Звезда Давида

 
      Гершом Айзен, владелец парфюмерной фабрики в Варшаве, пришел домой молчаливым и грустным. На его лице застыло выражение скорби, которое делало его старше своих лет, а походка, всегда твердая, свободная, с заметным достоинством, как-то неожиданно сникла, словно на его плечи опустили непосильный груз.
   - Ты сегодня рано, - сказала Сарра, спускаясь по лестнице навстречу мужу.
   - На фабрике совсем не осталось рабочих, - Гершом подошел к камину, на котором стояла статуэтка флакона духов, изобретенные им двадцать лет назад и принесшие ему европейскую известность. – Кому теперь нужны мои духи, когда в любую минуту может начаться война? - он взял ее в руки и задумчиво посмотрел на нее, словно ему предстояло расстаться с чем-то очень дорогим его сердцу.
   - Соседи сегодня уехали в Прагу, - Сарра сложила руки на груди и подошла к мужу. 
   - Многие уезжают, - тихо отозвался Гершом, поглаживая бороду.
   - С каждым днем жить становится страшнее. Любой звук, шорох или ветка, зацепившая за оконную раму, заставляют меня вздрагивать. Однажды мы пережили подобное, и вот теперь все начинается заново… - женщина остановила взгляд на фотографию своих родителей, убитых немцами во Франции в четырнадцатом году.
   - Возвращаясь, я наблюдал за детьми, играющими у фонтана. У них были такие беззаботные лица. А ведь завтра, возможно, начнется война…    
   - Что с нами будет? – Сарра положила руку на плечо мужа и тоже задумалась…
   Воспоминания перенесли их во времена их молодости, когда после войны жизнь понемногу начала налаживаться. Долгожданный и единственный сын наполнил их жизнь смыслом, который они начали терять, когда врачи объявили им, что они не смогут стать родителями. Но вера спасла. Разочаровавшись в медицине, они поехали на святую землю, где в местах, где Авраам пас своих коз, а Моисей, после сорокалетнего скитания по пустыне, привел свой многострадальный народ, они смогли вымолить у Бога плод своей искренней и вечной любви. Еще до рождения Давид стал для них любимцем, и все свои упования и надежды они связывали только с ним. И он оправдал все их чаяния. Давид вырос хорошим человеком, глубоко чтивший родителей и традиции своего народа.
   Но год назад в семье Айзен произошла трагедия. Возвращаясь из отдыха на Висле, сын разбился на мотоцикле и в свои двадцать два года навсегда покинул этот мир. Родители тяжело перенесли эту утрату. Как глубоко верующие люди, они находили укрепление и утешение в молитве. Они верили, что Бог забрал их сына к себе, и там, где земная юдоль заканчивается и начинается новая жизнь в Царстве Небесном, их сын будет среди тех, кто заслужил милость Создателя. Как учил пророк Иов, они старались проявлять стойкость и терпение и теперь - в эти трудные для всего еврейского народа дни.
   - Ты не помнишь, где я спрятал свой маузер, который подарил мне Пилсудский? – спросил он, возвращая статуэтку на место.
   - Зачем он тебе? – Сарра с испугом посмотрела на мужа.
   - Так, на всякий случай.
   - Неужели война неизбежна?
   - Надо быть готовым ко всему, - Гершом подошел к роялю и слегка коснулся клавиш.
   Перед его воображением снова прошли приятные воспоминания о недалеком прошлом. Три года назад они отмечали двадцатилетие сына. У них были гости. Звучала музыка. Застолье продолжалось до рассвета. Они пели песни о земле обетованной и мечтали о воссоединении на исторической родине. Иерусалим! Иерусалим! Как много заключено в этом слове для каждого иудея!..
   По просьбе гостей он сыграл на рояле старую еврейскую мелодию, посвященную скитаниям избранного народа в Испании в период Реформации, которая заставила всех прослезиться.
   - Знаешь, - сказал он, глубоко вздохнув, - говорят, Гитлер приказал уничтожить нас в первую очередь, когда его псы ворвутся в страну.
   В ответ Сарра упала на софу и, уткнув лицо в подушку, тихо зарыдала. Гершом сел за рояль и снова исполнил ту мелодию, но уже медленнее и намного грустнее, чем в прошлый раз. Слезы безысходного горя стекали по его изрезанным морщинами красным щекам и исчезали в седеющей бороде…
   Вечером пришел друг семьи Саул. Он предложил им покинуть вместе с ним Польшу и уехать в Чехословакию, а оттуда при поддержке пражских земляков перебраться в Грецию. Там, по его словам, они будут в безопасности. Но Гершом наотрез отказался оставить страну.
   - Я прожил здесь большую часть своей жизни, - сказал он гордо. – Польша – моя вторая родина. Здесь я похоронил своих родителей и создал свои первые духи. К тому же, - добавил он после недолгого молчания, - здесь я положил в могилу своего единственного сына...
   - Но фашисты уничтожат всех евреев, - продолжал уговаривать друга добрый Саул. – Мой бывший сослуживец из Мюнхена прислал мне письмо, в котором он предупреждает меня о страшной угрозе, нависшей над евреями в случае падения Польши. А это рано или поздно случится. Это неизбежность, и потому остаться здесь – значит обречь себя на погибель!
   - Если суждено умереть, то так тому и быть, - твердо и без малейшего сомнения произнес знаменитый парфюмер. – Бежать на чужбину, когда большая часть жизни уже прожита - это трусость, достойная осуждения. – Вопросительно взглянув на жену, он прибавил: - Неужели нам будет так жалко расстаться с этой жизнью, которой наш сын лишился, едва начав жить?   
   Через два дня началась война…
   Героическая польская армия отражала агрессию Германии почти месяц. Но силы были не равны. Польша вынуждена была капитулировать.
   Облава на евреев началась с первых дней же дней захвата страны вражескими силами. Их сгоняли в варшавское гетто, где они жили в нечеловеческих условиях, питаясь остатками. Каждый день оттуда вывозили трупы. Смерть не щадила никого.
   Гершом и Сарра сполна разделили тяготы и лишения своих земляков в гетто. Лагерная жизнь очень скоро изменила их: они похудели, состарились и подобно многим превратились в живые трупы. Как и все заключенные, они ничего не знали о том, что ждет их впереди, и эта неизвестность делала их муки сильнее.
   Однажды гетто посетил генерал Вермахта, который решил лично убедиться, в каких условиях содержат иудеев в одном из самых бесправных мест на территории Польши.
   Знаменитый европейский парфюмер чистил уборную, когда генерал Кестлин обходил гетто с группой офицеров. Чем больше было мертвецов на улицах города, тем сильнее росло довольство коменданта, который докладывал генералу о своих методах расправы с врагами Третьего Рейха. 
   Вдруг до Гершома дошел запах его духов… Он узнал бы его средь тысяч других. Испытанное им в тот миг ощущение было сравнимо с облегчением, которое чувствует человек, когда под струей душа смывает с себя грязь.
   Он разогнул спину и направился к выходу. Офицеры стояли над трупом девочки, выпрыгнувшей с крыши двухэтажного дома. Ее большие черные глаза были устремлены в небо, словно она спрашивала бога, за что он приговорил ее к такой страшной судьбе…   
   Обладая от природы отличным обонянием, Гершому не сложно было узнать, от кого шел аромат. Когда он, словно одинокий островитянин, заметивший на горизонте парус, подходил к офицерам, стоявший рядом  автоматчик заградил ему путь и толкнул ногой назад...
   Гершом попытался встать, но не смог. Он напряг все свои оставшиеся силы, но при первом же шаге снова рухнул на землю. Силы покидали его одряхлевшее за два месяца тело. Некогда здоровые ноги, на которых он всего полгода назад поднимался на баварские Альпы на удивление жены и друзей, уже не слушались. Он еле перевернулся на спину и начал тяжело дышать.              А генерал, который источал придуманный им аромат, в который он вложил всю свою любовь к жизни, семье, своему многострадальному народу, удалялся…
   - Звезда Давида! - закричал он изо всех сил своим глухим, охрипшим от кашля голосом.
   Генерал Кестлин обернулся… Подойдя к лежавшему в грязном и полинявшем пальто старику, он спросил:
   - Кто этот человек?
   Комендант ответил, что это не человек, а обычная еврейская свинья, которую ожидает плаха.
   Гершом с усилием встал на колени. На его бледном и осунувшемся лице появилась легкая улыбка.
   - Кто он? - строже повторил генерал свой вопрос.   
   - Это чистильщик отхожих мест, - подсказал один из стоящих рядом солдат.
   - Я хотел подышать ароматом ваших духов, господин офицер, - тихо проговорил Гершом.
   - А-а, понятно, - сказал комендант гетто, - надоело дышать помоями? 
   Все засмеялись, кроме генерала, который продолжал с любопытством разглядывать вчерашнего парфюмера.   
   - Хочешь надушиться духами? – продолжал издеваться комендант над беспомощным узником. – Да такую вонь, что от тебя несет, не погасят никакие духи в мире. Еврейский вонючий лавочник! Ты хоть морду свою видел?
   Один офицер подошел и сильно ударил его в живот.
   - Встать, когда с тобой разговаривают! – прикрикнул на него комендант, и тоже ударил его по спине.
   Гершом изо всех сил старался повиноваться, но все его попытки были тщетны: ноги совсем отнялись, а руки тряслись, словно начинался припадок.
   - Прекратите, господин комендант! – громко произнес генерал, когда смотритель гетто снова хотел ударить Гершома.
   Сарра, увидев мужа на земле, с криком подбежала к нему и безуспешно пыталась помочь ему подняться на ноги.
   - Сжальтесь над ним, господин комендант, - говорила она, съеживаясь от страха, - он ни в чем не виноват и ему ничего не нужно! Не бейте его, он просто устал. Я отведу его в комнату, чтобы он смог немного отдохнуть. А работу я закончу, не беспокойтесь!
   - Отведите его в госпиталь! – приказал генерал и, обратившись к коменданту, тихо добавил: - Не бейте его больше. Дайте ему умереть своей смертью. Мне кажется, это произойдет скоро.
   Несколько дней Гершом лежал в медицинском пункте. У него начался частый кашель. Врач, тоже заключенный гетто, констатировал чахотку, а также кахексию из-за продолжительного недоедания.
   - У нас нет лекарств, чтобы замедлить развитие этой болезни, - сказал врач, измерив температуру больного. - Можно поговорить с комендантом.
   - Я попробую, - сказала Сарра, вставая.
   - Нет, не надо, - остановил ее Гершом, – все равно не дадут. Кто станет лечить больного, который и так обречен на смерть.
   - Я пойду, терять все равно уже нечего.
    
   На улице солдаты подбирали трупы умерших. Одного из них, старика лет семидесяти, Сарра узнала – когда она шла в медпункт, он сидел на тротуаре и грустно глядел на прохожих. 
   Она подошла к липе с пожелтевшими листьями и прислонилась плечом к этому безмолвному свидетеля людских страданий. Трудно было узнать в этой исхудавшей и сгорбившейся женщине прежнюю Сарру. Красивая брюнетка с осиной талией, гордость еврейской общины польской столицы, сохранившая свое обаяние до этих трагических событий, походила теперь на бездомную попрошайку. И лишь глаза, гордые и непокорные, выдавали ее благородное происхождение.
   Ей хотелось плакать, кричать, рвать на себе волосы. Но это не помогло бы ее горю. К тому же, она считала, что несмотря ни на что, должна быть сильной. Нельзя допустить, чтобы враг видел ее разбитой и подавленной. Она является часть сильного народа с многострадальной судьбой, никому и никогда не покорившегося. Не покорился он фараонам, императорам, королям, шахам, султанам, не покорится и ефрейтору Гитлеру!
   Комендант был в хорошем настроении. Он только что вернулся с какой-то попойки и беседовал с миловидной женщиной с сигаретой во рту, которая сидела у него на коленях.
   - Зачем пришла?! – прикрикнул на нее комендант, прижимая гладко выбритую щеку к голому плечу куртизанки.
   - Господин комендант, сжальтесь над моим больным мужем, - с волнением в голосе проговорила Сарра. - У него туберкулез. Если болезнь не остановить, то она… - женщина всхлипнула и не смогла договорить.
   - Что я могу сделать? – спросил комендант, сжимая грудь женщины.
   - Ему нужны кое-какие лекарства, - робко ответила Сарра. – Вот, доктор написал… - она достала из кармана клочок бумаги.
   - Зачем ему лекарства, если он скоро умрет?
   - Доктор сказал, что если вовремя сделать укол и пить таблетки, то ничего страшного не случится.
   - Ничего страшного не случится! – повторил он ее слова, вставая. – Кто вам это сказал? Доктор? Я сейчас же велю его расстрелять. Зачем вводить людей в заблуждение!
   Он подошел к столу и взял какую-то бумагу.
   - Вот приказ о том, что все заключенные варшавского гетто должны быть уничтожены. Так что, милая пане, никакая медицинская помощь вашему мужу уже не понадобится. 
   Сарра поднесла руку ко рту и застыла. Заливаясь смехом, комендант налил вино в рюмки.
   - Ну-с, выпьем за скорую гибель этого смердящего племени! – он подал рюмку своей любовнице и, выпив с ней на брудершафт, прыснул остаток вина в лицо просительницы.
   Солдат вывел дрожащую Сарру на улицу и толкнул ее прикладом автомата. Бедная женщина встала и медленно пошла навстречу поднявшемуся ветру, закутываясь в тонкий плащ. Слезы беспрестанно текли по ее бледным щекам. Увидев маленьких детей, игравших возле сломанной телеги, она не удержалась и, опустившись на колени, заплакала…
   Погромыхивал гром. Вспышки молний слепили глаза. Начал накрапывать мелкий осенний дождь…
   Прохожие пытались поднять эту жалкую рыдающую женщину, но она снова падала на землю, словно у нее были парализованы ноги. Она нещадно била кулаками об мокрую землю, издавая непонятные звуки. Так продолжалось несколько минут…
   Ее уже окружила толпа. Женщины плакали с ней в унисон, мужчины жалели ее, хотя никто не знал истинную причину ее истерики. Вдруг ее плач прекратился, и она встала на ноги. Осмотревшись по сторонам удивленными глазами, она как будто опомнилась и, вытерев с лица грязь, пошла по улице, не пытаясь даже обойти лужи. 
   Не прошла она и тридцати шагов, как на повороте показался солдат в плаще, стоявший с автоматом в руке. Сарра остановилась и опустила глаза, словно боясь взглянуть ему в лицо…
  Вдруг он сделал знак рукой, чтобы она следовала за ним. Сарра, не раздумывая, повиновалась. Она не смогла бы объяснить, почему так поступила. Было что-то во взгляде этого молодого фашиста, что внушило ей доверие. Утопающий и за соломинку хватается.
   Солдат привел ее в двухэтажное здание напротив комендатуры. Поднявшись на второй этаж, он прошел по коридору и остановился у самой крайней двери. Сарра медленно попятилась назад, но солдат замахал рукой, чтобы она не уходила. Открыв дверь, он указал ей на небольшой предмет, стоявший на маленьком столике у окна. Подойдя поближе, она узнала в нем флакон духов ее мужа, а под ним заметила клочок бумаги. Она дрожащими руками отодвинула флакон и взяла записку. На ней было написано: 
«Простите, что не смог помочь вашему мужу. Не каждый немецкий генерал может спасти заключенного, который принадлежит к роду Авраама, даже если он является знаменитым парфюмером. Единственное, что я могу для него сделать, это подарить ему его же духи. Пусть «Звезда Давида» хоть немного облегчит его страдания в это горестное для вашего народа время».
   Когда Гершом увидел этот флакон, на его потускневших глазах заблестели слезы. Он не мог вымолвить слово от сильного волнения, захватившее ему дыхание. Жена помогла ему снять колпак, и он с благоговением поднес его к лицу…
   - О, Великий Яхве! – с трудом выдавил он из себя, упав на подушку. – Какое облегчение! Я словно вышел из болота и окунулся в родниковую воду. Для меня это самое лучшее лекарство…
   Сарра сквозь слезы пожала его руку и постаралась улыбнуться.
   - Не плачь, мне теперь действительно легче! – приободрил он жену, нежно поглаживая ладонью ее руку.
   - Да, да, - вырвалось у нее, - ты выздоровеешь, и у нас все будет хорошо! Мы вернемся в наш дом и будем жить по-прежнему: ты будешь ходить на фабрику, а я буду готовить твой любимый цимес и ждать твоего возвращения, а по субботам будем ходить в синагог почтить память всех, кто умер в этой ужасной войне.
   - А по вечерам слушать Мендельсона и смотреть в окно, дивясь загадочному выражению лиц прохожих.
   - Или выходить на прогулку в наш любимый сад, в котором так много напоминает о былых временах: куст рябины, посаженный Давидом в день своего рождения; старый клен, под которым ты читал мне «Евгения Онегина»; нарциссы вдоль тропинки, ведущей к пруду, аромат которых вдохновил тебя на создания первых духов…
   - Помнишь, как однажды мы сидели на террасе и Давид рассказывал о своем сне, будто какой-то фараон приказал отрубить ему голову?
   - Он тогда здорово напугал нас, - сказала Сарра, предаваясь приятным воспоминаниям.
   - Фараон под именем Гитлер отрубит голову тысячам еврейских сынов и дочерей, - задумчиво произнес Гершом, глядя в одну точку на потолке. – И это не неизбежно, как неизбежна наша смерть в этом богом забытом месте.
   - Не говори так, не надо, - умоляюще сказала Сарра, закрыв его рот ладонью, - мы выйдем отсюда, нужно лишь немного потерпеть.
   - Нет, мы отсюда никогда не выйдем, это наша последняя остановка в этой жизни, - последняя слеза сорвалась с его поседевших ресниц и покатилась по щеке…
   Через минуту он забылся сном, а Сарра вышла на задний двор, чтобы наколоть немного дров – в палате было довольно прохладно.   
   Вернувшись, она увидела, как муж медленными, он уверенными шагами направляется к выходу. Сарра бросила поленья на пол и схватилась за ручку двери.
   - Куда ты? Вернись! - бедная женщина изо всех сил старалась остановить его, но он каким-то чудом обрел мощь и тверже, чем когда-либо, стоял на ногах.
   - Я не могу так больше жить, - сказал он голосом, полным сожаления, - не удерживай меня! Я любил жизнь. Я и сейчас люблю ее. Я всегда стремился сделать ее лучше, интереснее. Но, - он оглянулся по сторонам и прибавил: - это нельзя назвать жизнью. Человека нельзя опускать до такой низости, нельзя… Из любой ситуации должен быть выход. А нас даже этого лишили, потому что за нас уже сделали выбор. Все, что мы можем сделать, это чуть поторопить то, что рано или поздно свершится…
   Она шла за ним, пытаясь сдерживать слезы, чтобы не привлекать внимания. Однако исступленный вид Гершома, безжизненный цвет его лица с застывшим выражением глубочайшей скорби не могли остаться не замеченными. Волнение Сарры усилилось, когда она заметила коменданта, выходящего из полицейского участка. Гершом направился прямо к нему. Предчувствуя беду, Сарра вновь пыталась повернуть его назад, но он молча отстранил ее и продолжил путь.
   Комендант смотрел, словно не понимая, откуда взялся этот человек, во взгляде которого он замечал так много решимости и загадочной силы. Вплотную подойдя к главному палачу гетто, Гершом с невероятной силой дал ему пощечину…
   Комендант не сразу опомнился. Его лицо мгновенно исказилось. Оно стало намного страшнее. Шрам на щеке стал почти не виден – настолько напряглись мышцы лица. Глаза налились кровью и отражали дикий ужас, словно его собирались заживо сжечь.    
    Наконец из его груди вырвалось страшное, отдававшееся эхом   «Расстрелять!».
   Два солдата схватили Гершома и потащили к стене, а третий стал заряжать автомат.
   Сарра бросилась к мужу, но солдат остановил ее ударом по голове. Она упала на землю, и из ее виска полилась кровь. Через мгновение, когда к ней вернулось сознание, она увидела, как Гершом быстро достал из кармана флакон и вылил его содержимое себе на голову, плечи, грудь … Их взгляды встретились. Он улыбнулся ей, а она, не в силах встать, с трудом подняла свою испачканную в грязи руку, которая упала в то самый миг, когда пробитое пулями сердце Гершома застыло навеки.

…………………………………………….

   Когда генерал Кестлин вновь посетил гетто, чтобы присутствовать при отправке заключенных в лагерь смерти, он нашел «Звезду Давида» на том же самом месте, на котором он оставил его накануне отъезда. Флакон был наполовину пуст. Целый час он просидел в кресле, поглядывая на небольшой зеленый пузырек с шестиконечной звездой…
   Вдруг он встал и надушился ими перед зеркалом, заполнив всю комнату ароматом бергамота, ландыша и цветущих нарцисс...
   Положив его в карман, он вышел во двор и приказал солдатам выстроиться в почетный караул. Когда солдаты в черных плащах встали в линию, генерал бережно положил флакон на землю и, вытянувшись по стойке смирно, отдал честь. Последовало несколько автоматных очередей…
   Много лет спустя сын генерала Кестлина передаст этот флакон в музей памяти жертв холокоста.