местах, где он родился и прожил два года своей жизни, была ему очень приятна, и он никак не мог от нее избавиться. Имея скудные сведения о Кавказе и кавказцах, он воспринимал Павлика как пришельца из того мира, который манил его, словно манит путника на ночной отдых показавшийся вдали огонек тихого пристанища.
   Павлик стоял во дворе и грустно глядел вдаль. Молодость и сила помогли ему в короткий срок оправиться от тяжелого ранения и встать на ноги. Со смертью Нежданы он потерял смысл жизни. Он не знал, ради чего будет жить дальше. Лежа на печке, он о многом передумал в эти дни. Часто ему приходила в голову мысль о самоубийстве. Он даже дважды серьезно намеревался свести счеты с жизнью, но вспомнив свою бедную, глухонемую мать, для которой он единственная надежда и опора в ее старческие годы, тихо опускал руки.
   Роман спешился и подошел к нему. Павлик повернул к нему голову, пристально оглядел его с ног до головы, и презрительно усмехнулся.
   - Вижу, что ты не рад меня видеть, - поспешил сказать Роман, стряхивая снег с пенька, валявшийся около забора. – Как твое здоровье? – не получив ответа, он присел на пенек и продолжил: - Ну, раз вышел на улицу, значит идешь на поправку.
   - Что это вы, барин, на пенек для рубки мяса сели, - насмешливо произнес молчун, - велите подавать стул, а то поясницу застудите.
   - Не беспокойся, я и на нем посижу.
   - Пришли получить от меня благодарность за то, что вы спасли мою паршивую шкуру от каторги?
   - Нет, я пришел поговорить с тобой о Кавказе.
   - Извольте. Что бы вы хотели узнать о сем крае?
   - Ты участвовал в боях с горцами?
   - Бывало. А что?
   - Какие они, эти горцы?
   - Дикие, храбрые, свободолюбивые.
   - А доводилось ли тебе бывать в Чечне?
   - А как же! Туда в основном мы и совершали набеги.
   - И что, убивал их?
   - Приходилось, - глубоко вздохнув, ответил Павлик.
   - А кто теперь над ними?
   - У них теперь нет единого правителя. Они действуют немногочисленными группами, у которых свои командиры. Но есть среди таких командиров один смельчак, который имеет серьезные шансы стать новым предводителем. Его зовут Бейбулат Таймиев.
   - Что ты о нем знаешь? – осведомился Роман, с большим интересом слушая собеседника.
   - Однажды я видел его на Тереке после очередного набега на казачий кордон. Я был туда послан с депешей, и попал в самую настоящую резню. Меня чуть не сразила шальная пуля. Он еще молодой человек, с мужественным лицом и крепким телосложением. О его силе, храбрости и военных удачах чуть ли не ходят легенды. Говорят, что он неуловим, как черт. Впрочем, этому я даже охотно верю. За ним тогда погналась полсотня казаков, которые где-то окружили его небольшой отряд, но ему удалось вырваться из него и уйти в Чечню. Во время этого набега был взят в плен полковник Дельпоццо.
   - Который был выкуплен Цициановым за большую сумму?
   - Он самый.
   - Скажи, - задумавшись, спросил Роман, - что заставляет этот народ так упорно сопротивляться России? Ведь, рано или поздно, он будет покорен,  это всего лишь вопрос времени. Неужели только свободолюбие их толкает на бессмысленную войну, которую они не выиграют?
   - Чеченцы, как, впрочем, и некоторые другие горские народы, - немного подумав, отвечал Павлик, - веками жили без правителей и князей. Они не привыкли подчиняться. Это противоречит их обычаям. Каждый чеченец сам себе господин, и потому не может ни перед кем склонить голову, а перед неверными, то есть не мусульманами (они их называют кафирами), и подавно.
   - Когда ты их убивал, ты чувствовал к ним ненависть?
   Павлик нахмурил брови и обернулся к нему. По его лицу было видно, что ему неприятен этот вопрос.
   - А что это вы, барин, чеченцами так сильно интересуетесь? На войну с ними вас, что ли, тянет?
   В ответ Роман лишь понурил голову. Молчание длилось несколько минут.
   - Как вам сказать, - прервал, наконец, эту затянувшуюся паузу Павлик, - я даже не знаю, как вам сказать. Сначала – да, я испытывал к ним ненависть, ибо считал их жестоким и варварским племенем, которого нужно цивилизовать. Но, со временем, когда я стал больше о них узнавать, мое отношение к ним изменилось. Я начал задаваться вопросом, в чем, собственно, провинился этот народ? Что он сделал такого России, что она безжалостно карает его на его же земле? Разве потому только, что чеченцы отстаивают веками принадлежавшую им землю и ценят превыше всего  свободу? Но ведь это естественно. Людям присуще жить свободно на своей земле. Не они же пришли к нам, чтобы нас убивать, а мы пришли в их страну, чтобы ее покорить ради наших имперских интересов. Осознав это со всей серьезностью, я решил, что не могу больше участвовать в карательных экспедициях против них. Поздней осенью прошлого года, во время набега на небольшое селение, жители которого обвинялись в нападении на наш интендантский отряд, я убил юношу, который накинулся на меня с кинжалом. Я видел, как он тихо умирал, как медленно закрывались его черные глаза, в которых за несколько минут до этого было так много жизни. В тот же день в порыве душевных мук я покинул лагерь, зажав в кулаке одну-единственную пулю, которую оставил для вашего отца. Направляясь сюда, я молил Бога не дать мне умереть от голода или холода прежде, чем я отправлю его на тот свет.
   - Но узнав, что его уже нет в живых, ты решил направить свою месть на меня, – Роман поравнялся с Павликом и с грустью посмотрел ему в глаза. -  Так ведь?
   Павлик зачерпнул с земли горсть снега и потер им лоб и щеки.   
   - Моя жизнь кончена, Роман Юрьевич, - хмуро прокашлявшись, проговорил он. – Что бы мне впредь не готовила судьба, мне уже все равно.
   - Ты хороший человек, Павлик. В тебе есть благородство и смелость. Если я могу тебе чем-то помочь, говори. Я завтра уезжаю.
   - Мне ничего от вас не надо, - он шагнул к избе и, прежде чем войти, обернулся назад и почти закричал: - Мне уже ничего, ничего в этой жизни не нужно!
   Роман возвращался домой. Впереди он заметил карету с четверкой лошадей, которая ехала в Сорокино. «Кто бы это мог быть?» - подумал он и погнал лошадь вскачь. По бокам кареты горели фонари, а на окошках висели белые кружевные занавески. Чья-то рука отдернула их, и в окошке показалась женская головка в черном капоре. Роман сразу узнал ее. Это была Ольга Александровна Туманова.
   Карета остановилась, и она открыла дверцу.
   - Здравствуйте, Роман Юрьевич! - сказала она своим красивым грудным голосом, - как я рада вас видеть.
   - Добрый день, Ольга Александровна! – Роман снял шляпу и склонил голову. – Вы в Сорокино?
   - А куда же еще? – засмеялась княжна. – Насколько я знаю, эта дорога больше никуда не ведет.
   Роман почувствовал, что и теперь, как раньше, робеет перед этой женщиной, на которую никогда не мог смотреть равнодушно.
   - Давно вас не было в наших краях, - проговорил Роман, чтобы скрыть свое смущение. – О вас ходили странные слухи, даже фантастические. 
   - Надеюсь, что вы не очень им доверяли, Роман Юрьевич?
   - Вы так внезапно и бесследно исчезли, что я даже и не знал, чему верить.
   - А Арсений? Что он обо мне говорил?
   - Он, может быть, меньше всех верил в эти сплетни.
   - Охотно верю.
   - Я поскачу вперед, сообщу брату о вашем приезде, - он повернул лошадь и ударил ее коленями в бока.
   Через несколько минут экипаж остановился у подъезда большого двухэтажного дома с колоннами, похожий на торжественный дворец. Он был построен в стиле русского классицизма и поражал своей красотой и величием. Парадный двор был огромен, архитектурный ансамбль впечатлял своим размахом и монументальностью. Вокруг него застыли громады бело-желтых зданий. Главное сооружение - двухэтажный усадебный дом, действительно походил на дворец и имел шесть колонн и балконы по фасаду. По его боковым сторонам находились четыре двухэтажных флигеля, ограничивающие пространство парадного двора. Каждый из флигелей Белевцовского имения выглядел столь значительно, что вполне мог бы стать приличным барским домом помещика средней руки.
   Братья Белевцовы вышли из парадного входа и подошли к экипажу. Слуга открыл дверь кареты и оттуда, посылая воздушный поцелуй своим старым друзьям, вышла княжна, а за ней ее служанка.
   - Добро пожаловать в Сорокино, Ольга Александровна, - сказал Арсений и с поклоном приложился к ее руке. То же самое сделал и Роман.
   - Здравствуйте, Арсений Юрьевич! – произнесла сияющая от радости княгиня и, бросив взгляд на дом и прилегающие здания, прибавила: - Я снова в Сорокино, в этом милом и уютном уголке, где мне всегда было хорошо и весело. – Она на несколько секунд закрыла глаза и предалась каким-то приятным для нее воспоминаниям.
   - Я очень рад, что вы удостоили нас своим визитом, - учтиво поклонившись, промолвил Арсений и пригласил гостью в дом.
   Молодые люди собрались в гостиной. Ольга Александровна выразила свои соболезнования по случаю кончины старого графа и начала рассказывать о своей жизни в Испании, куда она уехала с одним заезжим в их город князем. Князь этот был довольно старый, лет за шестьдесят, но имел приличное состояние и имел репутацию сердцееда и дамского угодника. На каком-то балу он как-то сумел покорить сердце и Ольги Александровны, тогда еще девятнадцатилетней провинциалки, мало знавшей свет и еще никуда за пределы губернии не выезжавшей, но по которой уже тогда вздыхало немало молодых людей, в том числе и Арсений. Ее отец, Александр Николаевич Туманов, отказался дать свое согласие на брак дочери с князем Нелидовым. Но Ольга решила сама распорядиться своей судьбой и под покровом ночи, поставив в известность лишь старую няню, сбежала со своим женихом. С тех пор о ней ничего не было известно. Правда, ходили разные слухи, один другого фантастичнее, но никто не принимал их всерьез. Так, утверждали, что она живет со своим стариком в Русской Америке (Аляске), где он приобрел в собственность какой-то остров; что они живут в Лондоне и являются членами какого-то могущественного ордена масонов, который ставит своей целью свержение монархии в России; что князь Нелидов вовсе и не князь, а австрийский шпион, засланный в Россию для сбора информации о планах страны на Балканском полуострове. Полгода назад он умер, а княжна вернулась в Россию и жила у своей тетки в Москве. Отца ее уже не было в живых. Все свое состояние он оставил сыну, который из-за скоротечной чахотки пережил отца всего лишь на несколько месяцев. Так что, обширное и богатое имение Тумановых унаследовала Ольга Александровна, как единственная наследница покойного князя. Для многих осталось тайной, был ли между ними заключен брак и оставил ли ей князь Нелидов хоть какое-то состояние.
   - Андалусия – удивительное место, - заканчивала свой рассказ Ольга Александровна, - она стала для меня второй родиной. Я вернулась оттуда с желанием вновь туда вернуться, уже навсегда. Мне понравилось там все – и люди, и природа, и города, и те изумительные следы, которых оставило там Средневековье. Бывало, когда начинаются сумерки и вода в Гвадалквивире кажется темной-претемной, а сквозь легкие облака видны первые звезды на вечернем небе, я иду на набережную, прохожу мимо кафедрального собора и сажусь около красивого фонтана. От дуновения ветерка шевелятся мои волосы, и брызги с фонтана летят мне в лицо. Я чувствую себя такой счастливой. Я думаю о том, что завтра снова будет замечательный день, и я проживу его так, как мне хочется, потому что я свободна, как птица, а вечером я опять приду сюда, и буду так же сидеть и размышлять о том, как много повидала на своем веку чудесная красавица Севилья: и самых лучших  мореплавателей финикийцев, и доблестных греков, и воинственных римлян,  и мавров - отважных наездников и метких стрелков. А ночь? Я не видела ничего красивее севильской ночи. Летом я часто поднималась на крышу нашего дома (она была плоской, и с двух сторон закрыта кронами деревьев) и до самой утренней зари сидела в кресле-качалке  под открытым небом. Свежий ночной воздух наполнялся лимонным запахом орхидей, растущих в саду. Среди тысяч звезд я отыскивала самую яркую, и до того на нее насмотрелась, что уже считала ее своей звездой. А млечные звезды? Они, я знаю, сияли для меня одной, как маяки любви, как вечные огни далеких миров, где, возможно, есть другая, неизвестная нам еще форма жизни. Я мечтала объездить всю Испанию от Гибралтара до Бискайского залива, но внезапная смерть моего мужа помешала мне осуществить этот замысел.
   Она умолкла и на минуту о чем-то задумалась. Арсений и Роман слушали ее рассказ с большим интересом. Юношеская влюбленность сильна, и не всегда проходит бесследно. Что-то остается, и это «что-то» зашевелилось в них обоих, волнуя и подогревая молодую кровь.
   - Своим рассказом вы пробудили во мне интерес к Испании, - произнес Арсений, гася сигарету в пепельнице. – Я уже влюбился в тот фонтан, у которого вы сидели. Сегодня же ночью выйду и присмотрю для себя хорошенькую звезду. Вы сказали, что хотите навсегда поселиться в Андалусии?
   - Да, я думаю об этом, - вымолвила княгиня, выходя из задумчивости.
   - Я так полагаю, что вы приезжали в имение, чтобы вступить в наследство?
   - Да.
   - Куда вы теперь держите путь?
   - Сначала поеду в Воронеж. Там надо уладить кое-какие дела, оставшиеся после смерти отца. Еще я хочу сделать пожертвование для богадельни, и возвести памятник моему мужу в его родовом имении.
   - Скажите, Ольга Александровна, - вмешался в разговор Роман, - правду говорили люди насчет того, что вы вступили в какой-то масонский орден, который стремится свергнуть монархический режим в России?
   - Значит, - усмехнулась княгиня, - и до вас дошли эти бестолковые слухи?
   - Об этом говорил весь наш уезд, - заметил Арсений. – Даже через год после вашего бегства, когда я приезжал погостить в Сорокино, на светских вечерах только вас с этим загадочным князем и обсуждали.
   - Это не правда, - обронила княгиня и опустила голову.
   - А сколько лет вы прожили на Пиренеях, – спросил Арсений, что-то сообразив, - неужели все пять лет, что вас не было?
   - Я провела там только два года, - ответила княгиня и сразу сменила тему разговора: - А где Денис Васильевич? Я слышала от его отца, что он здесь.
   - Он уехал в Петербург три дня назад. Здесь ему очень скучно, потому и отбыл раньше времени. Роман и он планировали выехать завтра.
   - А вы, Роман Юрьевич, где теперь служите?
   - В Житомире, в Казанском драгунском полку.
   - Мой муж тоже был военным и имел чин полковника от инфантерии. Он служил во многих местах, в том числе и на Кавказе. Он рассказывал очень интересные истории о своем армейском прошлом.
   - В каком полку он служил на Кавказе? – поинтересовался Роман.
   - Ольга Александровна не может знать такие вещи, - с укором посмотрел на брата Арсений.
   - Я знаю все о моем муже, - в серьезном тоне отчеканила княгиня. – На Кавказе он командовал Кавказским мушкетёрским полком.
   - О, это был очень известный полк, - заметил Арсений, - я много слышал о нем от отца. Кажется, в этом полку служил Пётр Иванович Багратион?
   - Да, в этом, - подтвердил Роман и снова обратился к княгине: - У него, наверное, были большие заслуги, раз он командовал таким прославленным полком. Почему он не дослужился до генерала?
   - У него возникли кое-какие разногласия с начальством. К тому же, тот же Багратион, о котором упоминал Арсений Юрьевич, в числе прочих восстал против него, обвинив его в чрезмерных симпатиях к горцам, хотя мог бы быть снисходительнее к ним за то, что они смилостивились и освободили его, когда он попал к ним в плен.
   - Разве Пётр Иванович был в плену у горцев? – удивленно спросил Роман.
   - Да, я кое-что припоминаю, отец как-то рассказывал об этом… - вставил Арсений.
   - Во время военной экспедиции на территорию Чечни он был захвачен в плен, но позже горцы безвозмездно его освободили. По одной версии – за его храбрость, по другой – за какую-то услугу, оказанную его отцом шейху Мансуру.
   Роман погрузился в размышления, видимо обдумывая услышанные только что слова.
   - Ну ладно, - сказал Арсений, вставая, - мы вас утомили своими расспросами, Ольга Александровна. Не угодно ли вам отдохнуть с дороги? Надеюсь, сегодня вы останетесь в Сорокино.
   - Да, я так и планировала, чтобы ранним утром выехать отсюда в Воронеж, - княгиня тоже встала и подошла к окну.
   - Замечательно! - вырвалось у Арсения, - мы можем прокатиться на санях, как пять лет назад.  – Роман, ты поедешь с нами?
   - Не знаю, - задумчиво произнес Роман, - может и поеду.
   - Тогда решено, выедем сразу после ужина, - Арсений отвесил поклон и вышел.


 ГЛАВА VII

   Было уже совсем темно, когда они вернулись с прогулки. Все были в хорошем настроении духа. Катание на санях, запряженных в три белых коня, как бы вернуло их в пятилетнюю давность, когда в дни приезда Ольги Александровны, они часто совершали такие прогулки.
   За ужином княгиня снова рассказывала об Испании, своем муже и о том, чем она собирается заняться в этой полюбившейся ей стране, если решится переехать туда на постоянное жительство. Рассказала она также об одном герцоге, с которым познакомилась в Мадриде. Герцог этот очень богат, имеет золотые прииски на Альпах, а также обширные оливковые плантации в Андалусии, которые приносят ему огромный доход. В Вене, где он преимущественно проживает, он основал какой-то орден, наподобие масонского, и хочет начать какую-то большую политическую игру с тем, чтобы изменить политическую карту России.
     При этих словах Арсений и Роман изумленно посмотрели друг на друга. Арсений даже закашлялся и чуть не выплеснул вино изо рта. Княгиня заметила, что ее рассказ произвел на них сильное впечатление.
   - Он говорил, - продолжила княгиня, пригубив бокал вина, - что он с юных лет любил играть в шахматы, и что со временем это увлечение переросло у него в страстное желание экспериментировать над людьми, наделенными властью, чтобы их руками изменять расстановку политических сил в том или ином регионе мира. В какой-то итальянской провинции он уже проделал такой эксперимент и остался доволен его результатом. Но в центре Европы для него небезопасно совершать такие проделки, и он хочет переключиться на Россию, в которой самым идеальным местом, которое могло бы стать для него шахматной доской, является Кавказ.
   Молодые графы внимательно выслушали свою собеседницу. Наступила пауза. Роман осушил свой бокал и посмотрел на часы. Арсений разглядывал свои красиво отточенные округлые ногти. Вдруг он залился продолжительным и громким смехом.
   - Никогда не слышал более бессмысленного вздора, чем этот, - произнес он сквозь смех.
   - В каком возрасте был этот вершитель судеб людей? - с иронией спросил Роман, усмехаясь.
   - На вид ему было не больше шестидесяти лет, - спокойно ответила княгиня, и по очереди взглянула на братьев. – Вы думаете, что он выживший из ума старик? Ничего подобного. Я около часа с ним проговорила и не нашла в нем ни капельки старческого маразма. Наоборот, у него был ясный ум, и говорил он, как настоящий знаток своего дела. Да, я вас понимаю, не всякий этому поверит, но я… я поверила его словам.
   - Но как, как можно поверить в этот бред! – в сердцах воскликнул Арсений. – Вы, Ольга Александровна, такая образованная, такая здравомыслящая, и поверили в такую чепуху, которую неизвестно зачем нагородил вам этот… обезумевший на шахматах старый ловелас.
   - Он говорил очень убедительно, - оправдывалась княгиня. – Было в нем тогда что-то, какая-то сила и тайна, я не могла не поверить.
   - Старик либо с умом распрощался, либо потерял способность отличать реальность от своих фантазий, - заметил Роман. – Впрочем, было бы очень интересно с ним побеседовать.
   - Если захочешь, у тебя будет такая возможность. В мае он собирается приехать в Петербург.
   - Полагаю, тогда он и начнет ставить свои эксперименты на Кавказе, - с иронией бросил Арсений.
   - Не его ли шахматные интриги привели Россию и Персию на грань войны? – присовокупил Роман.
   - Так ты хочешь с ним встретиться? – обратилась княгиня к Роману. – Во всяком случае, я уверена, что ты не пожалеешь. Такие люди, как он, большая редкость. Его теория может показаться абсурдной, но если хорошенько разобраться в ней, она может заинтересовать кого угодно.
   - Разве он каждому встречному рассказывает свою теорию? – осведомился у собеседницы Арсений.
   - Нет, конечно, - отрезала Туманова, - но если я представлю ему Романа как своего друга, которому он может всецело доверять, то, я думаю, он может согласиться поведать ему что-нибудь о своей «шахматной доске». К тому же, как я заметила, он ужасно любит рассказывать.
   - Я не знаю, Ольга Александровна, - замялся Роман, слегка улыбнувшись, - не думаю, что у меня будет время приехать в Петербург.
   - Я все равно извещу тебя, если он приедет. Если найдешь время – приезжай. Мой дом находится на Васильевском острове, - она взяла в руки бокал и спросила: - Кстати, ты ведь завтра уезжаешь в Житомир?
   - Да, завтра.
   - А ты, Арсений?
   - Я должен уладить здесь еще кое-какие вопросы, а потом, дня через два или три – в дорогу.
   - Как долго ты пробудешь в столице?
   - Не знаю. Мне еще нужно встретиться с князем Чарторыйским. Вчера я получил письмо из нашего ведомства, в котором меня уведомляют, что он, перед моим отъездом в Стокгольм, желает повидаться со мной.
   - Это тот поляк, у которого была какая-то интрижка с императрицей Елизаветой Алексеевной?
   - Он самый. Его недавно назначили министром иностранных дел.
   - О, Боже! – всплеснула руками княгиня. - Польский эмигрант, которого недолюбливает весь Петербург, которого ненавидел император Павел Петрович, который наставил Александру рога, стал российским министром?
   - Ну да, - проронил Арсений, разрезая апельсин на две половинки, - и я не вижу в этом ничего хорошего. Он очень эгоистичный и властолюбивый человек, и для него Россия как была, так и останется оккупантом его любимой Польши.
   - Как Александр мог такое допустить!
   - В таком случае, будет ли он осуществлять внешнюю политику исходя из интересов России? – произнес Роман и перевел взгляд на брата.
   - Это действительно большой вопрос, на который вряд ли у кого-нибудь найдется ответ. Время покажет. Теперь я могу лишь догадываться о его планах.
   - А как ты думаешь, зачем он хочет тебя видеть?
   - Я не могу об этом говорить, поскольку это может стать государственной тайной.
   - Ужасно люблю тайны, особенно государственные, - сказала Ольга Александровна и встала.
   После ужина Роман, пожелав спокойной ночи, ушел к себе. Он решил хорошо выспаться, так как рано утром должен был выехать в Житомир. Арсений и Ольга перешли в гостиную. Исполнив на фортепиано какую-то грустную испанскую мелодию, сочиненную слепым юношей-пастухом, Туманова вспомнила «сонату для фортепиано № 14» Бетховена, которую она полюбила и заучила, живя в Андалусии.
   Сыграв медленную, сумрачную, довольно скорбную музыку, княгиня сказала:
   - Эту сонату Бетховен посвятил некой девушке, которой он давал уроки музыки. Композитор был влюблён в нее и хотел жениться, но она предпочла ему другого музыканта и вышла за него замуж.
   - Очень печальная музыка, - произнес Арсений, подойдя к фортепиано и облокотившись на него, - но почему она такая заунывная, ведь он же не знал, что она отвергнет его.
   - Может быть, он хотел передать через эту мелодию свою душевную боль.
   - Возможно, - согласился Арсений и, положив на ее запястье ладонь правой руки, прибавил: - Нам же с тобой известно, какие сильные душевные страдания может вызвать любовь, не правда ли?
   - Да… - чуть слышно ответила княгиня и встала. - Мне кажется, что наша страна стоит на пороге больших перемен. В Европе появился сильный враг, который рано или поздно пойдет на Россию. Мой муж часто говорил, что война с наполеоновской Францией неизбежна. Но готовы ли мы к такой войне? Скажи, Арсений.
   - Я вижу, что ты интересуешься политикой, - Арсений взял ее за руку и не отпускал. – Это, видимо, заслуга твоего старика… ах, извини, я хотел сказать – супруга.
   - Да, мы с ним часто говорили о политике, - Ольга Александровна вырвала свою руку и повернулась к нему спиной.
   Арсений легко дотронулся до ее плеч и провел руками по шее. Княгиня обернулась, и посмотрела ему в глаза. Он резко схватил ее за плечи и, притянув к себе, начал целовать.
   - Что ты делаешь! - пыталась вырваться из его объятий княгиня, - отпусти меня или я закричу!
   - Кричи, мне все равно, - продолжал обсыпать ее лицо горячими поцелуями Арсений. – Ты – моя первая любовь, а ее не забывают. Если бы ты не сбежала с этим старым сладострастником, мы бы поженились и были бы счастливы.
   - Хватит, прекрати! – она с силой оттолкнула его назад и отвернулась. – Ты ведешь себя глупо. Прошла любовь, Арсений, а что осталось, то до боли дорого мне. Прошлого не вернешь, и я ни о чем не жалею.
   - Когда до меня дошло, что ты сбежала с этим… я места себе не находил, я был на грани отчаяния. Я ведь очень любил тебя, Оля, как ты могла со мной так поступить? Сначала я подумал, что это какая-то шутка, что ты вернешься. Я не мог поверить, что ты разлюбила меня. Я ждал тебя,  страдал и плакал. Я готов был отправиться за тобой хоть на край света, если бы знал, где ты, - он достал платок и вытер наполнившиеся слезами глаза. – Как, как ты могла на такое решиться? Я был уверен, что ты любишь меня, я видел это по твоим глазам, а они не могли меня обмануть. Скажи, Оля, неужели это было не так, и я принял желаемое за действительное?
   Арсений молча облокотился на спинку кресла и задумался. Ольга же подошла к большой фарфоровой вазе с золотом, стоящей на миниатюрном столике в углу, и что-то машинально чертила на ней пальцем. В камине полыхал огонь. На несколько минут воцарившееся молчание прервали напольные часы, пробившие половину девятого.
   - Ты мне нравился, Арсений, но я не могу назвать это любовью. Это было всего лишь увлечением глупой девчонки, которая еще не перестала играть в куклы и верить в сказки про Еруслана Лазаревича и Милитрису Кирбитьевну, - Ольга налила себе воды из графина и сделала несколько глотков. – Я сбежала не потому, что полюбила князя Нелидова, как некоторые считают. Да, он был со мной нежен, всегда говорил мне ласковые слова и относился с большим уважением. Он, может быть, даже любил меня, несмотря на то, что его верность мне, как мужа, была изменчива. Но уехала я с ним потому, что ждала… ребенка.
   - Какого еще ребенка? – Арсений выпрямился во весь рост и вопросительно посмотрел на нее.
   - От одного нашего крепостного, который прислуживал отцу.
   Лицо графа омрачилось, и он почувствовал слабость и головокружение, как будто все силы разом покинули его тело. Он быстро подошел к окну и растворил его настежь. В комнату ворвался морозный воздух,  настоянный на прохладе чистого, только что выпавшего снега.
   - Как ты могла меня обманывать, зная мои чувства к тебе? Боже мой, как женщина не постоянна и обманчива! - выдавил он из себя, схватившись обеими руками за голову. – Связалась с рабом! Ты, княжеская дочь, и раб! - Арсений вдруг захохотал каким-то глуховатым, нервным смехом. - Я думаю, из вас вышла бы отличная пара для продолжения великокняжеского тумановского рода, – насмеявшись, он уже тихо прибавил: - Не думал, не чаял, что ты опустишься так низко, что отдашь свою невинность рабу.   
   - Я любила этого раба, Арсений! - почти громко произнесла Ольга, ничуть не стесняясь своего признания. – Тебе должно быть известно, что любовь не знает социальных различий между людьми. Мы любили друг друга, и мне не стыдно в этом признаваться, ибо жизнь научила меня бороться за то, что мне дорого, - ее голос задрожал, и она чуть прослезилась. – Знай, что я не чувствую перед тобой никакой вины. Может, я должна, но не чувствую. Хотя мы и были помолвлены, но каждый из нас мог свободно решить свою судьбу. Этот брак больше нужен был отцу, чтобы скрыть мой, как он считал, позор, а я решила, что не вправе войти в благородный дом с чужим ребенком под сердцем. Это было бы подло с моей стороны. А ты, разве ты заслуживал того, чтобы я с тобой так поступила? О, нет! Тысячу раз нет!
   - Играла в куклы, но зато смогла полюбить конюха? – лицо Арсения выразило злобу. – Выходит, ты играла на моих чувствах, которых я до сих пор не могу в себе побороть.
   - Отец запугал меня, грозил, что если я не выйду за тебя, он прикажет заточить меня в монастырь. Поверь, Арсений, мне было очень тяжело и неприятно играть перед тобой роль невесты, один Бог знает, чего мне это стоило. Я сама достаточно осудила себя за это. 
   - Ты предпочла мне раба… Какой позор!
   - Нелидов спас меня от брака с тобой, иначе я всю жизнь чувствовала бы угрызения совести. Любви тут быть не могло, по крайней мере, с моей стороны, но нужно отдать ему должное, он многое для меня сделал, даже готов был признать моего ребенка своим.
   Арсений сидел, словно его приговорили к тюремному заключению. Он по-настоящему любил Ольгу, и тяжело переживал, когда она сбежала с Нелидовым. Так как юношеская любовь надолго остается в памяти, он часто вспоминал о ней все эти пять лет, хотя остатки чувств, которые теплились в его сердце, со временем не так волновали его, как в девятнадцать лет. Влюбившись вновь в шведскую красавицу Агнет, его любовь окончательно прошла, оставив лишь холодные, но в то же время в чем-то и приятные  воспоминания.
   - Прости меня, Арсений, если заставила тебя страдать, - сказала Ольга в сторону, словно стыдясь смотреть ему в глаза. – Я признаю свою вину перед тобой. У меня не было другого выхода, кроме как уехать, оставив дом и родных, рискуя при этом очернить доброе имя нашей семьи.
   - Ты погубила мою первую любовь, не дав ей расцвести, ты причинила мне боль, которую я ощущаю до сих пор. Сколько раз я придумывал слова, чтобы сказать тебе при встрече, сколько раз воображал сцены нашей беседы, а теперь ощущаю какую-то внутреннюю опустошенность, что и слова подходящие не приходят в голову, - он немного помолчал и продолжил: - Я, конечно, прощаю тебя. Любовь все равно не вернуть, даже если ты полюбишь меня. Наверное, я должен открыться тебе: я нашел другую, там, в Швеции, и вполне с ней счастлив.
   Эта новость сильно обрадовала Ольгу. Она подошла и неожиданно обняла     его.
   - Как я рада за тебя, Арсений, - произнесла она с сияющим от радости лицом и несколько раз поцеловала его в щеку. – Я чувствую огромное облегчение, как будто с сердца моего свалился тяжелый камень. Я все это время считала себя виноватой перед тобой и боялась, что из-за меня ты возненавидишь женщин, и твоя личная жизнь не сложится. Знаю, что это глупо, но я действительно так думала.
   - Не скрою, я был сильно разочарован в женщинах, даже в какое-то время избегал их, но все изменилось, когда я в один прекрасный июньский вечер  встретил Агнет на концерте в городском парке. Это была любовь с первого взгляда. Я сразу это почувствовал. Она была в черном платье из шелковистого мягкого бархата. В тот момент ее лицо имело строгую бледность, а глаза, хотя и блестели, но смотрели как-то грустно и даже уныло. Только потом я узнал, что у нее тогда было горе по случаю гибели ее лучшей подруги, с которой приключился несчастный случай – она утонула в море, когда возвращалась от своих родственников из Дании.
   - Продолжай, - попросила Ольга, когда Арсений остановился, - ты очень интересно рассказываешь. Я хочу знать, как вы познакомились.
   - Я специально сел рядом с ней и, представившись, заговорил о музыке, о том, что только через нее можно в полной мере выразить чувство прекрасного и утолить сердце, что только она способна унести человеческую душу дальше, чем живопись или литература. Она внимательно слушала, но  была задумчива и малословна. Я не смог добиться ее улыбки или веселого, нежного взгляда. Но уходя, когда я отвесил ей легкий поклон и выразил надежду на очередную встречу, ее алые губы слегка раздвинулись в стороны и образовали очень легкую, почти незаметную улыбку. Я никогда не забуду эту улыбку. Мне показалось, что ею она дала мне понять, что я ей не безразличен и она тоже, в глубине своей души, испытала за время нашей беседы примерно то же, что и я по отношению к ней.
   - А потом между вами завязался роман, достойный пера Ричардсона? – спросила Ольга  с мягкой улыбкой на лице.
   - Да, - улыбнулся ей в ответ Арсений, - у нас все было в лучших традициях романтизма: и стихи, и музыка, и встречи при луне… всего и не перескажешь.
   - А вы не думали пожениться?
   - Мы уже женаты. Прошлым летом мы связали себя узами брака.
   - Тогда я тебя поздравляю. Ты был достоин самых больших благ. Я искренне рада, что эта Агнет смогла составить твое счастье.
   - А что случилось с тем… ну тот, с кем ты?.. - резко изменил тему разговор Арсений, глядя княгине прямо в глаза.
   Ольга немного подумала, как бы ища подходящее слово, и ответила:
   - Отец приказал его повесить, но брат, то ли из жалости, то ли с каким-то расчетом, сохранил ему жизнь и отдал в солдаты. Отец так и не узнал, что его приказание не было исполнено.
   - Ты все еще любишь его? – осторожно спросил Арсений.
   - Не знаю, - сказала Ольга, глубоко вздохнув, - но его образ всегда стоит у меня перед глазами. Я не могу его забыть. Ты, конечно, знаешь, что это такое  - любить всем сердцем. Так я и любила его, и не жалею о том, что между нами случилось. Это был результат большой любви, и в этом мое оправдание, - Ольга на мгновение задумалась и продолжила: - Я так хотела бы узнать, где он теперь. Предводитель нашего уезда сказал, что полк, в который его отдали, уже два года находится на Кавказе. А там, кажется, теперь война, не так ли?
   - Да, там не спокойно, -  хмуро проговорил Арсений. – А ребенок? Что с ним стало?
   - Роды оказались тяжелыми, и спустя несколько часов после рождения он умер. Это произошло еще тогда, когда мы с мужем жили в Петербурге.
   В эту минуту вошел слуга и на серебряном подносе подал письмо.
   - Письмо? В такой час? – пуще прежнего нахмурился граф. 
   - Нарочный из города только что принес, - объяснил слуга и удалился.
   Арсений стремительно распечатал конверт и быстро пробежал его глазами.
   - Что-то случилось? – спросила Ольга, когда он тихо отошел и опустился в кресло.
   - Меня назначили новым послом России в Швеции, - слегка недовольным тоном объявил Арсений, словно это была для него плохая новость.
   - Так это замечательно! – воскликнула княгиня, захлопав в ладоши.
   - Это очень странно, если учесть, что я не в самых лучших отношениях с новым министром, - промолвил Арсений, снова перечитывая письмо. – В этом, несомненно, есть какой-то скрытый смысл. Сначала он попросил меня к себе до отъезда в Стокгольм, а теперь – вот это. Нет, он явно что-то задумал, - граф встал и задумчиво прошелся по залу.
   - Чтобы он не задумал, все его цели сводятся к одному – восстановлению Великой Польши, - после нескольких минут молчания заметила Ольга. – Будь осторожен! Не позволь этому ляху втянуть себя в авантюру, за которую потом придется дорого расплачиваться. Его интересы – это не интересы России, не забывай об этом и не путай их.
   - Вы хорошо изучили политику с вашим супругом, дражайшая Ольга Александровна, - Арсений пожал ей руку, улыбнулся и уже с долей иронии добавил: – Благодарю за совет. Я непременно так и сделаю.
   - Ты изменился, Арсений.
   - В чем именно?
   - Я еще не могу это объяснить, но мне почему-то кажется, что ты на многое способен. Чарторыйский выбрал тебя не за твои красивые глаза и родовитость, тут что-то другое. В этом я почти уверена.
   - Ты слишком плохого мнения обо мне. Раньше ты не была такой.
   - Да, я тоже изменилась. Годы меняют людей, Арсений.
   - Это точно, - согласился Арсений. – Так ты не передумала уезжать завтра?
   - Нет, - Ольга самодовольно покачала головой, - да и зачем мне тут больше оставаться? Здесь многое напоминает о том времени, когда нам было по девятнадцать…
   - Когда мы еще встретимся?
   - Не знаю. Я действительно собираюсь навсегда покинуть Россию. Если даже и вернусь сюда на время, то это будет не скоро. Может быть, лет через двадцать.
   - Через двадцать лет мы будем почти стариками, - печально обронил Арсений.
   Пожелав новоиспеченному послу спокойной ночи, княгиня вышла из зала.


ГЛАВА VIII

   На следующий день вечером карета Ольги Александровны въехала на постоялый двор рядом со станцией. Здесь нужно было переночевать, а на рассвете ехать дальше – в Воронеж. Вместе с ней был и Роман. По ее настоянию он поехал с ней, чтобы по прибытии в ближайшую станцию нанять экипаж и отправиться в Житомир.
   Содержатель гостиницы встретил путников с низким поклоном и проводил их в довольно просторную комнату, где было тепло, уютно и на столе кипел большой самовар. Приятно поужинав с Ольгой Александровной, Роман послал хозяина на станцию, чтобы на завтра заказать для себя экипаж. Через полчаса он вернулся и сказал, что на станции много проезжих, лошадей не хватает и что его заказ могут удовлетворить лишь послезавтра, когда прибудут несколько пар лошадей. Это взбесило молодого графа, и он решил сам пойти на станцию.
   Войдя в прихожую, он увидел фигуру высокого мужчины с могучим телосложением, почти старика, с большими седыми усами и клинообразной бороденкой. Он был в генеральской форме. Рядом с ним стоял, съежившись от страха, станционный смотритель. Старик кашлял, размахивал руками и ругался своим охрипшим голосом.
   - Я тебя, каналья, в бараний рог сожму! - сыпал угрозами генерал, - ты у меня попляшешь! Я тебе не купчишка какой-нибудь, а боевой генерал, который после кровавых сражений едет повидать родные места. Если ты мне через час не раздобудешь лошадей, я тебя самого оседлаю и погоню как паршивую кобылку!
   - Я пост… постараюсь ваше прев… хо… ство, - заикался от испуга станционный смотритель, заслонив свое лицо руками, как будто ждал удар от грозного посетителя.
   - Так давай же, ищи лошадей, сукин сын! - генерал оттолкнул его и остановился перед вошедшим молодым человеком.
   - Вам тоже лошадей? – спросил он громко, но почтительным тоном.
   - Да, - сказал Роман и, посмотрев на смотрителя, добавил: - на завтра, до Житомира.
   Смотритель хотел что-то сказать, но генерал так строго на него взглянул, что тот опустил руки и смолчал.
   - Ты слышал! – снова прикрикнул на него генерал, - еще пару лошадей до Житомира.
   - Так точно-с… -  смотритель с поклоном попятился назад и исчез в дверях.
   Генерал заказал ужин и пригласил незнакомца разделить с ним трапезу. Роман сначала отказался, сославшись на то, что он уже поужинал, но старик сказал, что он давно отвык принимать пищу один, а в этой глуши, кроме него, нет ни одного приличного человека, с которым можно было бы сесть за стол, и ему пришлось согласиться. Когда они перешли в небольшую комнату, обставленную старым столом, ветхой кушеткой, тремя стульями и облезшим креслом, Генерал спросил:
   - С кем имею честь, молодой человек?
   - Поручик граф Белевцов, Ваше превосходительство, – сухо и по-военному отчеканил Роман.
   - Белевцов, Белевцов… - генерал задумался и пытался что-то вспомнить. Через минуту он спросил: – Не родственник ли вам генерал Юрий Романович Белевцов из Воронежской губернии?
   - Это мой отец.
   - Ба! Сын моего старинного приятеля и спасителя, - радостно воскликнул он, похлопав по столу, - вот так сюрприз! Твой отец спас меня от турецкой пули во время осады Очакова. Я обязан ему жизнью. Как поживает мой драгоценный друг?
   - Отец умер неделю назад.
   Лицо генерала мгновенно опечалилось. Несколько минут они молчали, в продолжении которых старик непрерывно кашлял.
   - Да, вот она, жизнь человечья, - произнес он, вытирая платком наполнившиеся влагой глаза. – Был человек, жил себе да поживал, и вот наступает роковая минута, и нет его больше, и никогда не будет. Как это горько, как это горько… Пусть землю ему будет пухом! Славный был человек, вечная ему память, - генерал перекрестился и крикнул в приоткрытую дверь: - Водки еще, водки сюда! Помянем, - тихо сказал он Роману.
   Принесли горячие щи, бифштекс из телятины, несколько кусков пирога и бутылку водки. Генерал собственноручно налил в рюмки водку, и они выпили за упокой души покойного графа.
   - А ты зачем едешь в Житомир? – спросил генерал, осушив вторую рюмку и хлебая щи.
   - Я там служу в Казанском драгунском полку, - ответил Роман, беря на вилку кусочек бифштекса.
   - Сын своего отца, - проговорил генерал, кивая головой. – Он, наверное, гордился тобой. Жаль, что мои сыновья не пошли по моим стопам, - с сожалением вставил он. Старший отрешился от жизни и ушел монахом в Соловки, а младший стал уездным лекарем.
   - А вы? Где вы сейчас служите?
   - На Кавказе. Я командую пехотной дивизией. Сейчас еду в свое имение в Тульской губернии.
   - Какая там теперь обстановка? – с большим любопытством спросил Роман. – Вам случалось воевать с горцами?
   - О да, конечно, - генерал вытер салфеткой рот и с довольным видом погладил свои усы. – Этот дикий и варварский народ постоянно приходится усмирять. Нападают на наши гарнизоны, грабят обозы, разоряют наши поселения. Мы отвечаем огнем, рубим, колем, выжигаем их аулы, но проходит немного времени, и они опять являются на наши позиции с новыми силами. Трудно с ними, очень трудно.
   - Я слышал, что у них объявился новый предводитель – некий Бейбулат Таймиев.
   - Да какой он предводитель! – махнул рукой генерал, отправляя в рот кусок говядины. - Он – главарь шайки разбойников, которые тем и промышляют, что берут в плен офицеров, а затем требуют за них выкуп, - он поднял указательный палец, молча дожевал пищу, поднес ко рту очередную рюмку и продолжил: - Во из-за таких именно смутьян, как он, мы не можем объединить народ, которого они подбивают на разные подлости. Этим глупцам не хватает ума понять, что приняв подданство России, они принесли бы для своих народов больше пользы, чем бегая с оружием в руках по горным ущельям и чиня набеги на слабоукрепленные крепости.
   - Они защищают свою свободу и независимость, их можно понять, - заметил Роман.
   - Свобода не вывела их из темного средневековья, в котором они до сих пор пребывают. Запомни, мой друг, только диким народам свойственно бороться за свободу, а умные народы всегда стремятся к порядку.
   - Я думаю, что все зависит от того, кто завоеватель. Если им является сильное и достаточно развитое государство, способное образовать покоренный народ, дать ему возможность подняться на более высокий уровень культурного развития, то ему можно покориться, ибо это намного выгодно, но если же завоеватель несет только гнет, насилие и оковы, то народ может и должен отстоять свою самобытность, какая она не была.
   - Значит, ты считаешь, что мы несем кавказским народам рабство и цепи? – генерал отодвинул тарелку и уставился на собеседника своими большими черными глазами, в которых золотом отражалось пламя свечей.
   - Я так не считаю, но мне не совсем понятна наша политика на Кавказе. Мы пришли в чужой край и требуем повиновения от народов, которые веками жили свободно и независимо. Зачем? Это ведь их земля, а мы там лишь пришельцы.
   - Ба! Да ты, оказывается, философ! – произнес немного захмелевший генерал, закуривая сигарету. – Тебе надо не служить, а создать какое-нибудь общество для спасения Кавказа от российской экспансии, - он засмеялся, потом покряхтел и так сильно покашлял, что Роман заметил кровь на его платке. – Извини, - сказал он, как будто смущаясь, - я нездоров. Еще простудился на дороге. Мой экипаж сломался, и несколько километров я прошел пешком по снежным сугробам, - он немного помолчал. По его грустным глазам было видно, что он тяжело переживает из-за своей болезни. – Да, ты прав, - промолвил он тихо, - и так же, как и ты, я думал об этом. Часто думал. Мне всегда было жаль этих людей, которые тем и виноваты перед нами, что хотят жить вольно на своей земле. Но я солдат, и мой долг – подчиняться приказам. Это и твой долг, Белевцов. Окажись ты на Кавказе, разве ты станешь доказывать начальству, что наши действия против горцев несправедливы и незаконны? Да тебя сначала высмеют, а потом уволят с военной службы. Потому что есть геополитические интересы, и их определяем не мы, а высшая власть. Мы же, военные - всего лишь слепые исполнители государственной воли.
   Роман перенес свой взгляд на окно, за которым стояла кромешная тьма, и задумался. Он все сильнее ощущал необходимость решить один вопрос, который беспокоил его с тех пор, как Павлик рассказал ему о своей службе на Кавказе. У него тогда возникла мысль посетить этот загадочный край, где он появился на свет и прожил два года своей жизни. Он манил его, как манит могучий корабль в кругосветное путешествие, он звал его, как зовет мать свое потерявшееся дитя, как зовет затронувшая душу музыка в ту сторону, где горит солнце, как корона в волосах сказочной волшебницы.
   - Я хочу туда, - вдруг вырвалось у него.
   - Что? – не понял генерал, исподлобья взглянув на него.
   - Я хочу на Кавказ, - тихо повторил Роман.
   - Вы желаете служить на Кавказе?
   - Да.
   - Что ж, это похвально, - одобрил генерал. - Молодому офицеру не помешает услышать свист черкесских пуль и почувствовать остроту их булатных клинков.
   - Вы мне поможете? Я хочу перевестись туда как можно скорее.
   - Эта мысль пришла вам в голову сейчас или…
   - О нет, не сейчас. Я какое-то время часто думал об этом, - Роман чуть нагнулся к нему и самым убедительным тоном прибавил: - Прошу вас, генерал. Я хочу этого.
   - Хорошо, - громко произнес генерал, кивая головой, – быть по сему. Отчего бы и не помочь! Я в долгу перед сыном генерала Белевцова. Кто является командиром вашего полка?
   - Полковник Ермолай Осипович Франгштейн.
   - Его я не знаю. А кто шефствует над вашим полком?
   - Генерал-майор Фёдор Сергеевич Головин.
   - Мой старый приятель, Федор Сергеевич, - умилился генерал, предаваясь воспоминаниям. – Так он теперь… Ах, как приятно вспоминать годы нашей дружбы. Мы были молоды и ветрены, но офицерскую честь берегли, как самое святое для нас. Это было в Риге… Памятен мне один вечер. Мы праздновали день ангела матушки-императрицы Екатерины Алексеевны. Шампанское, вина, баварское пиво лились кругом. С нами был один француз, тоже офицер. Вышел у меня с ним спор из-за сущего пустяка. Он оказался не из робкого десятка, да и я, признаться, хорошо запомнил пословицу «Береги платье с нову, а честь с молоду». В общем, дело шло к дуэли. Мы уже стали искать себе секундантов. Тут мой друг Федор встает и говорит: «- Господа, мы все здесь подвыпившие, а спор, рожденный в хмелю, не стоит и ломаного гроша. Когда отрезвеем, то самим станет стыдно. Так давайте же не будем пятнать честь наших мундиров. Жак (так звали француза) наш гость. Было бы неправильно, если бы он уехал отсюда разочарованный в русском гостеприимстве и доблестях наших офицеров. Но, чтобы никто не чувствовал себя униженным, я предлагаю стрелять в яблоко на голове. Мы согласились. Федор сам вызвался положить на свою голову яблоко, и мы начали. Стреляли раз пять поочередно, и каждый раз нам удавалось сбивать мишень. В шестой раз француз промахнулся, я же попал. Жак подал мне руку в знак примирения, и мы обнялись. Вот какой выход придумал тогда Федор, чтобы разрешить наш спор. А заметьте, он ведь сильно рисковал, тем более, что мы были пьяны.
   Генерал вытер платком глаза, высморкался, покашлял и крикнул своего денщика. Приказав появившемуся в дверях малому с тоненькими усиками и в шапке-треуголке принести бумагу и перо, старик обратился к собеседнику с вопросом:
   - Не каждый молодой офицер добровольно соглашается служить на Кавказе. В наше время это даже редкость. В основном рвутся в столицу,  Москву, Крым и в те места, где мир и благоденствие. Скажите, Роман Юрьевич, что именно сподвигло вас принять такое решение?
   - Мне нужно проверить себя, - прямо, не задумываясь, отвечал Роман, - я хочу понять, кто я на самом деле. Мне, наконец, нужна борьба – в первую очередь с самим собой, чтобы закалить свой дух и стать сильнее. В этой жизни надо быть таким сильным… - он не договорил и опустил голову.
   - Браво, мой юный друг! - сказал генерал, довольный таким ответом, - но, я предполагаю, что это не единственная причина. У каждого солдата и офицера  на самом первом месте должен быть долг перед Отечеством и Царем, и это непременное условие.
   - Да, конечно, - согласился Роман, - чувство долга, патриотизм, беззаветное служение Родине – все это само собой разумеется.
   - Я почему-то не вижу в твоих словах искренности, но да Бог с ней, - он взял у стоявшего подле слуги перо, обмакнул его в чернильницу и приготовился писать. – Я напишу Фёдору Сергеевичу письмо с просьбой как можно скорее решить вопрос о твоем  переводе в мою дивизию. Я определю тебя поручиком в Тенгинский мушкетёрский полк. Это очень отважный и доблестный полк, много себя зарекомендовавший. Для любого офицера большая честь служить в этом полку.
   - Я вам очень благодарен, генерал.
   - Думаю, что к весне все решится, и ты сможешь приехать на Кавказ. В начале марта я тоже планирую туда вернуться. Там и увидимся, - старик с грустью посмотрел на окно и добавил: - если только вернусь.
   Роман, вернувшись в гостиницу, сразу лег в отведенной ему комнате на втором этаже. Он лежал на спине, закинув за голову руки, и смотрел на старую картину на стене. В комнате было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в углу скребла мышь, да и во всей комнате будто пахло мышами и чем-то тухлым. Он закрыл глаза и постарался представить себе маленький аул в далекой Чечне, где он родился. Два года он жил там в родительском доме, но ничего из той жизни, даже смутно, он не помнит. «Бедные родители! - думал он, - кто они были? Какими они были? Наверное, они очень любили меня. Но, какой ужас! Они были убиты…». 
   Слеза заблестела на его ресницах, за ней еще несколько капель скатились по горячим щекам. «Да, я переведусь на Кавказ, - окончательно решил он мучивший его вопрос. - По крайней мере, я смогу там найти тот аул, в котором жила моя семья. А если повезет, и сестру тоже».
   С такими мыслями он заснул спокойным глубоким сном и не просыпался до самого утра, что в последнее время с ним случалось очень редко. Утром, наспех позавтракав и выпив крепкий кофе, он зашел к княгине попрощаться. Она еще сидела перед зеркалом и с помощью служанки делала свой утренний туалет.
   - Почему бы тебе не переехать в Петербург и служить там, как твой друг Денис? – между прочим, спросила Ольга Александровна, зачесывая гребнем свои волосы. – Житомир – это, наверное, такая глушь и скука.
   - Таким было желание отца, - объяснил Роман, продолжая стоять. – Он считал, что служба в столице развращает и не дает необходимых для офицера навыков.
   - Все зависит от человека, не правда ли? Если тебе нужно вырасти на военном поприще и сделать хорошую карьеру, то Петербург – это самое подходящее место.
   - Я выбрал Кавказ, - вдруг, неожиданно для самого себя, вырвалось у Романа.
   - Кавказ? – переспросила княгиня.
   - Да, я хочу перевестись туда. Один генерал, которого я встретил вчера у станционного смотрителя, обещал мне посодействовать в этом.
   - Почему именно на Кавказ? – с интересом полюбопытствовала княгиня, положив гребень на столик и повернувшись к нему.
   - Говорят, для молодого офицера это самое лучшее место, чтобы испытать себя на выдержку и силу духа, наполнить жизнь яркими красками и захватывающими событиями.
   Ольга Александровна движением руки удалила служанку и на минуту задумалась. Она потом всю свою жизнь часто вспоминала этот миг, изменивший ее судьбу.
   - Возьми меня с собой, – дрожащим голосом произнесла она и подошла к нему. – Мне очень нужно поехать туда.
   - Зачем? – удивленно спросил Роман.
   - Там… там служит один человек, которого я… люблю.
   Княгиня в нескольких словах передала ему историю своей несчастной любви к отцовскому слуге, которую рассказала Арсению накануне своего отъезда из Сорокино, умолчав, впрочем, о том, что у нее был от него ребенок.
   Роман словно остолбенел и стоял истуканом. В комнате воцарилась такая тишина, что были слышны голоса ямщиков на станции.
   - Милый, ласковый, нежный Рома, - умоляла она его сквозь слезы, - я прошу тебя, я заклинаю тебя. Посмотри, посмотри мне в глаза, может, ты в них увидишь, что они говорят. Не осуждай, прояви великодушие. Если ты когда-нибудь любил, ты должен меня понять. Я его очень, очень люблю.
   - Я даже не знаю, что вам ответить, Ольга Александровна, - наконец проговорил он тихим голосом, избегая смотреть ей в глаза. – Если все получится, я отправлюсь туда только весной…
   - Я согласна, - не дала ему договорить княгиня, – я останусь в имении мужа под Воронежом и буду ждать тебя. Ты только кликни меня, когда все будет готово.
   - А как же Испания, Андалусия и средневековые замки?
   - Они в моем сердце, - быстро ответила она, - и я всегда успею туда вернуться.
   - Кто же он, этот счастливчик, ради которого вы готовы совершить такой поступок, - Роман усмехнулся и с укоризной посмотрел на нее. – А почему вы раньше, раз вы его так любите, не поехали туда?
   - Я пыталась забыть его. Даже сейчас, до твоего прихода, я думала, что уже забыла его. Но когда ты сказал, что собираешься на Кавказ, воспоминания о нем вспыхнули во мне с новой силой. Теперь я окончательно поняла, что не смогу без него жить. Теперь мне уже безразлично, что скажут люди. Я богата и независима. Я могу уехать жить в любую страну. Но, - княгиня закрыла лицо и тихо заплакала, облокотившись на спинку стула, - за любовь свою я теперь готова отдать все, что у меня есть, все, что у меня может быть в будущем. Любовь – это единственное, ради чего стоить жить на этом свете.
   - Что вы хотите сделать, приехав на Кавказ? Жить с ним? Забрать с собой? Он ведь солдат, и ему еще лет двадцать предстоит служить...
   - Я выкуплю его, - твердо сказала княгиня, - он, все-таки, был нашим крепостным.
   - Это будет не просто. У вас больше нет на него никаких прав. Вам могут отказать.
   - Но ты же поможешь мне?
   - Я? – изумился Роман, подняв брови.
   - Да, ты.
   - Что я могу сделать? Я всего лишь поручик.
   - Да, милый Рома, ты только поручик, но у тебя большая сила воли, которую ты можешь использовать.   
   Эти слова были произнесены Ольгой Александровной таким убедительным тоном, что Роман охотно готов был в это поверить, чем принять их за очередную фантазию княгини.
   - Вы уверены, что вам стоит туда поехать самой, а не послать кого-нибудь из своих людей? – он сделал последнюю попытку заставить ее переменить свое странное решение, которое представлялось ему совершенно недостойным ее положения.
   - Да, да, я уверена, я должна поехать туда сама, - поспешно ответила княгиня, как в молитве сложив руки.
   - Если мой перевод состоится, то я извещу вас о времени отправления в путь. До скорого свидания, - Роман поклонился и вышел.
   Из-за ширмы показалась служанка – тонкая, миловидная девушка лет двадцати, с зелеными сияющими глазами и в веснушках на обеих щеках.
   - Молодой барин, видимо, не очень-то рад обрести спутницу на такой дальний путь, - заметила она, помогая госпоже переодеться.
   - Дело не в этом, - отрезала Ольга Александровна, слегка улыбнувшись и закусив нижнюю губу, - просто, его тоже ко мне влечет.
   Через полчаса граф Белевцов ехал по снежной дороге в Житомир, где его ждали полковые друзья, две чистые светлые комнаты в купеческом доме на берегу Тетерева, которые он снимал, его молодой денщик Марей, а также Ляля – дочь городничего, безумно любившая Романа.


ГЛАВА IX
   
   Прошел месяц. Была ранняя весна. В Житомире установилась ясная, почти теплая погода. Все чаще слышалось чириканье веселых воробьев, летавших над домами и раздражавших уличных котов, которые то и дело слонялись по крышам и амбарам в поисках пищи. Небо сияло ярким голубым цветом. На деревьях набухли почки. Снег уже почти весь растаял. Сквозь мокрую землю пробивалась весенняя трава. На улицах журчали ручейки, а на реке Тетерев уже наступило половодье. Ее холодные вешние воды разлились далеко, но не настолько, чтобы затопить прибрежные дома.
   Роман сидел на подоконнике и читал письмо от брата, принесенное накануне полковым курьером, но которое его денщик Марей, по всегдашней своей забывчивости, передал ему только утром. Он уже дочитывал последнее предложение, как к нему в комнату вошел его сослуживец и самый близкий друг в полку Дмитрий Сергеевич Шастунов. Он был старше Романа на два года и происходил из довольно зажиточной княжеской семьи, жившей во Владимирской губернии. Это был высокий широкоплечий блондин с приятным лицом, на котором выделялся только один недостаток – шрам, тонкий и красный, который полумесяцем пересекал его левую щеку от виска до челюсти.
   Он на ходу скинул с себя шинель и фуражку, взял со стола яблоко, развалился на софе, несколько раз подбросил его вверх и, откусив его почти наполовину, спросил:
   - Сегодня у пана Даменцки намечается бал, на который съедется весь городской свет. Будет и наш командир с несколькими офицерами. Я попросил взять и нас с тобой. Пойдем?
   Роман свернул письмо и потер глаза, которые были красными от недосыпания
   - Мне эти балы уже надоели, - сказал он, вглядываясь вдаль, - хочется чего-то другого, другой обстановки, других ощущений. Прав был тот генерал, которого я встретил на станции, - он устремил свой взор на стену, где у него висел портрет бородатого мужчины в папахе с очень мужественным лицом, и задумался.
   - О чем это ты? - Шастунов тоже посмотрел на стену и заметил портрет. - Кто он? Чей это портрет?
   - Того самого предводителя кавказских горцев, о котором я тебе рассказывал.
   - О боже! - всплеснул он руками. - Так это он? Какое грозное лицо. Где ты его достал?
   - Его нарисовал один здешний иконописец по моему заказу. Вчера только получил. Я описал художнику его внешность, ну так, как сам себе его представлял, и вот, ты видишь, что из этого вышло. По-моему, оригинально.   
   - Ты с ума, что ли, сошел, Белевцов! - воскликнул офицер, вскакивая на диване. - Он же был государственным преступником и сидел в Шлиссельбургской крепости. Если в полку узнают, что у тебя висит его портрет, тебя очень строго накажут. Ты подумал об этом?
   - Конечно, подумал, - спокойно ответил Роман, продолжая глядеть на портрет с каким-то фанатичным восхищением. - Я специально попросил не подписывать его. Никто не будет знать, кто на нем изображен.
   - Тем не менее, тебе не следовало вешать его на стену. Сам ведь знаешь, как много у нас в полку нюхачей. Да и вообще, - Дмитрий встал и подошел к нему, - что это за интерес у тебя к Кавказу и горцам? Вот и перевод хочешь сделать туда. Неужели ты сможешь бросить здесь все и уехать? Ты хоть имеешь представление о том, куда напрашиваешься? Эти дикие горцы подобны волкам, с ними трудно воевать, потому что война там ведется не по общим правилам, а по их - горским правилам. Там служить очень опасно. Зачем тебе рисковать жизнью, уехав в это дремучее средневековье, куда еще даже не заглядывал лучик цивилизации. Там Житомир покажется тебе раем.
   - Довольно об этом, Митя, - Роман слез с подоконника и прошелся по комнате. - Я тебе уже говорил, что я окончательно решился и решение это не изменю. Мне этого, как ты говоришь, рая уже мало. Мне нужна более широкая деятельность, я хочу бороться, проявляя отвагу и храбрость. Как я могу этого здесь добиться? На учениях? Из ста учений не составится настоящее сражение, а только на нем можно узнать, насколько ты отважен и храбр, смельчак ли ты или трус.
   - Скажи мне, только, пожалуйста, честно, как вяжется с этими твоими мечтами о Кавказе, о подвигах и славе вот этот человек в папахе? - поручик указал на портрет. - С тех пор, как ты вернулся из Сорокино, ты мне целый месяц прожужжал уши, рассказывая о нем и его подвигах. Почему он, а не Потемкин, Суворов, Румянцев? Разве у нас мало героев, которым можно и даже нужно подражать? А ты сделал из врага России своего кумира.
   - И врага можно уважать, - задумчиво промолвил Роман, продолжая ходить взад и вперед по комнате. - Просто, я много о нем слышал, его подвиги были  беспримерны и полны чудес, он обладал качествами, которые редко сходятся и становятся достоянием одной натуры - бесстрашие, храбрость, сила воли, беспрекословный авторитет для своих последователей, великодушие, милосердие, справедливость…
   - А ты в курсе, сколько наших солдат положили головы, чтобы остановить этого разъяренного зверя? Я ничего не знаю про его милосердие, да и вообще было ли оно ему известно, но про его жестокость говорено много. При взятии какой-нибудь крепости, он, говорят, приказывал резать всех подряд, как свиней – солдат, женщин, детей. 
   - Он не мог отдавать такие приказы. Это клевета! - в сердцах произнес Роман. – Он вел лишь оборонительную войну, которая была оправдана, так как горцы защищали свою землю от захватчиков. Это наши колонисты оставляли после себя лишь пепел да дым. Они не щадили ни женщин, ни детей.
   - Откуда ты знаешь, тебя же там не было! – закричал Дмитрий, став перед ним лицом к лицу.
   Роман вдруг остановился как вкопанный. Он еле удержался, чтобы не крикнуть: «-Да, я был там, и лишь случайно остался жив!». Дмитрий заметил, как лицо его мгновенно приняло страдальческий вид, и по виску потекла капля соленого пота.
   - Что с тобой? У тебя очень бледный вид, - Дмитрий бросился к графину и налил ему воды. – Вот, выпей!
   Роман сделал глоток, расстегнул свой китель и присел на стул, поближе к приоткрытому окну.
   - Ах, ну и напугал ты меня! – Дмитрий глубоко вздохнул и провел рукой по лбу. – Извини, я не думал, что мои слова могут на тебя так подействовать. Ты же ведь из-за того, что я сказал тебе насчет тех приказов, не так ли? Ну ладно, Бог с ними, не будем из-за этого ссориться. Если честно, мне ведь все равно, кого ты выбрал в кумиры и чьи портреты висят у тебя на стенах. Только, не говори никому, кто там изображен. Не всякий поймет тебя правильно.
   - Я и не собирался. Я лишь тебе об этом сообщил, да и жалею теперь, что не придержал язык за зубами.
   - Ну ладно, прости, прости, - Дмитрий присел на корточки и положил руку на его плечо.  – Когда я вошел, ты читал письмо. Наверное, от Ляли получил. Признайся!
   - Нет, оно было от брата.
   - Как у него дела? Он там, видимо, в самом высшем свете крутится.
   - Он категорически против того, чтобы я служил на Кавказе, - проговорил Роман, потирая глаза кулаками. – Он пишет, что там скоро начнется война.
   - Как жаль, мой друг, что тебя это не остановит, - с сожалением произнес Дмитрий. – Я целый месяц пытался отговорить тебя от этой затеи, но ничего не вышло.
   - Ты прав, - согласился Роман, - меня это не остановит. Так и отпишу ему.   
   Он встал, потер руки, крикнул денщика и стал переодеваться.
   - У кого ты говорил сегодня намечается бал? Ах да, у Даменцки. Прекрасно! Я обязательно буду. Так как в полк нам сегодня не нужно, я приглашаю тебя поехать со мной к одной особе. Она несколько раз звала меня на чашку кофе.
   Роман надел галантный черный фрак, шляпу, натянул на руки перчатки и взял трость.
   - Пошли!
   - Но я не одет для такого визита, - сказал Дмитрий, хватаясь за фуражку.
   - Не беспокойся, она не слишком притязательна, и может даже не заметить этого. Ее страсть – это молодые люди, и поверь, ее мало интересует, во что они одеты.
   - Вот как! – засмеялся Дмитрий. – Тогда я не прочь войти к ней и без одежды. Это не будет для нее слишком вульгарно?
   - Не знаю, но, если хочешь, мы можем это проверить, - Роман с усмешкой ему подмигнул.
   - Подожди! – Дмитрий остановился у самой двери и, обернувшись, снова посмотрел на портрет. – Знаешь, Роман, если даже ты мне не открыл, чей это портрет, я бы все равно догадался.
   - Я думал об этом, - Роман улыбнулся и, слегка толкнув его, по-ребячески выбежал из дома.
   Житомир вошел в состав Российской империи в 1793 году, после Второго раздела Польши. По указу царского правительства он стал административным центром Волынской губернии. В городе насчитывалось около трехсот домов и пять храмов, православных и католических. Было два учебных заведения – светское и духовное. Причем, теологическо-моральную высшую школу основал епископ Андрей Залуский - католический прелат, епископ, Великий коронный канцлер Польши, который также прославился своей благотворительностью и меценатством.  Казанский драгунский полк, в котором служил Роман Юрьевич Белевцов, уже несколько лет дислоцировался в этом городе. Он считался элитным военным формированием, входил в девятую кавалерийскую дивизию императорской армии и состоял из пяти эскадронов. Как говорилось в летописи полка, он был создан в Москве князем Борисом Алексеевичем Голицыным «как Драгунский полковника Данила Шеншина полк из дворян и дворянских недорослей подмосковных, заоцких и низовых городов». Со времен своего возникновения он участвовал во многих сражениях и заслужил вполне заслуженную славу одной из лучших кавалерийских частей российской армии. Самым известным человеком, служившим в этом полку, был герой русско-турецкой войны 1768—1774 годов, генерал-майор Николай Панин. С началом Семилетней войны он был переведен в этот полк (он тогда назывался Казанский кирасирский полк) и назначен адъютантом к генералу Петру Ивановичу Панину, с которым участвовал почти во всех сражениях этой войны. С 1803 года полком командовал полковник Ермолай Осипович Франгштейн, человек умный и жесткий, любивший, как это свойственно немцам, строгий порядок. Его уважали и ценили, потому что Ермолай Осипович был настолько же справедлив, насколько и строг. Он проявлял почти отеческую заботу к своим подчиненным и приложил немало усилий  для того, чтобы полк по-прежнему оставался на высоте той славы, которую он когда-то завоевал.
   Роман Юрьевич Белевцов, как было сказано, поступил на службу в этот полк по воле отца, который сам начал военную карьеру, будучи драгуном. Сначала полковая служба ему не понравилась. Строевая подготовка, строгая дисциплина, нескончаемые учения, повторяющиеся изо дня в день, вызывали в нем чуть ли не отвращение к тому делу, на которое он был обречен не по своей воле. Несколько раз он серьезно думал оставить службу и заняться археологией, к которой у него внезапно возник интерес. Началось это с того, что однажды ему привелось участвовать в раскопках, производимых в окрестностях Житомира. В этом городе, возраст которого насчитывает почти тысячу лет, немало было найдено предметов воинского снаряжения и быта славянских народов домонгольского периода. Он так увлекся этим занятием, что у него возникло желание сменить службу на изучение древности. Но мысль о том, что этим поступком он может сильно огорчить отца, который так гордился им, остановила его. Но прошли несколько месяцев, и Роман воспрянул духом. Если раньше он исполнял свои обязанности через силу, каждый раз заставляя себя что-то делать, то теперь в этом не было никакой нужды, так как привычка заставила его относиться к своим повседневным занятиям как чему-то должному и необходимому, без чего его жизнь была бы неполной и даже бессмысленной.
   Он много и упорно упражнялся в фехтовании, стрельбе и в кулачном бою. Не раз выигрывал на устраиваемых в полку соревнованиях по меткости стрельбы на полном скаку, фехтовании и метанию копья и ножей.
   Среди сослуживцев он слыл надежным и верным товарищем. Начальство уважало его за честность, исполнительность и добросовестное отношение к своим служебным обязанностям. Он был в числе тех, кому давали самые важные поручения, а на торжественных мероприятиях доверяли нести знамя полка, что считалось особой честью, которой удостаивались лишь избранные.
   Как это обычно бывает, были у Белевцова и завистники. Его достаточно высокая репутация, открывающая ему широкий путь для карьеры,  в полку не всем была по душе. Злые языки утверждали, что он достиг особого расположения начальства из-за своего происхождения, а не за свои личные качества. Всем было известно, что его отец был знаменитым генералом, который пользовался благосклонностью Императора Павла, что он наследник богатого состояния, и что его брат большой чиновник в дипломатическом ведомстве. Но Роман относился к этим слухам вполне спокойно и считал, что если он и добьется в жизни чего-то стоящего, чем можно было бы гордиться, то это будет достигнуто ценой его целеустремленности, способностей и усилий, а не за счет громкого имени отца, приближенности брата к шведской королевской семье и прочих вещей, о которых трещали в полку. Был, однако ж, случай, когда он чуть не стрелялся из-за одной выходки сослуживца, который в компании друзей обмолвился о нем как о карьеристе, для которого ничего не стоит купить себе к тридцати годам генеральский чин, если его раболепские способности к тому времени иссякнут. Было назначено время и секунданты, и дело необратимо шло к дуэли, если какой-то доброжелатель не доложил о том начальству. Дуэль между однополчанами каралась очень строго, а на репутации полка она могла оставить несмываемое пятно. Их примирили и заставили обменяться рукопожатием. Хотя после они и продолжали общаться, но незаслуженно причиненную обиду Белевцов не забыл.
   На следующий же день после возвращения из Сорокино, Роман подал рапорт о переводе на Кавказ, в Тенгинский мушкетёрский полк. Командир полка был изрядно изумлен, когда он положил его перед ним на стол.
   - Но, почему именно Кавказ? - спросил он тогда исподлобья, сквозь свои круглые очки взглянув на одного из своих лучших офицеров, который стоял, вытянув руки по швам.
   - Потому что хочу проверить полученные в полку знания и навыки на деле, а Кавказ для этого самое подходящее место, - не задумываясь и не моргнув даже глазом, ответил Белевцов, и, видя, что командир молчит, добавил: - Хочу, наконец, защищать Отечество на южных рубежах Империи.
   - Вы хорошо это обдумали, поручик? – полковник взял бумагу и стал крутить ее в трубочку. Кавказ – это не Житомир, да и обстановка там теперь такая, что в любую минуту может начаться большая война. Конечно, ваше желание служить Отечеству в наиопаснейшем месте на карте страны похвально, и заслуживает всяческого одобрения, но наш полк и так может быть туда отправлен, если Персия объявит войну. Не лучше ли подождать и остаться здесь, чем идти туда, куда вас никто не зовет, и где вы можете легко пропасть совершенно даром. Говорю вам это, поручик, потому что знаю вас хорошо, потому что вы еще очень молоды, чтобы как следует понимать значение своих поступков. Вы можете ошибиться и потом горько пожалеть об этом, - он положил бумагу и, отведя взгляд вниз, прибавил: - Если честно, я бы не хотел лишиться такого офицера, как вы.
   - Да, господин полковник, я хорошо обдумал свое решение.
   Ермолай Осипович встал и, закинув руки за спину, прошелся по кабинету. Остановившись у висевшей на стене географической карты Кавказа, он обернулся и сказал:
   - Рапорт я возьму, но ничего не обещаю. Этот вопрос, согласно Уставу, необходимо согласовать с шефом полка, – за ним последнее слово.
   Роман вышел из кабинета полковника весьма довольным. Он не сомневался, что генерал Головин удовлетворит его просьбу. Не может же он, в самом деле, отказать своего бывшему приятелю Михаилу Абрамовичу Шашкову (так звали генерала, с которым Белевцов познакомился у станционного смотрителя). Через две недели командир уведомил Романа, что согласие на его перевод в Тенгинский мушкетерский полк от шефа получено, но для решения сопутствующих вопросов потребуется еще какое-то время. Поручик продолжал исправно нести службу, но в мыслях своих он уже был на Кавказе. Он закрывал глаза и видел сказочные снежные вершины, волшебные хвойные леса, бесподобные зеленые пастбища с пасущимися там лошадьми. Он сначала стоит где-то в ущелье, около длинной горной реки, где хорошо видны лучи теней от гор. Вдали возвышаются два величавых пика Эльбруса, а ночью загадочный Млечный путь проглядывает на светлом от Луны небе. На высоте облака рождаются прямо под ногами, а затем покрывают вершины гор, словно добрая волшебница накрывает их одеялом…
   На бале у Дариуша Андреевича Даменцки, польского аристократа, живущего в Житомире, собрались самые видные представители города. Кареты тянулись длинною нитью у ярко освещенного подъезда. Дверцы поминутно хлопали, и из кареты выпархивали разряженные девушки, улыбчивые матушки, вышаркивали молодые чиновники. Приехал также губернатор Гавриил Степанович Решетов с супругой. Были здесь и офицеры Казанского полка вместе с командиром. Роман и Дмитрий, как и сослуживцы, пришли в парадной форме. На них были темно-зеленые двубортные мундиры со стоячими воротниками и шестью рядами пуговиц, белые панталоны и черные сапоги. На головах красовались каски из черной лакированной кожи с плюмажем из черного конского волоса. На поясах висели палаши в ножнах из некрашеной кожи с медным устьем и наконечником.
   В ярко освещенных богатых и уютных покоях чувствовалось оживление. В зале танцевали мазурку под оркестр, в соседней комнате играли в карты, а в гостиной сидели самые высокопоставленные гости и вели беседы на политические и общественные темы. Хозяин дома, Дариуш Андреевич, ещё не старый, сухопарый мужчина в очках, закоренелый холостяк с весьма продолговатым лицом, в русых кудрях и с рыжей бородой, сидел рядом с губернатором и с польским акцентом рассказывал о недавно принятом во Франции декрете о массовом наборе безработных в Национальную гвардию. Он был сподвижником Тадеуша Костюшко во время восстания 1794 года, но после пленения своего политического кумира притих, унаследовал богатое состояние отца и поселился в Житомире, где учился в молодые годы. Считался одним из самых богатых людей на Волыне.
   Городничий Казимир Велиславич Ковальский танцевал вместе с дочерью Лялей, которой недавно исполнилось восемнадцать лет. Она была его единственным ребенком, в котором он души не чаял. После смерти жены он сильно привязался к дочери, которая была похожа на мать как две капли воды. О том, что его дочь влюблена в поручика Белевцова из Казанского полка, ему было известно. Знал он и том, что молодой граф не отвечает ей взаимностью. Ему было тяжело видеть дочь в постоянной тоске, и боялся, что она может преждевременно исказить ее красоту, которой он готов был поклоняться. Это был высокий полноватый человек с большим носом, седыми усами и лоснящейся лысиной в окружении редких волос. Несмотря на то, что ему было уже за шестьдесят лет, лицо его сохраняло свежесть, кожа была упругой, тело крепким. Когда Житомир был частью Польши, он долгое время находился во главе городской управы и сумел сколотить приличное состояние. Его дом был одним из лучших в городе. Как и многие его земляки, проживавшие в России, он мечтал о восстановлении Польши, исчезнувшей с политической карты Европы.
   После мазурки танцевали вальс. Роман увлекся разговором с одним молодым чиновником, прибывшим из Петербурга, и не заметил, как все его товарищи уже скользят по паркету в вихре танца. Увидев на противоположной стороне залы Лялю, которая сидела с двумя подругами, он подошел и с легким поклоном пригласил её на танец. Как быстро текущий горный поток уносит за собой упавшие в него листья, так и эту пару, под гремящие звуки оркестра, увлек за собой стремительный вальс.
   - Почему вы не пришли вчера в парк? - спросила Ляля, делая полуповорот.
   - Я ездил с однополчанами загород по случаю именин нашего сослуживца, - весело отвечал Роман с самодовольной улыбкой.
   - У вас такой торжественный вид, словно сразу отсюда собираетесь на военный парад, - сказала Ляля, перенося правую ногу за пятку левой и выполняя поворот на полупальцах.
   - Для меня, возможно, это последний бал в качестве драгуна, и я решил сегодня щегольнуть во всем блеске.
   - Почему последний?
   - Я намереваюсь оставить полк и переехать служить в другое место, - кавалер взял  даму за правую руку и приподнял ее над головой.
   - Как переехать?! Куда? – лицо девушки мгновенно побледнело, и она на мгновение остановилась. Почувствовав на себе всеобщий взгляд, она сделала над собой усилие, чтобы продолжить уже подходящий к концу танец. Она встала в пару и, выполнив вращение по кругу, повторила свой вопрос.
   - На Кавказ, - осторожно ответил не ожидавший такой реакции на свои слова поручик.
   Музыка стихла, сначала медленно, потом все разрастаясь. Хозяин дома пригласил всех на ужин. В отделанной белым мрамором столовой был накрыт огромный стол. Тут было все  - и тонкая белоснежная скатерть, и дорогой фарфор, и серебряные бокалы, и хрусталь. А поданные яства удовлетворили бы самого избалованного знатока; чудесное вино могло бы поспорить с лучшим французским шампанским. Все, в соответствии с рангом, уселись за стол. На самое почетное место сел губернатор. По правую руку от него сидели члены губернского правления, городской управы и офицеры Казанского полка, по левую - Дариуш Андреевич и остальные гости. Среди них не было поручика Белевцова и дочери городничего. Сразу после вальса Ляля пошла к выходу из зала. Роман последовал за ней. Он нашел ее в маленькой гостиной. Она сидела на софе и, приложив к губам платок, тихо плакала.
   - Что вас так огорчило, Людмила Казимировна? – спросил поручик, подойдя поближе и глядя на нее в упор.
   - Вы сами знаете, - она подняла голову. Слезы так и застыли на её щеках. – Уже полгода, как я пытаюсь дать вам знать, что вы для меня не безразличны, а вы как будто игнорируете меня. Вы собираетесь уехать и спокойно говорите мне об этом, зная наперед, как тяжело мне будет это услышать, - она встала и, пристально глядя ему в глаза, слегка коснулась его мундира. – Роман Юрьевич, неужели у меня нет ни единого шанса заслужить вашу любовь? Вы были так холодны со мной. Неужели я хуже тех разукрашенных девиц, к которым вы ходите вместе с господами офицерами? Я знаю, что вы навещаете здесь одну особу, которая годится вам в матери. Меня убивает даже мысль о том, что она, эта старая корова, вам милее, чем я. О, Роман Юрьевич, если б вы знали, как я вас сильно люблю! Мне не стыдно в этом признаваться, хотя мне, как девушке, и не прилично так открыто выражать свои чувства. Но не до приличий мне теперь, когда весь мир уходит из-под моих ног.
   - Я понимаю ваши чувства, Людмила Казимировна, - сказал Роман, немного отойдя и обернувшись к ней спиной, - но я… я не хочу до поры до времени с кем-то связывать свою жизнь. Поймите меня правильно, я должен служить, сделать карьеру, найти, в конце концов, свое место в этом мире. Скоро я отправлюсь на Кавказ. Возможно, мне придется участвовать в войне, если она там начнется. Один Бог знает, вернусь ли я оттуда живым.
   - Я не смогу без вас жить, - слезы с новой силой хлынули из ее прекрасных зеленых глаз, в которых уже отображалась грусть. Она схватилась за виски и закрыла глаза. – Я не смогу без вас жить, - снова произнесла она, слегка покачнувшись, и упала в обморок…
   Через минуту, когда Ляля очнулась, она увидела себя лежащей на софе, а Роман стоял над ней и гладил лоб, на котором появилась небольшая красная ссадина. Девушка положила руку на его плечо и начала медленно притягивать его к себе.
   - Поцелуй меня, - тихо сказала она, вся покраснев.
   Он осторожно и бережно коснулся губами нежной кожи ее лица. Ляля издала тихий стон… С каждым мгновеньем страсть разгоралась в нем все больше и больше. Они дышали в одном ритме, и даже его сердце билось в унисон с ее сердцем. Ляля начала всхлипывать от нахлынувшего наслаждения… Горячие губы Романа не давали ей ни мгновенья покоя, покрывая ее новыми и новыми, все более пламенными поцелуями. Исходивший от Ляли упоительный аромат будоражил его чувства и умножал его силы…
   - Ужин был замечательным, зря ты не пришел, - сказал Дмитрий Роману, когда они встретились в зале. – Этот Дариуш Андреевич мне очень понравился. Ты только себе представь, он, оказывается…
   - Прекрати, Дима, - перебил его Роман, который был в каком-то возбужденном состоянии и совсем его не слушал, сосредоточив свое внимание на Ковальскую, которая стояла рядом с отцом на противоположной стороне залы и поглядывала на него.
   Заметив взгляд друга, устремленный на дочь городничего, Дмитрий широко  улыбнулся.
   - Она вальсировала удивительно хорошо, - шепнул он Роману. - Э, да ты смотришь на нее, как влюбленный Ромео на Джульетту! Что случилось за то время, как мы расстались перед ужином? Ты был с ней?
   - Да, - тихо ответил Роман.
   - Ты сказал ей, что уезжаешь?
   - Да.
   - Что случилось, Белевцов? - Дмитрий замахал перед ним рукой. – Ты словно отсутствуешь.
   - Ничего, - произнес Роман и постарался улыбнуться, - я, наверное, просто устал. Пойду подышу свежим воздухом.
   Когда Роман, отделившись от господ офицеров, направился к выходу из зала, его окликнул командир полка.
   - Вот, Ваше превосходительство, - сказал Ермолай Осипович губернатору, когда поручик подошел и почтительно отвесил поклон, - поручик Белевцов, сын досточтимого графа Юрия Романовича Белевцова – прославленного героя турецкой компании. Скоро собирается нас покинуть, чтобы верой и правдой служить Царю и Отечеству на Кавказе.
   - Как же, как же, наслышан о вашем отце, хотя не имел чести его лично знать, - произнес Гавриил Степанович своим сухим и негромким голосом. – Носить имя такого замечательного человека, каким был ваш отец, это большая честь и гордость, а для молодого офицера тем более. Оно открывает перед вами большую дорогу на военном поприще, юноша, и если вы сумеете правильно использовать свои возможности и привилегии, вы многого добьетесь, - губернатор поднял бокал и предложил выпить за покойного графа, который навсегда останется жить в памяти тех, кто любит Россию и готов защищать ее, не щадя себя в огне войны.
   После шампанского, выпитого всеми до дна, Гавриил Степанович вновь обратился к Белевцову:
   - Так вы хотите служить на Кавказе? Похвально, весьма похвально, молодой человек. Это тем более делает вам честь, что вы сами, по собственному желанию вызвались служить Отечеству на южных рубежах. В каком полку вы желаете проходить службу?
   - В Тенгинском мушкетерском полку, Ваше превосходительство, - скромно, но с достоинством ответил Роман.
   - Славный полк, прошедший через многие сражения и удостоенный государственных наград, - заметил полковник.
   - Значит, из кавалерии в пехоту? - губернатор одобрительно кивнул и подал Белевцову руку. – Безусловно, миссия, возлагаемая на офицера, бывает иногда велика и тяжела, но вместе с тем именно в ней заключается его священный и непреложный долг. Желаю удачи, граф!
   Через час бал кончился, и гости стали разъезжаться. Роман сидел в гостиной и не торопился уходить, хотя было довольно поздно. Его сослуживцы ушли. Дмитрий тоже ушел с одной миловидной дамой, которая весь вечер скучала, а под конец развеселилась в компании этого верного друга неутешных вдов. Ушли и Ковальские. Ляля была задумчива, и Роман часто замечал ее как будто молящий взгляд на себе. Каждый такой взгляд словно обжигал его до костей. Он возненавидел себя за свой поступок. Он чувствовал себя отверженным, всеми презираемым грешником. Чувство стыда и позора постепенно заполняло его душу, а совесть уже страдала, как никогда раньше. «-Где, где была моя голова в ту минуту? - неустанно задавал он себе один и тот же вопрос. – Почему не сумел остановиться в самую последнюю минуту? Почему? Почему?». О, если бы он любил ее, он не так горевал бы теперь, а наоборот, принял бы случившееся за счастье. Как честный дворянин, он смело пошел бы к отцу Ляли и попросил бы ее руки. Но он не любил ее. Она ему просто нравилась. Ее нежно-золотистые локоны, которые пружинками скакали у висков, персиковая кожа и голубые глаза никого не могли оставить равнодушными. К тому же, она была скромна, доверчива и отличалась мягким, почти кротким нравом. Он не в силах был бы ее обмануть, потому и не давал ей никаких надежд. В глубине души Роман сознавал, что если бы он намеревался жениться, то лучшей жены, чем Ляля, он не нашел во всей Волыне.
   В углу гостиной старинные английские часы пробили полночь. Он устало потер глаза и вздохнул. Надо было идти. Когда он проходил мимо зала, то в глубине комнаты, там, где во время бала размещался оркестр, сидел мужчина в белой рубашке и играл на виолончели. Мелодия была грустная. Роман никогда не любил такой музыки. Даже когда Дарья Федоровна, и то очень редко, играла на фортепьяно что-то из ирландской народной музыки, известной своими ностальгическими нотами, он закрывал уши или уходил в сад. Но теперь было совсем по-другому. Роману казалось, что эта тихая, вызывающая ностальгические чувства музыка, так созвучна с его душевным настроем, что он даже ощущает потребность залить ею свои внезапно нахлынувшие печали.
   Заметив его, Дариуш Андреевич не стал прерывать игру. С задумчивым взглядом он продолжал водить смычок по струнам виолончели, издавая низкие пронзительные звуки, заполнявшие собой все пространство комнаты. Плавные линии рук, держащих смычок, и обнимающие темно-вишневое тулово виолончели, напоминали шеи белых лебедей, склонившихся друг к другу.
   Через четверть часа музыка стихла. Дариуш Андреевич положил смычок, отодвинул от себя виолончель, и взял в руки стоящий на паркете рядом с откупоренной бутылкой бокал вина.
   - Вы, наверное, где-то заснули, поручик, и не заметили, как ушли ваши товарищи? – произнес Даменцки с легким польским акцентом, поглаживая свои чуть тронутые сединой усы. – Вы плохо себя чувствуете? – спросил он, внимательно разглядев бледное, измученное лицо Романа.
   - Просто немного устал, - потирая лоб, сказал поручик. – Я узнал эту мелодию. Моя мать иногда играла ее на фортепьяно. Она вернула меня в прошлое. Тогда я был к ней равнодушен, но теперь, услышав ее, я вспомнил свое детство, родителей, нашу славную жизнь в деревенской тиши. Никогда еще я не тосковал по той жизни, как сейчас, в эти самые несколько минут, как вы играли на виолончели.
   - Понимаю вас, поручик. Сам не редко испытываю такое. Нелегко перенести тоску о прошлом. Много разной всячины было в моей жизни, но мне дорога в ней каждая минута.
   - Я слышал, что вы были в числе приближенных Тадеуша Костюшко?
   - Да, был, - задумчиво проговорил бывший революционер, снимая очки. – Была мечта, которая вдохновляла меня, как и многих моих земляков, на борьбу за Великую Польшу. Мы проиграли эту борьбу, но факел, зажженный в наших сердцах Великим сыном Польши, еще не погас, - помолчав с минуту, он продолжил: - Вы и представить себе не можете, поручик, как это горько и обидно, когда вашу Родину делят между собой другие государства, и она исчезает с карты Европы, - Даменцки в третий раз налил себе вино. – Вы думаете, я сложил оружие из-за страха за свою жизнь? Нет! Просто мы лишились предводителя, нас обезглавили, а другого вожака, равного Костюшко, на тот момент не нашлось. А потом было слишком поздно, ибо мы уже упустили инициативу.
   - Вы еще надеетесь освободить Польшу?
   - Надежда всегда есть, молодой человек. Лично моя надежда - в нем.
   - В ком? – не понял Роман.
   - В нем, - поляк поднял руку и начал указывать ею куда-то вверх, - в Бонапарте. Только он сможет разрубить этот узел, который завязали вокруг моей Родины Пруссия, Россия и Австрия.
   - Значит, при первой же возможности вы готовы предать Россию?
   - Россию, мой дорогой поручик, нужно не только предавать, - Даменцки положил бокал и пристально посмотрел на графа, - ее давно пора уничтожить.
   - Неужели вы так ненавидите эту страну, Дариуш Андреевич?
   - А за что мне любить страну, которая залила кровью мою Родину и захватила ее? Разве вы, на моем месте, любили бы ее?
   - Выходит, вы ненавидите и тех людей, которые сегодня гостили у вас?
   - За небольшим исключением.
   - Тогда, зачем вам не уехать отсюда?
   - Я у себя дома, поручик, - возвысив голос, произнес Даменцки. - Житомир – это исконная территория Польши.
   - Почему вы думаете, что Бонапарт захочет вернуть Польше ее былую государственность? Может, у него совсем другие цели на счет вашей страны.
   - Он нам поможет, - уверенно сказал Даменцки, - хотя бы потому, что мы, поляки, являемся врагами России. Ведь недаром говорят, что враг моего врага – мой друг. Не стоит воспринимать Наполеона как завоевателя, вроде Чингисхана. Он несет народам Европы свет и свободу, а Россия – цепи и рабство.
   Дариуш Андреевич встал и позвонил в колокольчик. Вошедшему слуге он приказал принести бумагу и перо.   
   - Хочу написать письмо князю Чарторыйскому, - объяснил он, прохаживаясь взад и вперед по залу. Подойдя к камину, он бросил в него несколько поленьев. Слуга, с бумагой, пером и чернильницей, ожидал его у кресла, на котором тот сидел, играя в виолончель. – Этот глупец думает, - продолжил он, садясь в кресло, - что Первый Консул Франции представляет для Польши большую угрозу, чем Александр Павлович. Он строит внешнюю политику этой страны так, чтобы подвести ее к войне с Францией, которая является нашей единственной надеждой на спасение от тирании российских царей.
   - Князь Чарторыйский не может, и не будет действовать против интересов России, - не очень сильный в политических вопросах, Роман вспомнил и повторил где-то услышанные им слова, - а Наполеона нельзя назвать ее другом. Так что, его внешняя политика, возможна, вполне оправдана.
   - Чарторыйский - прежде всего поляк, и если в нем осталась хоть капля нашей крови, он должен поступать так, как велит ему долг перед Родиной. Ему следует заключить союз с Францией против Пруссии и Австрии, чтобы вернуть наши земли и восстановить государственность, а потом…
   - А потом, вместе с Францией напасть на Россию? Вы это хотели сказать?
   Даменцки не ответил. Он начал что-то писать, обмакивая перо в чернильницу. Глаза Романа уже слипались, и он чувствовал, что вот-вот заснет.
   - Вы еще молоды поручик, и многого не понимаете, - бросил ему вслед Дариуш Андреевич, когда тот, слегка шатаясь, побрел к выходу. – Со временем, если прожитые года прибавят вам немного мудрости, вы поймете чудовищную сущность этой мракобесной страны, которая зовется Россией. Все умные люди это понимают. Она существует почти тысячу лет, но ничего хорошего не сделала ни себе, ни миру. Как была, так и осталась отсталой, темной, рабской страной, где подневольный человек приравнен к скотине. А таких, знаете ли вы, сколько таких в России, лишенных возможности носить это гордое звание – человек? Посмотрите, как живут люди во Франции, Англии, Голландии! Вы думаете, что это Бог так устроил, чтобы они процветали, а Россия никогда не вылезали из омута, в котором корчится десять веков. Нет! Все зависит от людей, от правителей, от всеобщей культуры и просвещения. Но какое благосостояние может быть в стране, где правят верные последователи татаро-монгольской орды, и где девяносто процентов населения составляют рабы? Бонапарт – это величайший в истории человек после Христа, если, конечно, тот существовал. Когда-нибудь он придет сюда и освободит народы России от тирании и рабства. Надеюсь, я буду тому свидетелем.
   Роман неожиданно достал саблю и, быстро подойдя, приставил ее к горлу оратора. Дариуш Андреевич даже не пошевельнулся. На его лице скользила чуть заметная улыбка.
   - Еще одно слово о моей стране, - сказал Роман, слегка поворачивая саблю, - и я перережу вам глотку.
   Даменцки засмеялся. Несмотря на выпитую бутылку вина, он казался абсолютно трезвым.
   - Ну, давай поручик, - произнес он сквозь смех, - убей меня! Режь, говорю тебе! Другого такого шанса может и не представиться. Кончай, еще одним врагом России станет меньше!
   Поручик убрал саблю, и еле сдержал себя, чтобы не ударить поляка кулаком по лицу.
   - Придется, господин Даменцки, но не сейчас. Живите и помните, что ни польские легионы, ни Чарторыйский, ни Наполеон, ни сам Папа Римский не помогут вам восстановить Польшу. А если попытаются, то мне их заранее жаль, потому что, как некогда сказал Александр Невский, кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет.
   Белевцов уже выходил, когда неугомонный поляк снова закричал ему вслед:
   - Когда-нибудь попомните мои слова, поручик! Сами, как миленький, придете к этому!


ГЛАВА X

   Ляля стояла на берегу Тетерева, закутавшись в свою белую заячью шубу, и ждала Романа. Еще утром она послала ему записку, в которой просила о встрече. Она кидала на проплывающие льдины куски хлеба, приговаривая, чтобы с вешней водой уплыли все ее горести. Чуть поодаль от нее, на камне, наполовину вросшем в землю, сидела ее служанка. Дул слабый, но холодный ветер. Облака на небе медленно превращались в грозовую тучу.
   - Прости, что заставил ждать, - сказал Роман, слезая с коня, – я был вызван к командиру. Ты плачешь?
   По щекам девушки действительно текли маленькие, почти незаметные слезинки.
   - Нет-нет, - улыбнулась она, проводя ладонью по щекам, - это от ветра. Я всю ночь не сомкнула глаза, оттого и глаза красные.
   - Вы вчера так внезапно ушли, что я не успел попрощаться.
   - Отцу нужно было срочно уйти – где-то в городе случился пожар, - Ляля повернула к нему лицо, и офицер заметил, что эти молодые добрые глаза глядят на него с горьким укором. – После вчерашнего… я чувствую себя такой униженной и… грязной. Что теперь со мной будет?
   - Я очень сожалею об этом, - драгун виновато опустил глаза вниз. – Тысячу раз я осудил себя за этот низкий поступок.
   - Это все, что ты можешь сказать?
   - Ляля, мне действительно очень жаль, но… что ты хочешь от меня услышать?
   - Я хочу услышать то, что обычно говорят благородные дворяне, когда они сознают свою вину перед обесчещенной девушкой и готовы любым способом загладить свою вину.
   - Если ты имеешь в виду женитьбу, то это невозможно, - Роман замахал руками в знак протеста и отвернулся. – Я уже говорил тебе, что еще не намерен жениться.
   - А как мне жить с этим дальше? – задрожавшим голосом произнесла дочь городничего, глаза которой наполнялись уже настоящими слезами. – Мое будущее испорчено. Я больше никому не буду нужна.
   - Это не так, - неуверенно возразил он, - у тебя все будет хорошо. Вот увидишь. Каждый человек имеет право на ошибку. Все пройдет, все забудется. Ты, главное, не предавайся унынию.
   - Не оставляй меня! - умоляла его Ляля, закрыв лицо ладонями. - Я готова на все, ради тебя! Мне не нужно ничего, кроме как остаться рядом с тобой – хоть любовницей, хоть служанкой или рабыней.
   Сказав это, Ляля опустилась перед ним на колени и, крепко уцепившись за его руку, начала рыдать…
   - Людмила Казимировна, я вас очень прошу, будьте благоразумны! - почти закричал офицер и, схватив ее за плечи, поднял на ноги, но та снова упала ему в ноги.
   Роман был сильно потрясен происходящим, и не знал, что ему делать дальше. Никогда еще не приходилось ему видеть такую сильную женскую истерику, причиной которой был он. Служанка подошла и старалась привести свою барышню в чувство, но Ляля как будто ничего не слышала, продолжая горько рыдать. Он почувствовал, что не в силах больше вынести эту пытку. Ничего не сказав, он отошел к дереву, к которому была привязана лошадь, и немного постоял в раздумье. Его терзала совесть. Он вспомнил Эраста из «Бедной Лизы», которого так много раз осуждал за его низкий поступок. Он и представить себе не мог, что и сам превратится в такого же беспутного и отвратительного персонажа, каким всегда был для него этот герой прославленной повести Карамзина.
   Вдали на пригорке показался экипаж, который стремительно несся в сторону реки. Когда он подъехал поближе, из него выскочил Казимир Велиславич. Ляля стояла на берегу, опустив глаза. Роман в порыве гнева сорвал веточку березы, бросил ее на землю и сделал шаг вперед.  Городничий остановился между ними и строгим взглядом смотрел то на дочь, то на офицера Казанского полка. Так прошло несколько минут… Наконец, он приказал служанке посадить Лялю в карету, а сам, держа руку на рукояти сабли, направился к Белевцову.
   - Зачем вы вызвали сюда мою дочь, поручик? – сухо спросил он. – Что вам от нее нужно?
   - Мы с ней просто беседовали, господин городничий, - ответил Роман и сделал два шага вперед.
   - Я не желаю, чтобы вы с ней встречались. Не смейте больше приближаться к ней, иначе вы дорого за это поплатитесь, - Казимир Велиславич почти грозно смотрел на возлюбленного своей дочери.
   - Это угроза?
   - Пока это только предупреждение, а если вы осмелитесь и впредь продолжать дурачить ей голову, то обещаю, угрозами не отделаетесь.
   - По какому праву вы разговариваете со мной в таком тоне? - в голосе поручика слышалась уязвленная гордость.
   - По праву отца, который должен защищать четь дочери.
   - Я и не собирался… - Роман не докончил. Он вспомнил то, что произошло вчера вечером в гостиной дома Тадеуша Даменцки, и промолчал. Он виновато опустил глаза в землю.
   - Будем считать, что мы друг друга поняли, - поляк повернулся и зашагал к карете.
   Роман стоял и смотрел, как удалялся экипаж Ковальского… Он почувствовал большое облегчение. Ему так хотелось, чтобы Ляля, как и этот экипаж, скрывшийся за холмом, исчезла из его жизни. Он подошел к реке, зачерпнул ладонями ледяную воду и плеснул в лицо. «Еще совсем немного, - думал он, - и я навсегда уеду отсюда. Горы Кавказа ждут меня. Я каждую ночь слышу их зов. Какая-то непреодолимая сила тянет меня туда, и я ничего не могу с этим поделать. Быть может, там мне удастся найти ответы на вопросы, которые меня волнуют». Постояв еще немного у воды, он вскочил на лошадь и помчался по узкой тропе вдоль лесополосы, чтобы тем самым сократить дорогу до квартиры Шастунова, у которого вечером собирались их однополчане.
   Когда он вошел, в зале уже сидело несколько гостей, среди которых были две миловидные незнакомки, одна из которых играла на гитаре. Дмитрий, в одной рубашке, с обнаженной грудью, наливал всем шампанское. В комнате было сильно накурено. Стоял запах табачного дыма, смешанный с ароматом женских духов.
   - А вот и наш Ромео явился! - Дмитрий, немного охмелевший, встал и крепко обнял друга.
   Белевцов в шутку оттолкнул его от себя и присел на кушетку, взяв со стола рюмку с ромом.
   - Как прошло свидание с Лялей? Скоро ли сыграем свадьбу?
   - Не твое дело! – отрезал Роман, и с любопытством посмотрел на барышень.
   - Вижу, ты не знаком с моими гостьями, - сказал Дмитрий, садясь за стол. - Вот эта блондинка с гитарой – Валя, а та, что сидит, и пялится на тебя, словно хочет продырявить – Люся. Она как раз перед твоим приходом собиралась спеть для нас.
   - Вы всегда такой грустный? – вдруг спросила Валя, начиная медленно водить тонкие пальцы по струнам вверх и вниз.
   - В зависимости от настроения, - вставил Дмитрий. – Вот сейчас, по его лицу я могу судить, что свидание прошло не совсем удачно.
   - Неужели она вам отказала? Если это так, то не стоит слишком переживать. Кто знает, может она недостойна вас.
   - Это я недостоин ее, - задумчиво сказал Роман, допивая ром.
   - Э, да хватит вам разводить здесь скуку! – произнес поручик Маслов – веселый, полноватый и краснощекий молодой человек, который считался душой компании. – Валя, давай музыку! Люся, спой нам что-нибудь веселенькое!
   Люся встала, подошла к трюмо, поправила прическу и, обернувшись, запела:
Во саду девки гуляли,
В саду красные гуляли,
Калина, малина!
И цветики срывали,
И венки совивали,
Калина, малина!
Они сами загадали,
В быстру реку кидали:
Калина, милина!
Кто веночек поймает,
За того замуж выду,
Калина, малина!

   - Что за скуку ты нам поешь! – сказал поручик Алмазов. – Ты бы хоть станцевала, раз не умеешь петь.
   - Танцевать? Извольте! – Люся начала плясать, кружась и подпрыгивая.
   Маслов тотчас присоединился к ней, и они вместе исполнили русский народный танец. Друзья громко свистели и хохотали, то стоя, то сидя аплодируя танцевавшим.
   - У меня идея! Давайте попросим Белевцова потанцевать, - воскликнул Алмазов, откупоривая бутылку шампанского. – Он скоро от нас уезжает, так пусть развеселит нас на прощание.
   - Я не стану этого делать, - спокойно произнес Роман, когда его кругом обступили друзья.
   - Просим, просим! – в один голос кричали драгуны.
   - Ну, давайте же, Роман Юрьевич! – сказала Валя, отложив гитару и вставая. - Я тоже с вами станцую.
   - И чтоб непременно по-русски, по-русски!
   - Господа, господа, подождите! - сопротивлялся Роман, когда друзья схватили его за плечи и потянули за собой. – Я сейчас не в настроении! Да отстаньте же!
   Роман и Валя оказались окруженными со всех сторон. Друзья громко кричали и хлопали в ладоши. Особенно усердствовал Алмазов.
   - Да танцуй же, танцуй! – орал на весь дом изрядно подвыпивший Дмитрий.
   - Танцуй, они ведь все равно не отстанут, - прошептала ему на ухо Валя, которая скинув с себя шаль, приготовилась пуститься в пляски.
   Белевцов сделал попытку вырваться из замкнутого круга, но сослуживцы так крепко держались за руки, что ему пришлось отступить назад. Тогда он с силой оттолкнул одного из них и освободил себе дорогу. Быстро схватив шляпу и пальто с пелериной, ни с кем не попрощавшись, он направился к двери. Друзья перестали шуметь, и с недоумением глядели на товарища. До выхода Романа из комнаты, Алмазов успел бросить ему вслед:
   - Он не любит русские танцы, ему больше по душе кавказские. Небось, там не с одной черкешенкой станцует лезгинку.
   Роман остановился, словно его пырнули ножом в спину. Обернувшись, он спокойно подошел к Алмазову.
   - Ваши слова для меня оскорбительны, поручик. Я требую сатисфакции.
   - Я готов удовлетворить ваши требования любым способом, который вы сочтете приемлемым в данной ситуации, господин Белевцов, - с достоинством произнес обидчик.
   - На рассвете я буду ждать вас возле старой мельницы.
   - Я приду. На чем будем драться?
   - На пистолетах.
   - Вы с ума, что ли, спятили? – Маслов взял их обоих за плечи и не давал им разойтись. – Какая дуэль? Для нее нет никаких причин! Извольте сейчас же подать друг другу руки!
   - Рома, опомнись! – сказал Дмитрий. - В его словах не было ничего такого, из-за чего могла бы состояться дуэль. Это была всего лишь шутка.
   - Это была не шутка, - Алмазов отстранил руку Маслова, подошел к столу и налил себе вина.
   - Но зачем? Что ты хочешь этим доказать?
   - Нет, не я, - усмехнулся Алмазов, - это он, он хочет мне что-то доказать. С тех пор, как расстроилась наша первая дуэль, он только и искал повода со мной расквитаться. Вот я и предоставил ему для этого подходящий случай.
   - Я действительно не забыл ту обиду, но никаких поводов, чтобы с тобой рассчитаться, я не искал. Ты ошибаешься. Но, тем не менее, я рад, что у меня теперь такая возможность появилась.
   - Вас за это строго накажут, неужели вы этого не понимаете! – закричал Дмитрий, поднимая руки к вискам.
   - Только одного из нас, - уточнил Алмазов, выпивая вино и самодовольно улыбаясь.
   - Послушай, Рома, - Дмитрий взял друга обеими руками за плечи и прямо посмотрел в его мужественное лицо, - ты ведь скоро должен отбыть на Кавказ. Я знаю, насколько для тебя это важно. Но если состоится дуэль, об этом можно будет позабыть, как и о продолжении службы в этом полку. Тебя разжалуют и сошлют куда-то, где холод и мрак.
   - Что ты мне предлагаешь? Попросить у него прощения, когда он уже во второй раз незаслуженно меня оскорбил?
   - Он попросит у тебя прощения, мы его заставим! – Маслов, здоровый, высокий, словно медведь, двинулся в сторону Алмазова, но тот выхватил свою саблю и направил его на сослуживца.
   - Только попробуйте, - сказал он угрожающе, отходя от стола.
   - Довольно, господа! На этот раз дуэль состоится, и мне заранее жаль того, кто донесет об этом начальству, - Роман кивнул головой и вышел.
   Ночью он не сомкнул глаз. Первый раз в жизни он должен был драться на дуэли. Правда, ему приходилось быть на ней в качестве свидетеля, когда учился в Петербурге, но это было совсем другое. Тогда им руководило холодное любопытство, и он не мог чувствовать того, что испытывали дуэлянты. Теперь же ему самому придется играть на этом поединке одну из главных ролей. Ему было стыдно признаваться себе, что он ощущает страх. «Наверное, так и должно быть, - успокаивал он себя. – Кто знает, может даже самые бесстрашные воины испытывали это чувство перед большой битвой. Об этом ведь не принято говорить другим». Алмазов был хорошим стрелком. Если в фехтовании Роман всегда был лучше его, то в стрельбе, хоть и немного, он уступал ему. Алмазов легко мог попасть в яблоко на расстоянии двадцати шагов. Так что, должно было случиться чудо, если на дуэли кто-то из них останется невредимым. «Я не хочу умереть в двадцать один год» - он несколько раз поймал себя на этой мысли, от которой никак не мог избавиться. Много он думал в ту ночь и о Кавказе. «-Неужели я так и не увижу этот край, с которым теперь связаны все мои мечты?» – не раз спрашивал он себя в продолжение этой самой долгой ночи в его жизни.
   На рассвете, в шестом часу, он зажег свечку и написал письмо брату. Разбудив еще спящего Марея, он приказал ему отправить его в штаб полка. На вопрос денщика «-Когда?» он промолчал, положившись на его сообразительность. Вернувшись в свою комнату, он достал ящик с пистолетами, проверил их, и начал одеваться. Он уже собирался выйти, когда к нему вошел Дмитрий.
   - Стреляться с Алмазовым на дуэли – это глупо, это, наконец, самоубийство. Ты же знаешь, он стреляет лучше тебя. Роман, опомнись, пока не поздно! В любом случае начальство узнает о поединке, а это конец службы,  конец всего. Во имя нашей дружбы, я прошу тебя помириться с ним. Никто не посмеет назвать это трусостью.  Я могу посодействовать этому как нельзя лучше.
   - Это невозможно, Дима, - Роман положил руку на плечо друга и постарался улыбнуться, - это невозможно. Если теперь отступлю, то меня всю жизнь будет мучить совесть.
   - Что не убил человека?!
   - Что не сберег честь смолоду, как наказал мне отец.
   - А если ты промахнешься, и он убьет тебя? Тогда ведь ничего не будет! Разве это лучше?!
   - Смерть всех нас поджидает. Кто от нее бежит – бежит ей навстречу. Ценность жизни в ее конечности и бессмысленности. 
   - Откуда у тебя  такие мысли? Да много ли ты знаешь о жизни в свои двадцать лет?
   - Мне двадцать один. Пора бы тебе это запомнить.
   - Ах да, это многое меняет!
   - Не беспокойся за меня, мой дорогой друг. Я ведь тоже неплохо стреляю. Так просто я Алмазову не сдамся, - Роман надел шляпу и взял в руки ящик с двумя кремневыми пистолетами.
   - Я хотел сообщить о дуэли начальству…
   - Если бы ты это сделал, я бы прикончил тебя без всякого сожаления, - произнес Белевцов, резко схватив друга за шею.
   -  Теперь я боюсь, что буду глубоко жалеть о том, что не сделал этого, - Дмитрий тихо убрал его руку и задумчиво опустился в кресло.
   - Извини, - Роман присел на корточки и пожал его руку, - я плохо спал, оттого, наверное, и зол. Ты можешь не приходить туда, если хочешь. Мне будет нетрудно найти другого секунданта.
   - Нет, я с тобой.
   - Тогда идем!
   - Ты помолился?
   - Нет, не успел. По дороге помолюсь.
   Утро было пасмурное. Дул ветер. На горизонте были видны темные тучки и вспышки молнии. Всадники поехали по лесной дороге в сторону старой, заброшенной мельницы на окраине города. Стая ворон на деревьях издавала тревожные, жалобные звуки, похожие на плач маленького ребенка. «Плохое предзнаменование» - подумал Дмитрий, посмотрев вверх. Лицо Романа было невозмутимо-спокойным. Ничто не выдавало в нем свойственное его положению волнение. Наоборот, он был очень спокоен и ехал, словно на охоту.
   Дорога заняла у них не больше четверти часа. Когда они пришли, на месте назначенной дуэли еще никого не было. Усилившийся ветер крутил крылья неподалеку стоящей мельницы. С нею была связана одна легенда, которую знал почти каждый горожанин. Лет сто назад в этом месте умерла девушка, которая была дочерью мельника. Ее постигла страшная смерть. Отец хотел насильно отдать ее замуж. Она же любила другого. Когда за ней пришли посланцы жениха, отец нигде не мог ее найти. Бедная девушка, выбежав из дома в одной ночной сорочке на босу ногу (дело происходило зимой), побежала на мельницу, чтобы спрятаться в ней от преследователей. В тот момент, когда она забралась в жернова, внезапно подул сильный ветер, и они переломали ей все кости. Отец нашел свою единственную дочь  в луже крови с обезображенным лицом и телом. С тех пор мельница была заброшена, а это место считалось проклятым. Не редко здесь видели девушку с распущенными волосами и в белой сорочке, которая то сидела, то стояла возле мельницы, и с жалобным голосом о чем-то плача, протягивала вперед руки.
   - Это место всегда наводит на меня жуткий страх, - сказал Дмитрий, посмотрев на мельницу.
   - Ты веришь в эту сказку с девушкой-приведением?
   - Конечно, верю. Ее многие здесь видели. Уже сто лет прошло, а ее дух все еще не может успокоиться. Говорят, она была очень красива.
   - Что ж, будем тогда надеяться, что мы не потревожим здесь ее беспокойный дух. Ты нашел доктора?
   - Вчера вечером я был у нескольких лекарей, но ни один из них не согласился сюда придти. Правда, я нашел одного аптекаря…
   - Аптекаря? Зачем аптекаря?
   - Как говорится, на безрыбье и рак рыба.
   - И где он? Может, он тоже не придет?
   - Придет. Я ему хорошо заплатил.
   На дороге показались два всадника. Они ехали быстро, часто пришпоривая коней, и их черные плащи развевались на ветру.
   - Извините за опоздание, господа! – сказал Алмазов, слезая с коня, - нам пришлось немного замешкаться.
   - Доктора еще нет? – спросил их общий однополчанин Франц Аппель, который был в дружеских отношениях с Алмазовым.
   - Он скоро будет, - уверенно произнес Дмитрий.
   - Я думаю, мы можем начинать и без него, - сказал Алмазов, снимая перчатки.
   - Я не против, - согласился Роман и достал из дорожной сумки, висевшей на лошади, ящик с оружием. – Прошу вас, - он протянул его противнику, чтобы тот выбрал себе пистолет.
   Алмазов взял один и передал секунданту. Тот проверил его на исправность и, зарядив пулей, поставил курок на боевой взвод.
   - Вы можете проверить, как он стреляет, - предложил Роман.
   - Не беспокойтесь, Белевцов, в этом нет никакой нужды, - чуть покашляв, проговорил Алмазов и прибавил: - Я вам всецело доверяю.
   Было решено стреляться на расстоянии пятнадцати шагов. Секунданты отсчитали это расстояние и отметили ее перчатками. Противники отошли от барьера, держа пистолеты в руках дулом вверх. Ветер сорвал с головы Романа шляпу и покатил ее по земле, подкидывая вверх.
   - Господа! – произнес Дмитрий, когда дуэлянты заняли исходные позиции, – я предлагаю решить это дело извинениями и миром. Еще вчера мы вместе ходили на службу и были друзьями. Между нами нет, и не может быть непримиримой вражды. Так давайте же не будем пятнать честь мундира, которого мы удостоились носить! Не позволим минутной злобе восторжествовать над нашим рассудком! Давайте пожмем друг другу руки и разойдемся, как сослуживцы, как друзья!
   - Если Викентий Илларионович извинится за свои слова, я готов завершить это дело миром, - сказал Роман, не отрывая взгляд от соперника.
   - Приносить извинения перед барьером – это трусость, которую вы от меня никогда не дождетесь, - твердо произнес Алмазов.
   Послышался стук лошадиных копыт. Из-за деревьев показался экипаж с кучером. Это был запоздавший аптекарь, которого Шастунов насильно заставил согласиться придти на поединок в качестве врача. Поравнявшись с мельницей, он молодцевато выпрыгнул с коляски и подбежал к секундантам.
   - Извините за опоздание, но раньше прибыть я никак не смог – моя лошадь захворала, и мне пришлось нанять извозчика, - сказав это, он посмотрел на дуэлянтов и покрестился.
   - Вы с ума сошли? - спросил Дмитрий. – Зачем вы привели сюда постороннего человека?
   - Не беспокойтесь сударь. Он – могила. Я за него ручаюсь.
   - Где ваш чемодан?
   - О боже, я совсем забыл его взять… - аптекарь схватил голову обеими руками и отвернулся.
   - Шастунов, не затягивайте время, - закричал Алмазов, - пора начинать!
   - Так какого черта ты сюда приплел без него, сукин ты сын! - процедил Дмитрий сквозь зубы и еле удержался, чтобы не ударить его. – Господа! – обратился он к дуэлянтам, - тут такое дело, в общем, врач забыл свой чемодан, и, согласно правилам, дуэль не может состояться.
   Это была последняя попытка Шастунова помешать друзьям стреляться.
   - Что ты несешь, болван! Мы и без него собирались стреляться!  – заорал на  него порядком рассерженный Алмазов. – Аппель! Командуй ты!
   Франц выступил вперед, почему-то снял шляпу, потом снова ее надел, и громким, четким голосом произнес:
   - К барьеру!
   Противники начали двигаться навстречу друг другу. Один за другим раздались два выстрела… Алмазов схватился за грудь, уронил пистолет, и с тихим стоном упал на землю. Все подбежали к нему.
   - Надо остановить кровь! – Дмитрий расстегнул рубашку и приложил к ране, из которой струей сочилась кровь, платок, потом другой, третий, и туго обвязал грудь Алмазова своим шарфом…
   Раненый закрыл глаза и потерял сознание.
   - Дышит! – сказал аптекарь, приложив ухо к груди поверженного.
   - Его надо как можно скорее доставить к лекарю, - произнес Роман, вытирая рукавом обильный пот, выступивший на лбу.
   Аппель с помощью Дмитрия и аптекаря переложил раненого в коляску, и она покатила.
   - Хоть на что-то пригодился, - сказал Дмитрий, провожая глазами экипаж.
   - Я целился в правое плечо, - убитым голосом проговорил Роман, - я вовсе не хотел выстрелить в сердце.
   - Это из-за ветра, - Дмитрий ободряюще похлопал его по спине. – Ему просто не повезло. Не переживай. Будем надеяться на лучшее. – Постой, у тебя кровь на виске! Повернись!
   Действительно, на его правом виске расплывалось пятно крови.
   - Всего лишь царапина, - произнес Роман, потрогав рану.
   Еще немного постояв, они сели на коней, взяли за уздцы лошади Алмазова и Аппеля, и стремглав поскакали за удаляющимся экипажем.


ГЛАВА XI

   По благоприятному стечению обстоятельств о дуэли между Белевцовым и Алмазовым начальство ничего не узнало. Те из сослуживцев стрелявшихся, которым об этом было известно, обещали молчать, и слово свое сдержали. Алмазов был близок к смерти, но молодость и отменное физическое здоровье побороли болезнь, и он выжил. Пуля попала ему в грудь, но не задела сердце, как думал Роман. Через две недели он уже встал на ноги. В рапорте он написал, что ранил себя сам по неосторожности. Роман дважды приходил его навестить, но больной его не принял. Его злоба на Белевцова после дуэли стала еще сильнее. Даже друзья не смогли заставить его помириться с ним.
   В начале апреля вопрос о переводе Романа в Тенгинский мушкетерский полк был окончательно решен. Он написал об этом письмо Ольге Александровна, как она просила, и начал готовиться к отъезду. В его честь однополчане организовали проводы, на которых было выпито сто бутылок шампанского.
   На следующий день после этой бурной ночи он шел по ярмарке вместе с Шастуновым. Ему нужно было кое-что купить на дорогу. Марей нес в руках порядочный груз уже купленных вещей. Там было много развлечений, недоступных в обычное время: карусели, качели, русские горки, около которых стоял шум, визг и крики, огромное колесо обозрения, на котором можно было подняться высоко в небо и со страхом посмотреть вниз на землю. Начиналось театральное представление. Скоморох в ярком костюме выкрикивал на сцене:         
         
На ярмарку! На ярмарку!
 Спешите все сюда!
 Здесь шутки, песни, сладости
 Давно вас ждут, друзья!

   Кукольник и его подручный под звуки шарманки разыгрывали небольшую веселую пьеску. Главным ее героем был Петрушка, комический герой, постоянно попадавший в нелепые ситуации и удачно из них выбиравшийся.         
На каждом углу стояли гадалки, предлагавшие «погадать, поворожить, посватать, свести и развести и на бобах провести». Тут же деревянный чертик на ящике мог за пять копеек раскрыть перед девушками их судьбу. Надо было только нажать на его голову и сказать: «Черт Данило пишет без пера и чернила, ходит в черный кабинет и дает точный ответ!» Чертик опускался в ящик и вытаскивал записку «с судьбой».
   - Так ты действительно хочешь отправиться на Кавказ вместе с Тумановой? – спросил Дмитрий, когда они проходили мимо гадалки.
   - Да, я дал ей обещание.
   - Ты до сих пор любишь ее?
   - Это была всего лишь мальчишеская любовь.
   - И она прошла?
   - Думаю, что да, - как-то неуверенно произнес Роман, остановившись.
   - В любом случае, для тебя эта поездка будет приятной. В постоялых дворах можно будет остановиться в одной комнате… - Дмитрий подмигнул и улыбнулся.
   - Да иди ты! - Роман слегка толкнул друга. - У тебя всегда только одно на уме.
   - Барин, хотите погадаю? – раздался голос гадалки сзади.
   - Я в это не верю, - Роман хотел уйти, но Шастунов схватил его за руку.
   - Отчего бы и нет? Теперь это как раз кстати, - Дмитрий насильно подвел его к пожилой гадалке. – Погадай ему! Да смотри, чтоб всю правду выложила!
   Роман не стал больше противиться и показал старушке свою ладонь. Та взяла руку и начала внимательно ее рассматривать.
   - О, вас барин ждет великое будущее, - промолвила гадалка, не отрывая глаза от ладони. – Я вижу вас впереди полчищ, которые придут с юга. Вы будете сметать все на своем пути. Кровь, я вижу много крови… - она взглянула на юношу и резко, почти с ужасом в глазах отбросила его руку.
   - Что ты делаешь? – возмутился Дмитрий. 
   Роман раскрыл свою руку и почему-то посмотрел на ладонь, как будто он обо что-то обжег ее. Его лицо стало мрачным и напряженным.
   - Она сумасшедшая, - сказал он, бросив на нее недовольный взгляд.   
   - Вас следовало бы утопить прямо сейчас, - гадалка продолжала строго глядеть на Белевцова.
    - Идем отсюда!
   - Твои слова непонятны, говори яснее, черт побери! – прикрикнул на нее Дмитрий.
   Роман сделал несколько шагов и остановился.
   - Этот человек принесет людям много горя. Он возмутит целые народы, и зальет кровью их города и селения. Темные силы завладеют его душой, а он станет их послушным рабом. Его надо остановить, пока он не превратился в  чудовище, от которого содрогнется земля.
   - Ты только полюбуйся на нее, Рома, - засмеялся Дмитрий, - цыганочка ведь с божьей грамотой знакома. Это она неудачно цитирует сказание об Антихристе из Ветхого Завета. Она и вправду сумасшедшая! – Шастунов махнул на нее рукой и последовал за другом.
   - Да, да, уходите, уходите, но придет роковой час, и попомните, еще попомните мои слова! – закричала цыганка им вслед.
   Роман сделал еще кое-какие покупки, отпустил с ними Марея домой, и зашел с Шастуновым в трактир. Им подали бифштекс, рыбу и вино.
   - Что это ты кислый такой? – спросил Дмитрий. – Бьюсь об заклад, что ты размышляешь над словами гадалки.
   - Нет, - отрезал Роман, вертя в руке маленький сувенирный ножик, - вовсе не об этом.
   - А вдруг она сказала правду, - произнес Дмитрий серьезно.
   - Что я – Антихрист? – рассмеялся Роман.
   - Что ты станешь во главе огромного войска и прольешь море крови.
   - Эта гадалка – помешанная, выжившая из ума старуха. Стоит ли даже говорить о ней. Это просто смешно.
   - Дело в том дружище, что именно такие, очень часто, говорят правду.
   - Тогда меня ждет блестящая карьера. Я могу быть доволен. Я сделаюсь генералом и буду командовать войском, стану совершать экспедиции в горы и ловить непокорных и буйных черкесов.
   - Не думаю, что она беспокоилась за этих дикарей, - Дмитрий открыл бутылку и начал наливать красное игристое вино в стаканы.
   - Что ты хочешь этим сказать?
   - Ничего, забудь, - Дмитрий отмахнулся рукой, залпом осушил стакан и взял вилкой кусок бифштекса.
   - Нет, скажи, я хочу знать твои мысли, - настаивал Роман, тоже принимаясь за говядину.
   - Я имел в виду то, что сказал – не больше и не меньше. Давай сменим тему разговора, и пусть эта шарлатанка катится ко всем чертям.
   Когда спустя два часа Роман пришел домой, он застал у себя городничего.
   - Казимир Велиславич! – Роман удивленно взглянул на нежданного гостя. – Чем обязан вашему визиту? Может, велеть принести что-нибудь выпить?
   - Моя дочь сильно страдает, - начал Ковальский, подходя к юноше, - она очень слаба и не встает с постели. Доктор говорит, что причиной ее недуга являются душевные переживания. Она зачахла с того дня, как вернулась домой после встречи с тобой у реки. Я не могу больше видеть ее такой. Что тогда произошло между вами? Может, ты ее чем-то обидел? Признайся сейчас!
   - Ничего тогда не произошло… - Роман не мог смотреть в глаза Ковальскому и отвел взгляд на окно. – Мы просто беседовали, как знакомые.
   - Как знакомые, - повторил городничий и яростно блеснул глазами. - Тогда зачем она валялась на земле?
   - Не знаю, возможно, споткнулась.
   - Ты за кого меня принимаешь, поручик? – закричал Ковальский, теряя волю. – Я тебя спрашиваю, что ты сделал с моей дочерью? Зачем вы тогда встречались у реки? Отвечай, иначе я силой заставлю тебя это сделать!
   - Умерьте свой тон и угрозы, господин Ковальский! – громко произнес Белевцов.   
   - Я знаю, что она любит тебя, - немного остыв, продолжал городничий, - но я раньше никогда не видел ее в таком удрученном состоянии, как сейчас.
   - У вас прекрасная дочь, - Казимир Велиславич, - но я не люблю ее. Мне очень жаль, что я являюсь причиной ее недуга, но не беспокойтесь, я скоро уезжаю, и она забудет меня. С ней все будет в порядке, я в этом уверен. В конце концов, время все лечит.
   - Так ты ни в чем не хочешь сознаться? – городничий положил руку на рукоять сабли и строго посмотрел на Белевцова.
   В эту минуту дверь отворилась и в комнату вошла княжна Туманова.
   - Здравствуйте, господа! – сказала она, весело глядя то на хозяина, то на его гостя.
   - Ольга Александровна! – воскликнул Роман, идя ей на встречу. - Добро пожаловать в Житомир! – он наклонился и поцеловал у нее руку. – Как доехали?
   - Замечательно! – улыбнулась княжна, снимая кружевной чепчик. – Так вот где ты живешь, - она обвела глазами комнату и остановила свой взгляд на Кавальского, который при появлении этой очаровательной незнакомки медленно убрал руку от сабли.
   - Это наш городничий Казимир Велиславич Ковальский, - сказал Роман, указав на поляка.
   - Очень рада, господин Ковальский.
   - Могу узнать, с кем имею честь? – спросил городничий, досадуя на тактичность Белевцова, который почему-то не представил ему свою гостью.
   - Княгиня Ольга Александровна Нелидова, - произнес Роман, не много смутившись.
   - Княгиня! – городничий взял ее руку и поднес к губам. - Какое приятное знакомство! Это ваш первый приезд в наш город?
   - Да.
   - Значит, вы его совсем не знаете?
   - Совсем не знаю, - проговорила Туманова, еле сдерживая себя, чтобы не засмеяться.
   - Я, как представитель городской власти, считаю себя обязанным показать вам наш славный город.
   - В этом нет необходимости, Казимир Велиславич, так как я здесь проездом и очень скоро должна покинуть ваш славный город.
   - В таком случае, могу я хотя бы попросить вас погостить у меня сегодня вечером. У меня на ужин собираются гости.
   - Извините, но…
   - Тогда я с огромным нетерпением буду ждать вас, - городничий еще раз поцеловал у княгини руку, поклонился и вышел.
   - Какой странный у вас городничий! – сказала гостья Роману, когда тот подал ей бокал вина и присел рядом.
   - Да, он очень чудной.
   - Я выехала из Воронежа в тот же день, когда получила твое письмо, и три дня была в пути. Ах, как хорошо! – княгиня выпила армянское полусладкое вино и от усталости прилегла на софу.
   - Значит, не передумали ехать на Кавказ?
   - Нет.
   - Тогда надо собираться в дорогу. Я хочу отбыть уже завтра.
   - Я готова.
   - Это удивительно! – Роман всплеснул руками и еле сдержал себя, чтобы не рассмеяться.
   - Что удивительно?
   - То, что вы, барышня, княгиня, такая тонкая, такая красавица, едите в такую даль, ради какого-то холопа…
   - Роман! – остановила его Туманова, - мы уже говорили об этом. Довольно!
   - Ну ладно, простите. Просто… для меня это слишком странно.
   - Арсений писал тебе? – спросила она, чтобы сменить тему.
   - Да, я получил от него письмо. У него, вроде, все хорошо.
   - Мне кажется, что он попал под влияние князя Чарторыйского. 
   - Почему ты так думаешь?
   - Разве не странно, что он, имевший на него зуб, вдруг назначает его послом? Ему явно от него что-то нужно, и Арсений, видимо, попал в его сети.
  Почувствовав духоту, Роман встал и открыл окно. Солнце уже садилось и бросало косвенные лучи. Последние отблески заката ласково скользили по кронам деревьев, словно укрывая их теплым одеялом.
   - Какой красивый вечер, Ольга Александровна! – произнес он, притянув к себе веточку калины, растущей под окном. – Посмотрите на это голубое небо! Разве оно не прекрасно! Ах, вот бы превратиться в какую-нибудь птицу и парить по этой синеве беззаботно и весело!
   - Я вижу, служба в Житомире сделала из тебя романтика, - Туманова подошла к окну и тоже посмотрела вверх. – А может, ты так говоришь, потому что влюблен?
   - Вы знаете, что в моей жизни была только одна любовь…
   - Не знаю. Ты мне ничего об этом не говорил.
   - Не делайте вид, будто не понимаете меня.
   - Какая любовь может быть в пятнадцать лет!
   - Первая.
   - Первая любовь слепа и быстротечна, ей не стоит доверять.
   - А ваша любовь к этому… крепостному,  разве она не первая?
   - Да.
   - Тогда вы сами себе противоречите.
   - Я знаю.
   - С вами невозможно разговаривать, Ольга Александровна, - Роман усмехнулся и прошелся по комнате. – Вы для меня как были, так и остались загадкой. Может, мой ум не настолько развит, чтобы охватить вас целиком?
   - Кто это? – спросила княгиня, подходя к портрету горца, которого только что заметила.
   - Это портрет какого-то мужчины.
   - Я вижу, что это мужчина, но кто он?
   Белевцов задумался. Он не знал, стоит ли ему говорить правду своей собеседнице, к которой он еще не питал полного доверия. Но Туманова так убедительно повторила свой вопрос, что Роман не смог ей солгать, хотя и намеревался так сделать, чтобы выйти из этого затруднительного положения.
   - Это шейх Мансур, - тихо произнес граф.
   - Шейх Мансур?! – переспросила удивленная княгиня и чуть не выронила бокал.
   - Да. Предводитель кавказских горцев шейх Мансур.
   - Но почему его портрет висит у тебя на стене?
   - Мне очень интересен этот человек, он вызывает у меня большие симпатии, - начал объяснять Роман. - Он является образцом того, как нужно любить и защищать свою Родину, проявляя самую высокую степень мужества, отваги и героизма. Хоть он и был врагом России, но я не могу скрывать, что восхищаюсь им, что чем больше о нем узнаю, тем сильнее поражаюсь его делами и беспримерными подвигами.
   - Я ошеломлена, - Туманова подошла к столу и налила себе вино. – Твои сослуживцы знали об этом? Если бы это дошло до начальства, у тебя могли бы возникнуть кое-какие неприятности.
   - Об этом знает только мой близкий друг, которому я всецело доверяю.
   - Твое решение служить на Кавказе как-то связано с этим человеком?
   - Нет, к этому меня сподвигли другие причины.
   - Там тебе придется воевать с его народом, не так ли?
   - Да, - нехотя ответил Роман.
   - А ведь там до сих пор будут люди, которые еще не забыли его, и которые сражались вместе с ним в кровопролитных сражениях. Ты уверен, что готов с ними биться?
   - Это мой долг, Ольга Александровна, - отчеканил бывший драгун. – Не важно, что я лично буду чувствовать при этом, да мои чувства вовсе не имеют никакого значения, - добавил он и отошел в сторону.
   - Извини, мне не стоило так говорить, - княгиня поставила бокал, взяла со стола книгу и начала ее листать.
   - Вы пойдете к городничему на званый вечер?
   - Я даже не знаю. Что там будет интересного?
   - В любом случае, про вашу любимую тему – политику – говорить будут много. Возможно, приедет и губернатор.
    - Раз так, то я пойду. К тому же я сильно проголодалась с дороги, что готова съесть целого кабана.


ГЛАВА XII

   Над городом уже сгущались сумерки, когда Белевцов и Туманова вышли из кареты и по парадной лестнице поднялись в дом городничего. Публика, собравшаяся у Казимира Велиславича, была хотя и немногочисленной , но довольно представительной по своему составу. Здесь были губернатор, предводитель губернского дворянства и прокурор с женами, а также несколько генералов, помещиков и чиновников различных рангов. Ковальский встретил графа и княгиню радушно, словно старых знакомых. Он подвел Ольгу Александровну к своим гостям и представил. Она не ожидала такого приема и внимания к себе со стороны собравшихся у городничего гостей и сначала чувствовала неловкость, но через полчаса она вполне освоилась к высшему житомирскому свету и даже стала рассказывать о своей жизни на Пиренейском полуострове. Что же до Романа, то он все время искал глазами Лялю, но она так и не вышла к гостям. Как человек чести, он продолжал чувствовать угрызения совести из-за своего поступка, и после последней встречи с ней у реки он возненавидел себя больше, чем когда-либо. Перед своим отъездом из города, ему очень хотелось повидать ее, но Ляля, как ему стало известно, в последнее время редко выходила из дома. Благодаря Тумановой, у него появилась возможность встретиться с ней в ее же доме, и он, не раздумывая, согласился сопровождать свою будущую спутницу на этот званый вечер. Но та, кого он жаждал увидеть, чтобы хотя бы попытаться попросить у нее прощения, так и не появилась. На его вопросы слуги отвечали коротко: «-Не могу знать, барин».
   После ужина, когда гости вышли из столовой и перешли в гостиную, Роман направился  в сад, чтобы подышать свежим воздухом. Там была красивая аллея, с обеих сторон обсаженная высокими стройными тополями. Ночь была лунная. На небе была отчетливо видна недавно появившаяся комета. О ней много говорили. Ее появление связывали с приближающимися катаклизмами, которые ожидают страну. Говорили, например, о том, что Первый Консул французской республики Бонапарт готовит вторжение в  Россию, персидский шах желает развязать большую войну на Кавказе, что среди окружения молодого императора Александра есть некие люди, принадлежащие к какому-то могущественному масонскому ордену, которые управляют им как марионеткой, и в планы которых входит ослабление России и превращение ее в зависимую от европейских держав колониальную страну.
   В конце аллеи стояла небольшая беседка с плоской крышей. Роман направился прямо к ней. Приближаясь, он вдруг заметил, что в ней кто-то сидит. На голове у незнакомца был черный капюшон. Он сидел неподвижно.    
   - Кто здесь? – произнес Роман, остановившись у входа.
   Человек в черном продолжал сидеть, словно статуя. Роман даже усомнился в том, что это живое существо. Медленно войдя в беседку, он слегка до него дотронулся. Застывший незнакомец вздрогнул и повернул голову…
   - Что? Кто здесь?! – произнес знакомый голос, который Роман сразу узнал.
   - Ляля! Это ты? – юноша немного отпрянул, как будто увидел привидение.
   - Роман? Как ты здесь оказался?
   - Почему ты сидишь одна в темноте? Ты вся дрожишь. У тебя все в порядке?
   - Мне очень одиноко и… больно, - едва слышно сказала девушка.
   - Но что случилось?
   - Отец узнал про нас. Он запретил мне выходить из моей комнаты. Я провела взаперти почти месяц. Сегодня мне разрешили выйти в сад. Какое сегодня число?
   - Это ты рассказала ему об этом?
   - Нет, не я, клянусь тебе.
   - Он приходил ко мне сегодня.
   - Зачем?
   - Он хотел знать, что произошло между нами тогда, у реки, когда ты устроила истерику.
   - И он, после этого, пригласил тебя в гости?
   - Да, то есть, я сопровождаю здесь одну даму, с которой завтра должен отправиться в путь. Но, это очень странно… 
   Ляля скинула с головы капюшон и встала. Лунный свет озарил ее бледное лицо. Оно было исхудавшим, но по-прежнему красивым. Роман еще заметил, что она как будто повзрослела с тех пор, как он видел ее в последний раз. Ее взгляд был не таким, как прежде. Она смотрела не как наивная девушка, а как мудрая женщина, во взгляде которой прибавилось много уверенности и решительности.
   - Отец был разгневан, он грозился убить тебя, - сказала она, прижимая руки к груди, словно ей вдруг стало холодно. – Он что-то задумал. Тебе следует уйти отсюда, и как можно скорее. 
   - А ты? – вырвалось у Романа.
   - А я буду жить, как живется, - она тихо опустила глаза.
   Когда она подняла их, то Роман заметил, как они заблестели от слез... Послышался шорох и чьи-то шаги. Несколько человек показались на той стороне аллеи. Один вышел вперед и скорыми шагами пошел в сторону беседки. Остальные последовали за ним. Фигура высокого человека в плаще произнесла:
   - Теперь тебе не уйти от меня, змееныш! Я отомщу тебе за честь дочери, которую ты погубил. Бери меч и сражайся!
   Люди, пришедшие с городничим, зажгли факелы.
   - Папа, не делай этого! Остановись, прошу тебя! – Ляля вышла из беседки и словно в мольбе сложила на груди тонкие белые руки.
   - Отойди! Не мешай мне отправить на тот свет эту свинью, которую уже заждались обитатели ада.
   - Если ты убьешь его, то и меня не увидишь больше живою. Я перережу себе горло, - с этими словами девушка достала из рукава маленький, тонкий и острый, как бритва, нож.
   - Что ты делаешь?! Брось, немедленно брось! – вне себя от ярости закричал Ковальский и сделал несколько шагов, но тут же остановился, как будто перед ним треснула земля.
   Ляля приставила нож к горлу. Роман, бледный, как смерть, стоял в двух шагах от нее. Он начал медленно приближаться к ней, чтобы выхватить нож, но та резко повернулась к нему.
   - Не двигайся! – произнесла она, дрожа всем телом. – Я хочу умереть. Моя жизнь кончена. Не приближайтесь!
   - Дочка, успокойся! Я не собирался его убивать. Он может уйти. Ты только убери нож, прошу тебя. Я сделаю все, что ты хочешь.
   - Я тебе не верю.
   - А ты поверь, поверь мне дочка!
   - Нет, нет, нет! - Ляля начала пятиться назад, глядя то на отца, то на Романа.
   - Опусти нож, Ляля! - сказал Роман, не заметно подбираясь к ней. - Отдай его мне, ты же видишь, мне нечем защищаться.
   Девушка внезапно вздрогнула, издала дикий крик и лишилась чувств. Пощупав пульс и убедившись, что она дышит, Ковальский вытащил саблю и пошел прямо на Белевцова. Бывшему драгуну удалось несколько раз увернуться от удара. Около беседки, где было темнее, сабля Ковальского застряла в дереве, и Роман успел ударить его ногой в грудь, от чего городничий упал на спину. Быстро вытащив саблю, он направил ее на подходивших факельщиков, которые были вооружены ножами. Городничий тяжело встал на ноги и приказал им схватить Белевцова. Но сделать это было не просто, так как Роман, имея на руках саблю, имел перед ними преимущество. Двух набросившихся на него факельщиков он в одно мгновение сбил с ног, третьего ранил в грудь, четвертого - в плечо, а  пятый и шестой убежали прочь. Ляля начала что-то невнятно бормотать – она приходила в себя. Роман взял факел и, подойдя к Ковальскому, приставил острие сабли к его шее.
   - Рано или поздно, я доберусь до тебя, щенок, и отомщу! - произнес городничий, со злобой прищурив и без того узкие глаза. – Ты заставил страдать мою дочь! Клянусь, тебе это не сойдет с рук!
   - А может вас прямо сейчас прикончить? Вряд ли мертвым вы будете для меня опасны, - Роман слегка покрутил рукоять сабли, чтобы сделать Ковальскому больно. - Так, для этого вы заманили меня в свой дом? Одного не могу понять, откуда вы могли знать, что я выйду в сад? Впрочем, теперь это не важно.
   - Что здесь происходит? – раздался женский голос, и из темноты показалась Туманова. – Что ты делаешь, Роман? Кто эти люди? Казимир Велиславич, вы ли это?!
   Роман убрал саблю, и Ковальский подбежал к дочери, которая силилась подняться. Недоумевающая княгиня подошла к Роману, который все еще держал в руке факел, озарявший его лицо.
   - Ольга Александровна…
   - Я все поняла, - перебила его княгиня. – Одному из вас сейчас очень больно, не так ли? И я подозреваю, что эта жертва – она. Ты поступил очень дурно, Роман. Тебе не стоило заходить так далеко, если не имел в отношении нее серьезных намерений, - Туманова нагнулась и пощупала пульс у одного из двух лежащих на земле людей Ковальского. – Он жив, и второй тоже. Идем отсюда! Хотя нет, скажи ей что-нибудь на прощание, - она указала на Лялю, которая стояла рядом с отцом, припав к его груди и тихо рыдая, - я буду ждать на улице.
   Когда спустя пять минут Белевцов, уставший и мрачный, вышел из дома и сел рядом с Тумановой в карету, она спросила:
   - Ну что? Она что-нибудь сказала?
   - Нет, она молчала, - Роман устало облокотил руки на колени и опустил голову.
   - Бедняжка! Ты сломал ей жизнь, - Туманова с грустью посмотрела на дом городничего.
   - Я – подлец! – вырвалось у Романа, и из его глаз потекли слезы.
   - Ты теперь напоминаешь мне героя одного романа, которого я читала в Испании. Забыла его имя… - Туманова слегка стукнула себя кулаком по голове, - совсем память отшибла.
   - Уехать бы скорее отсюда, - продолжал сокрушаться бывший драгун.
   - Куда бы ты ни уехал, тебе всегда придется помнить, как ты поступил с этой девушкой. От этого никуда не уйдешь. Поехали! – крикнула она кучеру.
   Карета не успела проехать и ста метров, как Роман открыл дверцу и выпрыгнул из нее. Как сумасшедший, он опустился на колени и начал рвать на себе волосы. Шел дождь. Сверкала молния. Где-то гремел гром. Но отчаявшийся юноша ничего кругом не замечал. Он все рыдал, закрыв лицо ладонями…
   Туманова тоже вышла из кареты. Присев на корточки рядом со страдальцем, она громко сказала:
   - Не стоит так убиваться. Кто не совершал ошибок в молодости. Все пройдет, вот увидишь.
   Молодой граф перестал рыдать и посмотрел на княгиню. Он был весь промокший. По его голове и лицу текла вода, и он еле мог открывать глаза.
     - Я чувствую, что совесть меня замучает, и единственно возможный выход для меня – жениться на ней.
    - Ты ведь не любишь ее.
   - Это не важно, - отрезал Роман и, немного помолчав, добавил: - Я не могу уехать на Кавказ с такой ношей на душе, лучше облегчить ее, загладив свою вину.
   - Нет, ты не должен этого делать. Ты еще слишком юн, чтобы обзаводиться семьей. Тебе нужно служить и делать карьеру.
   - А как же честь и долг? Я никогда не прощу себя…
   - Теперь твой долг – служить Отечеству на Кавказе, - не дала ему докончить Туманова, - а что касается чести, то я не думаю, что Ковальский предаст это огласке. Это не в его интересах.
   - Но ведь я-то, я-то буду об этом знать, всегда! – в сердцах воскликнул граф и со всей силой ударил кулаком по мокрой земле.   
   - Помучаешься и успокоишься. Под черкесскими пулями твое горе долго не проживет. Ты об этом очень скоро позабудешь.
   - Это не правильно, так не должно быть.
   - А ты хочешь, чтобы все в твоей жизни было правильно? Если это так, то тебя ждет большое разочарование.
   - Я ненавижу себя.
   - Хорошо, - согласилась Туманова. - Теперь поехали домой. Завтра нам предстоит большой путь.
   - Я погубил невинную душу…
   - Роман, хватит ребячиться! – повелительным тоном произнесла Ольга Александровна. - Ступай домой!
   Она помогла ему встать и добраться до экипажа. Он был настолько обессилен, что с трудом держался на ногах. Кучер погнал лошадей сквозь дождь и мрак.
   - Знаешь, - сказал он, когда карета поехала, - сегодня на ярмарке одна цыганка предсказала, что я причиню людям много горестей. Я думал об этом весь день. И вот, моя первая жертва… Неужели это так, и я буду приносить людям одни лишь страдания?
   - Нет, это не так, - уверенно возразила Туманова, – ты на такое не способен. У тебя добрая душа.
   - А Ляля?
   - Это молодость. Никто не застрахован от ошибок безумной молодости.
   - Она справится с этим?
   - Справится, я в этом уверена.
   Дождь утихал, и были слышны последние раскаты грома.   
   - Ах, - Роман закрыл лицо и прислонил голову к окну, - скорее бы уехать отсюда и забыть этот кошмар.
   - Придет время, когда ты с умилением будешь вспоминать дни, проведенные в этом городе.
   Эти слова княгиня произнесла, прислонив, как и граф, свою голову к окну.
   - Мне это так знакомо, - задумчиво добавила она.