Вице-губернатор

I
   - С приездом в К-ю губернию, ваше превосходительство, - приветствовал Герман Никитич Давыдов, вице-губернатор и уважаемый в губернии человек нового, только что прибывшего поездом из Петербурга молодого губернатора Аркадия Николаевича Лунина, когда тот, вместе с супругой, выходил из вагона поезда.
   - Благодарю, господа, - новоприбывший губернатор подал руку и вежливо поприветствовал приехавших его встретить губернских чиновников.
   - К прискорбию нашему, поезд запоздал ровно на сорок минут, - сказал начальник губернской жандармерии Василий Маркович Прянишников, - мы даже начали волноваться, не случился ли с Вами на пути какой-нибудь казус.
   - Ничего особенного не произошло, - с улыбкой отвечал губернатор, - просто по техническим причинам машинистам потребовалась остановка.
   - Прошу вас, ваше превосходительство, - указывая на стоящий чуть поодаль экипаж, произнес Давыдов, - вы, наверное, здорово устали с дороги.
   - О да, я бы теперь отдохнул, - губернатор с супругой направились к ожидавшему их экипажу.
   Чиновники же разместились на трех колясках.   
- Вот и приехали, наконец, Анна Васильевна, - сказал Аркадий Николаевич жене, когда их карета поехала, - теперь у нас с тобой начнется новая провинциальная жизнь.
   - Ах, Аркадий Николаевич, лучше б, если мы остались в Петербурге, - печально произнесла Анна Васильевна, сняв перчатки и поправляя вуаль, - ведь нелегко после долгой жизни в столице привыкнуть к новым местам, людям, пусть даже и в такой провинции, как эта.
   - Ничего, ничего моя милая Анна Васильевна, - осыпая белоснежную руку жены горячими поцелуями, проговорил Аркадий Николаевич, - такова воля государя Императора, и нам надо думать, как лучше оправдать оказанное нам высокое доверие. Да и выгода для нас в этом большая - увидишь, как благотворно повлияют на нас провинциальный воздух, знакомство с новыми людьми и близость к русской природе, а почет что в столице, что здесь - один и тот же. Да никуда, в конце концов, он не денется, этот Петербург! - с радостью в лице добавил Аркадий Николаевич.
   - Тебе легко так говорить, Аркаша, - не переставала беспокоиться Анна Васильевна, - твоя скука растворится в работе, реформах, поездках, а что я буду делать? Сидеть и вязать по целым дням, ожидая твоего возвращения? Я ведь никого здесь не знаю, ни места, ни людей, а неизвестность всегда пугает.
   - Полно тебе, Аннушка, предаваться мрачным мыслям. Занятия для тебя здесь найдутся: и балы будем задавать, и в театр ездить, и много знакомств заведем.
   - Дай-то Бог, Аркаша, что б все у нас было благополучно. С тех пор, как в деревне умерла от скуки тетушка Анфиса, я стала так бояться одиночества.
   - От скуки не умирают, Аннушка, - усмехнувшись, сказал Аркадий Николаевич.
   - Но так, говорят, доктор сказал.
   - Ладно, не будем спорить. Кажется, уже подъезжаем. 
   Карета остановилась возле двухэтажного здания с шестью колонами из белого мрамора. Это был губернаторский дом. Перед его широкой лестницей был выставлен почетный караул. Несколько человек спускались по ступенькам.  Один из них поспешно подошел к губернаторскому экипажу и открыл дверь. Аркадий Николаевич и Анна Васильевна вышли из кареты и почтительно ответили на радушный прием и обходительное приветствие со стороны высших представителей губернского чиновничества.
   После торжественного обеда в честь нового губернатора, на котором присутствовала вся высшая знать К-й губернии, Аркадий Николаевич с супругой ушли в отведенные для них большие и светлые комнаты на втором этаже дома.
   - Ну, Анна Васильевна, - сказал Аркадий Николаевич супруге, когда та вошла в гостиную, где он сидел и разбирал свои бумаги, - что вы думаете о нашем новом местожительстве?
   - Скажу, что пока мне здесь нравится, - ответила Анна Васильевна, присев в кресло рядом с мужем, -  честно говоря, я и не ожидала встретить такой теплый прием и дружелюбное отношение со стороны городской знати.
   - По другому и быть не могло, ведь мы теперь первые лица К-й губернии.
   - Да, ты теперь здесь самый главный, мой милый Аркаша, - присев на его колени, обхватив его обеими руками за шею и нежно поцеловав в горячий вспотевший лоб, произнесла она. - Я наблюдала за тобой во время обеда, ты так достойно держался и так приятно говорил. Я заметила, что некоторые женщины смотрели на тебя не только как на губернатора, и мне это было не очень приятно (смеется и целует его).
   - Это ревность?
   - У меня есть на это причины, так как мой муж очень красивый, молодой и благородный мужчина.
   - Те же причины могут быть и у меня.
   - Хорошо, - освободившись из его объятий, сказала Анна Васильевна, - что намерен предпринять господин губернатор в первую очередь? Смотри, Аркаша, помни наставления Петра Петровича, слишком не либеральничай, здесь могут этого не понять.
   - Первое, что я сделаю теперь - это возьму в руки свою прекрасную жену и уйду с ней в спальню.
   Сказав это, Аркадий Николаевич быстро подошел к жене, схватил ее на руки и, под ее веселый хохот, побежал по длинному коридору к спальной комнате, громко распевая: «Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!».


II
   
   Дом Германа Никитича Давыдова, вице-губернатора К-й губернии, был одним из первых в городе. Построенный в стиле классицизма, он имел строгий, но величественный вид. За богатство и власть, не знавшую предела, его прозвали «Ришелье К-й губернии». Властный, харизматичный и принципиальный, он затмил собой двух губернаторов, при которых он неизменно занимал пост вице-губернатора. Ходили слухи, что он обладает какой-то магической силой и может очаровать любого, если это в его интересах. Он настолько был всесилен, что ни один из бывших при нем губернаторов не принимал ни одного важного решения без его на то воли. Все чиновники знали, что вся власть а К-й губернии принадлежит ему, а губернатор так, просто, номинальное лицо для соблюдения формальности.
   Герман Никитич родился и вырос в К-й губернии, в имении своего отца, который порядочно разорился и покончил жизнь самоубийством в трагическом 1812 году. Мать с маленьким Герюшей, как она его называла, осталась одна наедине с обедневшим поместьем. И только благодаря мудрости управляющего, который сумел поднять на ноги хозяйство, ей удалось погасить оставшиеся от мужа долги и спокойно копить средства для сына. Когда Герману было шестнадцать лет, она отправила его учиться в Петербург, где по ее просьбе дальний родственник похлопотал ему место в военном училище. В столице молодой Давыдов увлекся тайными обществами декабристов и даже писал письмо Никите Михайловичу Муравьеву с просьбой принять его в Северное общество, но ответа не получил. После подавления восстания декабристов в 1825 году он стал ярым противником любой  революционной борьбы против власти. Дослужившись до поручика, он неожиданно вышел в отставку и перешел сначала на гражданскую службу в Министерство внутренних дел, а затем, в 1841 году - в Министерство финансов. В новом месте Давыдов всецело посвятил себя претворению в жизнь денежной реформы министра финансов Егора Францевича Канкрина, в результате которой укрепилась денежная система России и государственный бюджет впервые за долгие годы стал бездефицитным. Но, когда в 1855 году расходы государства почти вдвое превысили его доходы, Давыдов расценил это как личное поражение, и, выйдя в отставку в чине статского советника, вернулся в К-ю губернию. Здесь, вместе с женой и двумя детьми, он обосновался в родовом гнезде и чуть не предался деревенской хандре. Но, узнав, что его давний петербургский знакомый приехал сюда губернаторствовать, он немедленно поехал в город, добился с ним встречи и через неделю был назначен вице-губернатором. Получив эту высокую должность, Герман Никитич не сразу почувствовал себя хозяином губернии. Его путь к самой вершине власти был вымощен не самыми благими делами, на которые он неожиданно обнаружил в себе большие способности. Наверное, многолетний труд в Министерстве финансов давал свои плоды. Запомнив там раз и навсегда, что власть над людьми достигается не только силой и страхом, но и финансовыми рычагами, он, имевший хороший опыт в том, «как делать деньги», тихо и незаметно прибрал в свои руки самые доходные промышленные объекты К-й губернии. Именно благодаря этому он сумел достичь власть и высокое положение в обществе. Это была финансовая власть - незаметная, надежная и могущественная.
   Теперь ему было пятьдесят шесть лет - возраст, когда молодость прошла, а старость еще не настала. Был он довольно приятной наружности: высокого роста, стройного телосложения, с большими усами и клинообразной бороденкой с проседью. Было что-то в его маленьких, карих и как будто влажных глазах, что внушало одновременно и доверие, и страх.
   
   Утром того дня, когда должно было состояться первое заседание у новоиспеченного губернатора, он сидел с супругой в столовой комнате и завтракал, время от времени заглядывая на лежащую перед ним на столе губернскую газету «Голос провинции».
   - Вчера принесли письмо от Антоши, - прервала наступившее молчание Мария Карловна, женщина властная, но кроткая перед мужем и не совсем глухая к добру, наливая ему в чашку горячий кофе, - кажется, у него все хорошо.
   Заметив, что взгляд мужа устремлен на газету и он внимательно ее читает, она повторила последние слова.
   - Да-да, Маша, я слушаю, - сказал Герман Никитич, выпрямляясь на стуле и беря в руки чашку с кофе. - Он ничего больше не хотел, кроме того, как дать нам знать, что у него все хорошо?
   - Известное дело, хотел, конечно, иначе он соизволил бы написать нам целое письмо.
   - Хорошо, я вышлю ему деньги.
   - Так заодно вышли и Кате.
   - Да, и ей вышлю, - со вздохом произнес Герман Никитич.
   - Что случилось, со вчерашнего дня вы какой-то рассеянный?
   - Ничего особенного, так, пустяки.
   - Я слышала, что новый губернатор большой либерал и вольнодумец.
   - Неужели? - усмехнувшись, сказал Герман Никитич.
   - Вы не боитесь, что он может не утвердить вас в качестве вице-губернатора?
   - Нет, я не думаю, что такое возможно, - с задумчивым взглядом ответил Герман Никитич. - У меня все предусмотрено.
   - Ну, смотрите, Герман Никитич! Он молод и горяч, ему палец в рот не клади. Одного его доноса будет достаточно, чтобы увидеть Сибирь во всей ее красе, - Мария Карловна чуть не всплакнула, схватившись за голову. - А дети, что с ними-то будет? Вон на прошлой неделе в газете читала, что какого-то графа оштрафовали на миллион и посадили в тюрьму. Боюсь я, Герюша, нищеты и позора боюсь, за тебя боюсь, - она вытерла платком слезы. - Ах, и угораздило Семена Григорьевича совершить этот грех, прости его душу Господь!
   - Да, его не стало в неподходящий момент. Но ничего. Двух губернаторов пересидел, и этого пересижу. А ты напрасно не хныкай, ты знаешь, я не люблю! - Герман Никитич ударил кулаком по столу. - Чтоб впредь ничего этого не было!
   Герман Никитич вышел из столовой, и, одевшись, отправился на службу.


III
   
   Он ехал в своей изящной карете с четверкой лошадей. Опершись руками на трость и глядя в окно, он задумался…
«А что, если Лунин действительно встанет у меня на пути? Он молод и умен, меня предупреждали об этом. Да, его труднее будет заставить плясать под мою дудку, чем дураков Шольца и Стародубцева. А впрочем, посмотрим, кто кого».
   У губернаторского дома стояло много экипажей. Несколько полицейских ходили около них, согревая дыханьем замерзшие руки и расчищая от снега дорогу, ведущую к дому. У парадного входа стояли два жандарма.
«Приехали на поклон» - подумал Герман Никитич, выходя из кареты.
   Все высшие губернские чиновники в соответствии с рангом расселись за столом в зале заседаний. По правую сторону от губернаторского кресла сидел Давыдов. Он был довольно мрачным, что было всеми замечено. Даже ему, которого никогда не прельщала должность губернатора, нелегко было расстаться с тем положением, которое у него было в течение месяца, когда он исполнял обязанности руководителя губернии. Это к нему все эти чиновники ходили с докладами, а он принимал их здесь, сидя за губернаторским креслом, и отдавал необходимые распоряжения. Он чуть ли не с презрением посмотрел на их лица, на их «свиные рыла», как он их иногда называл. Какими омерзительными они казались ему в эту минуту с их готовностью на все рабские услуги, лишь бы сохранить место. Вон, предводитель губернского дворянства Снегирев, дважды стоял перед ним на колени, моля его не поднимать перед дворянством вопрос об отстранении его от должности. А вот правитель канцелярии губернатора Птицын, который готов был предложить ему свою жену за то, чтобы он представил его к очередной награде.
«Ах вы, плуты, мерзавцы, низкие люди, ничтожества, аж даже языки высунули, как собаки, от нетерпения выказать преданность новому хозяину».
   Вошел уволенный им бывший секретарь Стародубцева Сергей Филиппович Рюмин и произнес:
   - Господа, его превосходительство, губернатор К-й губернии Аркадий Николаевич Лунин!
   При входе губернатора все встали и склонили головы в знак приветствия. Аркадий Николаевич, в штатском костюме с двумя медалями на груди и зачесанной набок челкой, выглядел как обаятельные мужчины в заграничных журналах. Подойдя к столу и тоже чуть склонив в ответ голову, он произнес:
   - Здравствуйте, господа! Прошу садиться.
   Все сели.
   - Господа, - решительным тоном в голосе, начал губернатор, - как вы знаете, в нашей стране идет процесс претворения в жизнь очень значимых и прогрессивных для общества либеральных реформ, направленных на улучшение жизни наших людей и усиление мощи России как великой державы, -Аркадий Николаевич остановился и внимательно посмотрел на присутствующих. Стояла мертвая тишина. За окном в морозном ветру кружились крупные хлопья рыхлого снега.
«Как бы он нас теперь не закружил вот так» - подумал Давыдов,  глядя в окно.
   - В губерниях данный процесс идет по-разному, - продолжал губернатор, - в нашей же губернии, насколько я информирован в Петербурге и по тем отчетам, с которыми я уже успел ознакомиться, имеющиеся результаты оставляют желать лучшего. На заседании Государственного Совета, в котором я участвовал в числе других новых губернаторов, Государь Император в качестве напутствия нам сделал наказ, чтобы в своей деятельности мы больше внимания уделяли крестьянскому вопросу, земскими учреждениями, судебной реформе, а также просвещению и здравоохранению. И потому, эти направления станут объектами моего особого внимания. Надеюсь, что вы окажите мне в этом должное содействие и помощь. Вместе с тем, предупреждаю, что в тех вопросах, которые затрагивают интересы государства, я проявляю жесткость и неумолимость. Я справедлив, но пощады не ждите. Время сложное, «сбирается с силами российский народ и учится быть гражданином», надо ему в этом помочь, а для этого нужно работать, работать и работать.
   Последние слова, которые были произнесены торжественно и громко, до конца дня звучали в ушах присутствовавших здесь чиновников. После этой вступительной речи Аркадий Николаевич объявил, что не видит необходимости произвести какие-либо структурные или кадровые изменения в системе губернского правления и собственной канцелярии, что пока все чиновники остаются на своих местах, а в дальнейшем, по результатам их работы, будут приниматься соответствующие меры. На вакантную должность секретаря губернатора он назначил Сергея Филипповича Рюмина, занимавшего этот пост при прежнем губернаторе и уволенного Давыдовым с момента исполнения им обязанностей руководителя губернии.
   После доклада начальника губернской жандармерии Василия Марковича Прянишникова о состоянии дел в губернии за минувший месяц, Аркадий Николаевич встал и произнес:
   - Господа, благодарю вас за внимание и желаю успехов в службе и в личной жизни. А вас, Герман Никитич, - обратился он к Давыдову, - я попрошу пройти со мной в кабинет для сдачи дел и отчетов о проделанной работе.
   - Непременно, Аркадий Николаевич, - как можно вежливо ответил Герман Никитич, и, взяв со стола портфель, последовал за ним.


IV
 
   - Вас хорошо знают в Петербурге, - начал беседу Аркадий Николаевич, когда они вместе с Давыдовым вошли в его кабинет. - Пожалуйста, садитесь, - он указал рукой на стул.
   - Благодарю. Я долго работал там и имел много друзей и знакомых.
   - Мне рекомендовали вас, как человека, хорошо знающего свое дело и тонко разбирающегося в особенностях губернского правления.
   - Опыт, Аркадий Николаевич, неоднократный опыт. Впрочем, - добавил он, - мне очень приятно, что меня еще помнят в столице и лестно обо мне отзываются.
   - Мне тоже приятно, Герман Никитич, что у меня будет такой опытный и мудрый помощник, как вы. Я, в отличие от вас, человек здесь новый и многого не знаю. Надеюсь, что при вашем содействии и поддержке я сумею должным образом выполнять возложенные на меня обязанности.
   - Буду рад стараться, - Давыдов улыбнулся, обнажив два ряда  красивых и ослепительной белизны зубов.
   - У вас готов отчет о проделанной за месяц работе? - неожиданно спросил губернатор.
   - Да, конечно, - ответил Давыдов, и, вытащив из портфеля бумаги, подал их Аркадию Николаевичу.
   Пробежав глазами несколько страниц, Аркадий Николаевич отложил отчет в сторону и с серьезным видом спросил:
   - Из доклада начальника жандармерии я понял, что наша губерния не свободна от всяких революционных и нигилистических элементов. Хотелось бы узнать, насколько серьезна эта проблема здесь?
   - Это наша давняя головная боль. Преимущественно эти элементы гнездятся в учебных заведениях, действуют подпольно и по нашим сведениям организовали какое-то тайное общество. Год назад были арестованы пять студентов, которые совершили покушение на Стародубцева. Двое наиболее активных из них были сосланы в Сибирь, а трое получили разные сроки тюремного заключения. Два раза по городу сбрасывались печатные агитационные листовки,  призывавшие рабочих к восстанию против фабрично-заводских властей и губернской администрации. Оба эти восстания были сразу подавлены еще до того, как люди смогли собраться в массу. Несколько зачинщиков было арестовано.
   - Этот вопрос, оказывается, сложнее, чем я думал, - сказал Аркадий Николаевич, задумавшись. - Сбрасывают печатные листы... - значит, у них типографский станок?
   - Видимо, да. Следует также отметить, - продолжил Давыдов, - что до восстановления автономии университетов нам было проще выявлять подверженных этой заразе молодых людей в нашем университете - главной кузнице нигилизма и революционного бреда, а теперь любое вмешательство в их дела они расценивают как нарушение гарантированной им законами независимости и пишут на нас жалобы вышестоящему начальству, а однажды даже писали в Петербург - министру внутренних дел Валуеву и министру просвещения Головнину.
   - Да, вижу, скучать нам здесь не придется, - губернатор встал и подошел к окну. - Судя по вашим словам, мы ненамного отстаем от Петербурга по данной проблеме, - Лунин глубоко вздохнул и, обернувшись, добавил: - Хорошо, Герман Никитич, мы об этом еще поговорим, а теперь введите меня в курс текущих дел и сдайте мне все подлежащие к сдаче документы.
   Через час Давыдов вышел от губернатора и направился в свой кабинет.
«Умен, - думал он, - слишком умен, но зато молод, и в этом мой козырь».

V
   
   Аркадий Николаевич происходил из старинного русского дворянского рода Луниных. Его отец, Николай Николаевич Лунин, был военным и участвовал в войнах с Ираном и Турцией в конце двадцатых годов. В 1831 году, будучи в чине полковника, он женился на Наталье Сергеевне Маковецкой, дочери известного географа-путешественника, одного из основателей русского географического общества. Дослужившись до генеральского чина, он вышел в отставку и поселился вместе с женой и сыном в своем родовом имении Балабаново Псковской губернии. Аркашка, как единственный ребенок, с самого раннего детства был окружен заботой и лаской родителей, которые очень дорожили им. Для него были созданы все необходимые условия для получения хорошего домашнего образования. В четырнадцать лет его отдали в псковскую гимназию, где он проучился четыре года. После нее отец отвез сына учиться в столицу, где устроил его на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Сначала молодой Лунин мало посвящал себя наукам, ведя довольно бурную студенческую жизнь. Петербургский свет завертел и кружил Аркадия целых три года. За это время у него накопился достаточно богатый опыт общения с противоположным полом. Среди его знакомых были даже замужние женщины, иностранки, актрисы балета и театра, и, если верить слухам, жена самого генерал-губернатора Петербурга. Из-за своих необузданных страстей он был предметом не только восхищения среди столичной молодежи, но и зависти и насмешек. Поговаривали, что он, якобы, стрелялся на дуэли из-за того, что его приятель обозвал его «дамским кроликом». Как бы там ни было, но Лунин «сберег честь смолоду» и дал понять своим обидчикам, что он не из робкого десятка. Скоро после двух драк в ресторане и в доме какого-то генерала, «насмешки» прекратились и его оставили в покое. Было, однако, странно, что родители так ничего и не узнали об этой разгульной жизни своего любимого чада, тем более, что сам он никаких усилий к этому и не прилагал. Лишь к концу учебы Аркадий кое-как остепенился, начал много читать, интересоваться политическими вопросами и неплохо показал себя на выпускных экзаменах. По протекции давнего друга своего отца, генерала в отставке, он был зачислен на службу сначала в военное министерство, а затем, спустя год, был переведен в Министерство юстиции. Здесь Аркадий проявил себя как хороший и ценный службист, преданный своему делу. Лунину не было и тридцати, когда ему доверили руководить департаментом. Его успехи в этом качестве превзошли все ожидания его начальства. Когда Императору Александру II понадобились новые молодые силы в целях эффективного проведения его либеральных реформ на местах, министр юстиции Виктор Никитич Панин в числе первых представил и его кандидатуру, которая, вопреки ожиданиям всех из-за чрезмерной молодости Лунина, была одобрена. Когда до Петербурга дошла весть о самоубийстве губернатора К-й губернии Семена Григорьевича Стародубцева, Император подписал указ о назначении на эту вакантную должность Лунина. Таким образом, Аркадий Николаевич стал самым молодым губернатором в России, ему было всего лишь тридцать три года. Его приезд в вверенную ему губернию состоялся в конце февраля 1865 года.
   Надо сказать несколько слов и об его внешности. Был Аркадий Николаевич очень хорош собою: средневысокого роста, статный, широкоплечий шатен с тонкими и правильными чертами лица. Особенно хороши были его черные глаза, которые независимо от того, в каком душевном состоянии он пребывал, сверкали каким-то особым блеском доброжелательности и любви. Что касается жены его Анны Васильевны, то было ей в описываемый период тридцать лет от роду. Она воспитывалась в Смольном институте благородных девиц и была в числе первых красавиц этого заведения. Высокая и стройная, Анна Васильевна была чуть ниже мужа и, в отличие от него, жгучей брюнеткой. Были они женаты уже пять лет.


VI
   
   Воскресное утро. К-й Успенский собор. В церкви многолюдно. Архиерей отец Илларион служит молебен о здравии нового губернатора. В первом ряду, среди губернских чиновников и именитых граждан города, стоят Лунин с супругой. Все крестятся и делают земные поклоны. На лицах Аркадия Николаевича и  Анны Васильевны блуждает радость. Они в восторге от происходящего, хотя никогда и не отличались религиозностью. По правую сторону от них Давыдов с женой Марией Карловной. Стоят торжественно. У Германа Никитича задумчивое выражение лица. О чем он думает? О Боге ли, о новом губернаторе или о своих винокуренных заводах? Жена его, для которой воскресное посещение церкви было не более, чем красивым обычаем, которого она считала себя обязанною соблюдать, за время молебного пения только и делала, что наблюдала за губернаторшей, пытаясь понять, что она за птица. Молебен кончился. Отец Илларион подошел к губернаторской чете и благословил их «на долгие лета». Аркадий Николаевич и Анна Васильевна горячо поблагодарили батюшку и низко ему поклонились.
   При выходе из собора, губернатора обступила толпа. 
   - И здесь от них покоя нет, - сказал, озлившись, Давыдов и крикнул полицейских, чтобы освободили дорогу.
   - Нет, нет, оставьте их! - обратился Аркадий Николаевич к подходившим блюстителям правопорядка, - мне интересно знать, что они хотят мне сказать. Говорите, только по одному!
   - Батюшка милосердный! - говорила вся в слезах одна толстенная баба, - к твоей помощи взываю, защити Христа ради, отец родной.
   - Что случилось?
   - Сына моего, единственного сына Аркашку, отца пятерых детей, хотят забрать в армию!
   - Как забрать? Почему?
   - Так говорят, по законам следует, раз трижды оштрафованный, так в счет наказания нужно ему в армии служить, - продолжала баба свою истерику.
   - Таких законов нет! - отвечал весьма сухо, с недовольством Аркадий Николаевич, - скажите полицмейстеру от моего имени, чтобы разобрался, - обратился он к правителю канцелярии, кивнув головой на просительницу.
   - Ваше превосходительство! - выступил вперед высокий, здоровый бородач, на вид из купцов, - сына моего, студента здешнего университета, без малейшей на то его вины, арестовали тому год назад по гнусному обвинению в покушении на жизнь покойного губернатора. В момент покушения он проходил мимо и никакого отношения к этому делу не имеет. И свидетели есть, - на его глазах  появились слезы. - Умоляю вас, прикажите провести новое судебное разбирательство, чтоб и я, и свидетели, и защитник могли в нем участвовать.
   Глядя на этого избитого горем отца, на его молящие, мутные и как будто больные глаза, Аркадий Николаевич почувствовал к нему большую жалость. Он почему-то вспомнил своих родителей...
   - Я пр... проверю обстоятельства этого дела, обещаю вам.
   Выслушав еще две просьбы, Аркадий Николаевич почувствовал, что задыхается и не в силах более ни слушать, ни отвечать на жалобы людей. Под громкие возгласы полицейских «дорогу, дорогу губернатору!» и все не убывающий натиск пробиравшихся к нему просителей, он с трудом вырвался к ожидавшей его карете.
   - О Боже, что они хотят?! - в сердцах воскликнула, прижав руки к вискам, Анна Васильевна.
   - Моей смерти, - печально ответил изумленный Аркадий Николаевич.


VII
   
   Через два дня был бал у предводителя губернского дворянства, на котором присутствовала вся городская знать. Отсутствовал лишь Давыдов, который был на выезде по делам службы. У парадного входа в красивый двухэтажный особняк Луниных, вышедших из кареты и поднимавшихся по лестнице, встречал сам Илья Ильич с супругой.
   - Очень, очень рад, Аркадий Николаевич, что нашли время посетить мое скромное жилище, - говорил предводитель с добродушной улыбкой, пожимая руку губернатора, а затем, приветствовав Анну Васильевну, поцеловал у нее руку.
   Когда высокие гости вошли в большую гостиную, все встали. Хозяин дома усадил их в мягкие кожаные кресла и присел на рядом стоящий диван, на котором еще сидели правитель губернаторской канцелярии Иван Федорович Птицын с супругой.
   - Мы обсуждали вопрос о женском образовании, - начал Илья Ильич, обратившись к Лунину, - и большинство присутствующих одобряют проект создания в нашей губернии женских гимназий.
   - Это очень хорошая инициатива, Илья Ильич. Пора и нам открывать такие заведения и просвещать наших молодых дам, - сказал губернатор, и, найдя в глазах присутствующих полное понимание и одобрение сказанного, воодушевившись, прибавил: - Со своей стороны я готов ее поддержать и оказать необходимую помощь.
   - Но господа, дело не совсем простое, как кажется, - сказала супруга предводителя Лукерья Карповна, женщина еще приятной наружности, несмотря на преклонный возраст. - Что, если они выучатся там чему-нибудь лишнему, каким-нибудь новым идеям, которыми так любит забавляться наша молодежь.
   - Вполне согласна с Лукерьей Карповной, - вступила в разговор Аграфена Михайловна Птицына, - теперь все это зло, будь то нигилизм или того хуже социализм, исходят прежде всего от учебных заведений. Я стояла и стою за домашнее воспитание девушек.
   - Нет, почему же, - вставил Илья Ильич, - в Европе давно существует система женского образования, которая вполне себя оправдала, так что и нам не грех заводить ее у себя. А что касается новых идей, то они не всегда вредны, как кажется. Главное здесь - это уметь отличать зерна от плевел.
   - Лично я не вижу в этом никакого повода для беспокойства, - сказал Иван Федорович. - У гимназий будет свое начальство, которое будет следить за воспитанием своих подопечных и ограждать их от всего, что может так или иначе им навредить.
   - Мне понятно возмущение и недовольство некоторых по этому вопросу, - сказал Лунин. - Для нас женские учебные заведения в провинции непривычно и ново, а все новое пугает своей неизвестностью. Но, вместе с тем, в стране проводится реформа образования, которая предоставляет женщинам возможность получить образование в специально создаваемых для этого учебных заведениях, и, по-моему, это замечательно, так как отчасти снимает заботу родителей о просвещении своих дочерей.
   В эту минуту в зал вошла очень миловидная дама в шляпе из белого крепа, украшенной гранеными бусинками и в прекрасном голубом платье. У нее были волнистые волосы, которые падали на плечи, высокие скулы, полные губы и светлая кожа. Густые, красивые ресницы защищали ее яркие голубые глаза. На руках у нее были браслеты, а на ногах – туфли, сделанные из золота.  На вид ей было около двадцати семи лет.
   Она оглянула присутствующих и, улыбнувшись, сказала:
   - Господа, простите, что я без приглашения. Два часа назад я вернулась из Петербурга, и, как только узнала, что у вас, Илья Ильич, намечается бал, тотчас же прискакала сюда. Я бы никогда не позволила побеспокоить, но мне очень хотелось увидеть нового губернатора.
   Сказав это, незваная гостья навела на Лунина белый лорнет, и, как бы прищурившись, внимательно его рассматривала... Все удивленно переглянулись. Аркадий Николаевич смутился и посмотрел на жену. Илья Ильич, покрасневший как рак от внезапного волнения, встал, и, подойдя к гостье, произнес:
   - Настасья Андреевна, очень рад видеть вас в добром здравии. Прошу садиться, - Илья Ильич хотел указать на свободное место в зале, но такого не оказалось.
   Тогда один офицер, высокий молодой человек со смуглым лицом и с закрученными вверх кончиками черных усов, быстро вскочил со стула, на котором хорошо было устроился в обществе сидевших рядом дам, и, указывая на него, произнес:
   - Настасья Андреевна, пожалуйте к нам сюда, сделайте одолжение.
   - А, это ты, Жилин, - смеясь, сказала Настасья Андреевна. - Притащи-ка голубчик свой стул сюда, поближе к ним, а то мне как-то не охота туда пробираться.
   Просьба Настасьи Андреевны тотчас была исполнена. Она присела рядом с Ильей Ильичом, поближе к губернаторской чете.
   - Еще раз прошу прощения за вторжение, господа, - размахивая веер, сказала Настасья Андреевна, - вы, кажется, говорили о женском образовании?
   - Да, Настасья Андреевна, в нашей губернии планируют открыть несколько женских гимназий, - чтобы поддержать растерявшегося мужа, произнесла Лукерья Карповна, впрочем, не менее взволнованная, чем он.
   - Вот как! А скажите, Аркадий Николаевич, - обратилась она к Лунину, - я всегда мечтала получить образование на каких-то высших женских курсах или в университете, но первое было для меня недоступно, а второе невозможно. А теперь этот вопрос решается?
   - Вы хотите спросить, не будут ли у нас открываться высшие женские курсы? - как-то неловко спросил Аркадий Николаевич.
   - Да, но я еще имею в виду, когда наших девушек станут допускать в университеты?
   - Насколько мне известно, Министерство просвещения обсуждает вопрос о допуске девушек в университеты в качестве вольнослушательниц.
   - И то хорошо. Я, знаете, так жажду знаний.
   Вошел дворецкий Снегиревых. Илья Ильич встал и пригласил всех перейти в зал, где уже звучала музыка.
   В вихре прекрасной мелодии закружились по полу лоснящегося паркета кавалеры с дамами. Синхронность движений, правильное и равномерное очертание кругов, вращение, невероятная легкость тел танцующих придавали этому празднеству пышность и оригинальность. Всем было весело. В промежутке между первым и вторым актами мазурки Лунин спросил у оказавшегося рядом с ним Снегирева:
   - Скажите, Илья Ильич, кто эта женщина, которая сидела рядом со мной и жаждала знаний?
   - Эта... она... извините меня, Аркадий Николаевич, за ее бесцеремонность, я, право, не ожидал ее появления здесь.
   - Но кто она?
   - Настасья Андреевна Рейслих, богатая вдова. Ее муж, Варфаломей Алоисович Рейслих, был у нас очень крупным промышленником по винокуренной части.
   - Очень интересная женщина, - посмотрев в ее сторону, как будто про себя произнес Аркадий Николаевич.
   После мазурки Лунин с женой вышли на балкон. Стояла звездная и прохладная мартовская ночь.
   - Дорогая, мы так простудимся, - сказал Лунин, обнимая ее за талию, - давай вернемся.
   - Нет-нет, мы только немножко постоим, - на лице Анны Васильевны заиграла радостная улыбка. - Как хорошо! Они прекрасны, не правда ли? - Анна Васильевна посмотрел вверх.
   - Что?
   - Звезды. Мне так нравится на них смотреть.
   - Тебе весело?
   - О да, очень-очень весело.
   - Мы тоже скоро устроим бал, и ты должна этим заняться.
   - С большим удовольствием. А кто та женщина, которая так вольготно себя вела?
   - Какая-то вдова. Впрочем, говорят, очень богатая женщина.
   - Мне она так не понравилась со своим беспричинным смехом и бесцеремонностью. Я не понимаю, как можно себя так вести. Какая-то фурия!
   - Сюда идет Птицын. Нас наверное ищут. Пожалуй, пойдем.
   Настасья Андреевна подошла к стоящему у окна с бокалом шампанского в руке молодому секретарю губернатора Сергею Филипповичу Рюмину.
   - Здравствуй, Сережа, все по мне сохнешь?
   -Здравствуйте, Настасья Андреевна, - с недовольным видом, и, как будто с отвращением, произнес Рюмин.
   Он сделал шаг, чтобы уйти, но Настасья Андреевна  резко, как коршун свою жертву, схватила его за плечо, и, уставившись куда-то в сторону, прошептала:
   - Тебе что, напомнить одну историю, а? Например, для сговорчивости. Не зли меня. Одно мое письмо к Катерине Германовне, и прощай, моя единственная и неповторимая любовь. Понял?
   - Что вам от меня нужно? – после глубокого вздоха, спросил поверженный Рюмин.
   - Пока ничего, живи, но как только понадобишься, не смей упорствовать. Раздавлю! - чуть толкнув его вперед и громко смеясь, она направилась в гостиную.
   Все оглядывались на нее. Рюмин же, чувствуя на себе недоумевающий взгляд публики, залпом выпив шампанское, мрачный и недовольный, вышел из зала.
   - Кажется, твой секретарь попался на ее удочку, - шепнула Анна Васильевна на ухо мужу.
   - Тем хуже для него, - улыбнувшись, сказал Лунин.
   После ужина были вальс, вист, шампанское… В одиннадцатом часу гости Ильи Ильича начали расходиться. Первым с крыльца выехал губернаторский экипаж, а за ним – все остальные. Лишь группа подвыпивших молодых офицеров просидела в гостиной до самого рассвета, обсуждая мощь российской армии в связи с последними заявлениями турецкого Султана.   
               

VIII
   
   Лунин сидел в своем кабинете и работал с бумагами. Чем больше он читал отчеты, касающиеся промышленности и лесного хозяйства, тем больше у него возникали вопросы к губернскому правлению. Обнаруженные им ошибки и неточности привели его в изумление. Наконец, он вызвал к себе секретаря.
   - Сергей Филиппович, - сказал он, подавая ему несколько бумаг, - проверьте, пожалуйста, правильность изложенных в этом отчете цифровых показателей.
   Рюмин внимательно просмотрел все бумаги.
   - Вроде все правильно, Аркадий Николаевич.
   -Но как так, Сергей Филиппович! По отчетам Управления государственных имуществ у нас государственных промышленных предприятий больше, чем в отчете, подготовленном для Петербурга год назад. А между тем нет никаких данных о том, что за этот год в губернии были созданы такие предприятия, как и данных о сокращении частных предприятий. Да и общее количество всех предприятий не изменялось за последние два года. Как вы мне это объясните?
   - Аркадий Николаевич, - как будто в смущении отвечал Рюмин, - пусть Давыдов вам это объяснит.
   - Давыдов? При чем тут Давыдов?
   - Он лучше объяснит.
   - Давыдова нет, Сергей Филиппович, отвечайте на мой вопрос или вызовите того, кто сможет на него ответить, - строго произнес Лунин.
   Молчание...
   Лунин встал, подошел к Рюмину, и, пристально глядя ему в глаза, прошептал:
   - Я слушаю вас.
   Рюмин присел и расстегнул верхнюю пуговицу своего элегантного двубортного жилета. Глубоко вздохнув, он произнес:
   - Я так и знал, что мне придется посвящать вас в эти темные дела. Ну, так и быть. Я ваш секретарь и не должен ничего от вас скрывать, тем более, что со временем вы и так все узнали бы.
   - Ближе к делу, Сергей Филиппович.
   - Эти предприятия, которые по одним отчетам являются государственными, а по другим частными, принадлежат одному человеку. Для их владельца выгодно, чтобы в губернии они числились как государственные, а за пределами губернии и для Петербурга были частными. Так он освобождает их от налоговых платежей и обеспечивает им благоприятные условия для развития. Ну, там еще и другие привилегии, кредиты разные, упрощенный порядок получения лицензий. А для государства они частные, поэтому на них и не возлагаются дополнительные обязательства во время военных или чрезвычайных ситуаций. Они как бы выведены из поля зрения государства. В Петербурге об этом никто не знает, за исключением тех, кто оказывает их владельцу покровительство и помощь.
   Лунин сидел и внимательно слушал Рюмина. Из его слов он понял, что в его губернии процветает теневой бизнес - новое явление для России в пореформенный период. В Петербурге он кое-что слышал об этом. Но что он может быть здесь, в вверенной ему губернии, он даже и не предполагал.
«Что ж, - думал он, чем дальше, тем хуже. Нигилизм, революционеры, агитационные листовки, коррупция, и вот, теперь, теневой бизнес. Что еще готовит мне мое положение? Удивительные дела!».
   - И кто их владелец? – спросил, на минуту ушедший в свои раздумья, Лунин.
   - Герман Никитич Давыдов.
   - Кто-о?
   - Давыдов, вице-губернатор К-й губернии.
   - Но... этого не может быть, это какая-то ошибка! - воскликнул Лунин, вставая с кресла и подходя к окну.
   - Это правда, ваше превосходительство, - Рюмин встал и обернулся к Лунину. - Вы еще многого не знаете. Здесь все в его руках, везде его агенты, и даже то, что я сегодня провел полчаса в вашем кабинете, станет ему известно.
   - Рюмин, вы с своем уме, с вами все в порядке? - закричал Лунин, отходя от окна. - Как вы смеете говорить мне такую чушь?!
   - Аркадий Николаевич, со мной пока все в порядке, но считаю своим долгом предупредить вас о том, чтобы вы были осторожны с этим человеком.
   - Сергей Филиппович, подите вон! - через минуту тихо произнес Лунин, опускаясь в кресло.
   Когда Рюмин молча направился к двери, он сказал ему вслед:
   - А может, вы так говорите, потому что у вас с ним личные счеты? Я слышал, что вы по уши влюблены в его дочь, а он запретил ей с вами встречаться.
   - Разрешите идти, ваше превосходительство? - спросил Рюмин, обидевшись на слова губернатора.
   - Идите.
   Лунин полчаса просидел в раздумьях... Разговор с Рюминым никак не выходил у него из головы.
«А что, если он прав? Давыдов умный человек и уже десять лет, как вице-губернатор. У него хитрые глаза, я это сразу заметил. Но если хотя бы половина из того, что говорит Рюмин, правда, почему мне никто ничего не сказал? Они все, видимо, боятся его. А впрочем, все это может быть вздор, сочиненный Рюминым для своих целей. Но как бы там ни было, я должен все это проверить. Тщательно и аккуратно проверить».
   Через час он позвал к себе Рюмина и отдал ему два распоряжения: подготовить список всех государственных промышленных предприятий губернии вместе с данными об их владельцах и учредительных документах; вызвать прокурора губернской судебной палаты.


IX
   
   Давыдов продолжал свою инспекционную поездку по губернским уездам. По долгу службы, как вице-губернатор, он совершал ее два раза в год - весной и осенью, больше ради своих, нежели в государственных интересах. Свои полномочия по проверке деятельности уездных властей он передавал своим помощникам, которые и колесили губернию вместо него. Сам же он ездил только в те уезды, где у него были заводы или фабрики, или как он их называл «промышленные точки». Как хозяин этих «промышленных точек», он приезжал к ним, беседовал с управляющими, обходил с ними все цеха, проверял качество работы и уезжал, иногда забывая зайти в местную управу.
    Уже под вечер, когда совсем стемнело, его карета остановилась у дома председателя земской управы Белогорского уезда.
   Степан Яковлевич Кокарев был из числа тех людей, которые имеют рабскую психологию и постоянно нуждаются в «сюзерене» в качестве путеводителя по жизни. Воля и желания господина для них - непреложный закон, и они постоянно в поисках того, как лучше угодить ему. Рабское служение господину и осознание своей ничтожности перед ним не редко является для них глубочайшим наслаждением. Всем, что имел Кокарев - деньги, служба, почет, он обязан был Давыдову, который шесть лет назад высмотрел его среди уездных чиновников, рьяно старавшихся выказать ему свою собачью преданность. Кокарев был должным образом «обласкан» и с подачи Давыдова назначен председателем земской управы Белогорсого уезда (где у Давыдова были две «промышленные точки») с наказом беречь и преумножать господское добро. И Кокарев вполне оправдал оказанное ему высокое доверие. Ничто, даже самые мелочные детали на давыдовском «хозяйстве» не ускользали от зоркого ока Степана Яковлевича, уже разменявшего седьмой десяток лет, но все еще бодрого и крепкого человека.
   - Душевно рад видеть вас в добром здравии, Герман Никитич, - сказал он, сходя с крыльца, когда Давыдов вышел из кареты. - Добро пожаловать! Как доехали?
   - Благодарю, Степан Яковлевич, - отвечал Давыдов, поправляя тростью свою черную шляпу, - какие у вас новости?
   - Самые хорошие, Герман Никитич, но неугодно ли сначала пройти в дом, здесь холодно, небось, простудитесь.
   За ужином поговорили о деле, которое, помимо доклада о деятельности лесозаготовительных заводов, состояло еще в том, что очередная партия леса  уже готова к отправке за границу.
   - Я со дня на день жду от них курьера, но… есть одна проблема, - Кокарев отодвинул пустую тарелку, выпил шампанское и вопросительно взглянул на Давыдова. - На таможенных документах должна стоять подпись губернатора.
   Давыдов, продолжая резать кусок говядины, исподлобья взглянул на Кокарева.
   - Что значит, нужна подпись губернатора? Разве у нас нет договоренности с начальством таможни? - строго спросил он.
   - К сожалению, начальство там сменили, а новые не хотят с нами сотрудничать. Поэтому, для придания видимой легальности нашему делу, вряд ли мы управимся теперь без поддержки губернатора.
   - Черт возьми, я этого никак не предполагал! - Давыдов бросил вилку с ножом в тарелку и задумался. - Вот это задачку ты мне задал, Кокарев. Не было беды, так подай.
   - А что, Герман Никитич, новый губернатор, не того?
   - Того, не того, рано еще, понимаете Кокарев, рано посвящать его в наши игры, - Давыдов, по своему обыкновению, стукнул кулаком по столу. - Он встречу свою еще с Императором не забыл, наказы его всякие наизусть лепечет, либерализмом бредит. Поднесу я ему эту бумагу, и, что дальше? Что я ему скажу? «Соизвольте, ваше превосходительство, подписать этот липовый документ на вывоз за границу украденного у государства леса», так, что ли? Мне нужно время, чтобы выбить из него всякую дурь и прижать, как следует. Медвежонка из него, наконец, ручного сделать.
   - Говорят, он очень предан Императору и своей работе.
   -Ладно, я подумаю об этом. Появится курьер, скажи, чтобы немного подождали. Придумай что-нибудь.
   - Хорошо, Герман Никитич.
   - А как у вас здесь дела? - спросил Давыдов, когда они перешли в гостиную. - Как работают земства, и что с мировыми судами?
   - Вчера предводитель уездного дворянства вызывал нас на внеочередное земское собрание. Много было замечаний, особенно по лесному хозяйству. Мне удалось сдержать их натиск. Но, тем не менее, вынесли нам последнее предупреждение и обязали управу ежемесячно отчитываться о проделанной работе в губернскую земскую управу. А что касается мировых судей, то список кандидатов уже утвержден и выборы назначены на конец апреля.
   - Изложите все это на бумаге, - сказал, закуривая, Давыдов, - да чтоб поменьше было о проблемах, черт их дери, у кого их теперь нет.
   - Я уже подготовил, - Кокарев подошел к столу и взял отчет, - как и приказывали, поменьше о проблемах, больше о деле.
   - Здесь у тебя в лесу жила одна сумасшедшая кудесница, где она теперь? - не обращая на него внимания, спросил Давыдов.
   - Варенька? Так она, поговаривают, у вас там, в городе, живет.
   - В городе, говоришь? - Давыдов встал, заложил руки за спину и прошелся по гостиной.
   За окном выла мартовская вьюга. Крупными, лохматыми комочками  шел снег. Ветер посвистывал по крыше дома и его морозное дыхание, проникавшее в дымоход, ощущалось в гостиной, несмотря на горевший в камине огонь. Давыдов задвинул занавеску и посмотрел в окно. Ночь была темная. Где-то далеко был слышен лай беспокойных уличных собак.
   -  Герман Никитич, - почему-то шепотом спросил Кокарев, - а на что вам Варенька?
   Давыдов усмехнулся.
   - Да так, может понадобиться в одном дельце.
   На следующий день Давыдов в сопровождении Кокарева объездил свои владения. Вцелом, их работой хозяин остался доволен. Так как в них применялся вольнонаемный труд и для рабочих были созданы  самые лучшие условия, каких не было нигде во всей губернии, то и отдача с них, соответственно, была высока. Прибыль, которую получал Давыдов со всех заводов и фабрик за год, несколько раз превышала его расходы за тот же срок, которые обычно составляли  пять-шесть миллионов. В одном только была беда. В 1861 году разразился мировой торгово-промышленный кризис и цены на хлопок резко возросли, что привело к сокращению производства на его суконных фабриках. Но он понимал, что это лишь временное явление и как только кризис пройдет, его фабрики вновь заработают по-прежнему и будут приносить ему солидный доход.
«Бросай эти фабрики, не твое это дело, - говорили ему друзья в Петербурге накануне крестьянской реформы, - теперь ничего, кроме как кризисов и экономического спада, не предвидится».
«Нет, - говорил им уверенный в себя  Герман Никитич, - кризисы - дело преходящее, а капитализм вечен».
   С тех пор в К-й губернии многие капиталисты-промышленники изрядно обанкротились, а хозяйство Давыдова «процветало». Никто, кроме узкого круга посвященных в его дела людей, не знал, откуда столько богатства у этого человека. А для губернских чиновников оставалась загадкой то, откуда он черпает свою огромную политическую власть.
   Через два дня, завершив инспекционную поездку, Давыдов вернулся в город.


X
   
   Мартовская оттепель запахла весной и установилась теплая, ясная погода. В тот день, когда Лунины решили прогуляться по городскому парку, сильнее ощущались первые признаки пробуждавшейся природы. С утра светило солнце, которое к полудню на некоторое время скрывшись за тучами, снова засияло, излучая тепло до самого заката. В парке их сопровождали Рюмин и Птицын, которые, чуть отстав, шли за ними, о чем-то разговаривая. Шедшие под руку Аркадий Николаевич и Анна Васильевна казались очень счастливыми. Причиной тому было то, что почувствовав себя накануне плохо из-за головокружения и слабости, Анна Васильевна по настоянию мужа утром показалась доктору, который сообщил ей, что у нее будет ребенок. С неизъяснимой радостью в лице она побежала в кабинет мужа, принимавшего у себя судей городских окружных судов, и на ухо шепнула ему, что он станет отцом. Сильно обрадовавшийся Лунин, забыв, что они не одни в кабинете, взял в руки жену и закружился с ней, осыпая ее лицо горячими поцелуями.
   - Милая, дорогая моя Анна Васильевна, - говорил он, задыхаясь, - неужели это правда и я стану отцом! О боже, какое это счастье, какая благодать!
   - Это мальчик, - сказал он, немного успокоившись, когда они остались одни, - я это точно знаю, я всегда это знал.
   - Хорошо, пусть будет мальчик, но если родится девочка, я буду вдвойне счастлива, - Анна Васильевна гладила по голове сидевшего у ее колен любимого мужа.
   В парке было многолюдно. Здесь были и офицеры, приятно проводившие время в обществе прекрасных дам, и студенты, отдыхавшие от занятий, и чиновники со скучными лицами... Все с любопытством оглядывали губернаторскую чету...
   - Ах, как я счастлива! - с веселой улыбкой на губах, сказала Анна Васильевна, прижимаясь к супругу, - мне никогда не было так хорошо, как сейчас.
   - Это потому, Аннушка, что для полного счастья нам не хватало ребенка, - Лунин глубоко вздохнул. - Мой покойный дядя, Игнатий Николаевич, всю жизнь мечтал о ребенке, но по воле судьбы умер бездетным. Знаешь, Анна, я так боялся, что тоже никогда не стану отцом.
   - И я боялась, Аркаша, что не смогу подарить тебе наследника. Это было моим единственным огорчением за всю нашу совместную жизнь.
   - Аркадий, ты ли это? - послышался сзади чей-то голос .
   Лунин обернулся и сразу узнал в торопливо подходившем к ним мужчине в длинном черном пальто и шляпе, в очках и с тросточкой в руке, своего университетского товарища Алексея Михайловича Салтыкова.
   - Алеша? Салтыков! Какими судьбами? - обрадовавшись, пожал руку бывшему сокурснику Лунин.
   - Так я же здесь живу. Сразу после учебы получил место в здешнем университете. Теперь уже профессор права. А ты? Боже мой, уже губернатор! Меня два месяца не было в губернии, ездил по делам в Москву. Еще там слышал, что приехал новый губернатор по фамилии Лунин, но что это ты, даже и в мыслях не было. А вот теперь иду, вижу тебя и сразу догадался.
   - Я очень рад тебя видеть, Алексей. Ты тогда так внезапно исчез из Петербурга. Но я потом как-то слышал, что ты где-то преподаешь в провинции, а оказывается, ты был здесь, - смеясь, Лунин похлопал его по плечу. – Да, кстати, это моя супруга - Анна Васильевна Лунина.
   - Очень приятно познакомиться с вами, Анна Васильевна, - сказал Салтыков, и, взяв ее руку, поцеловал.
   - Взаимно, - господин профессор.
   Салтыков, попрощавшись, покинул Луниных, обещав вечером придти в гости. А губернаторская чета, еще немного погуляв по парку, отправилась в театр на премьеру спектакля «Ревизор».

XI

   В антракте Лунину подали записку. Прочитав ее, он почтительно извинился, и, выйдя из бенуара, направился в фойе. Открыв дверь, он увидел сидевшую в кресле Настасью Андреевну Рейслих.
   - Это вы? - удивленно спросил Лунин.
   - Проходите, Аркадий Николаевич, садитесь, - Настасья Андреевна указала на стоящее рядом кресло. - Да не бойтесь, пожалуйста, не укушу я вас.
   Лунин, сильно смущенный, повиновался.
   - Скажу прямо, Аркадий Николаевич, удивляете вы меня.
   - Это чем же, позвольте узнать?
   - С момента нашего с вами знакомства мы довольно часто видимся, а вы до сих пор не удостоили меня вашего внимания.
   - Извините, Настасья Андреевна, но, я, кажется, всегда с вами здоровался.
   - Как жаль, Аркадий Николаевич, что мы так мало знаем друг друга. Но это можно исправить. Как вы думаете?
   - К чему вы клоните? - сухо спросил Лунин.
   - Какой вы холодный! Прежние губернаторы были со мной ласковы, - Настасья Андреевна дотронулась рукой до колена Лунина. - Неужели я вам не нравлюсь? Мы могли бы быть так счастливы.
   Лунин покраснел. Почувствовав, что задыхается, он быстро вскочил на ноги и резко проговорил:
   - Настасья Андреевна, что вы себе позволяете? Вызвали меня сюда... Черт знает что такое! Я вам не мальчишка, который побежит за вами сломя голову.
   - О Боже, что я такого сделала? - Настасья Андреевна встала и подошла к Лунину. - Какой же вы, однако, горячий, Аркадий Николаевич! Я всего лишь сделала дружеский жест, если это вас оскорбило, то я прошу простить меня.
   - Хорошо, забудем. Это все, что вы хотели мне сказать? Извините, меня ждут.
   Лунин вышел. Госпожа Рейслих, как иногда называли ее в свете, махая веером и смотря на себя в зеркало, произнесла:
   - Посмотрим, Аркашка, на сколько тебя хватит.
   Сказав это, она громко засмеялась.
   - О чем ты задумался? - спросила Анна Васильевна, когда они ехали домой, - может, плохие новости?
   - Нет, все в порядке, просто немножко голова болит.
   Вечером к Луниным пришел Салтыков. После ужина Лунин удалился с ним в свой кабинет. Здесь, возле камина, между ними происходил следующий разговор:
   - Аркадий, у меня есть к тебе одна просьба, - сказал Салтыков, и лицо его вмиг приняло серьезный вид. - Ты, наверное, в курсе, что в прошлом году здесь было совершено покушение на губернатора Стародубцева?
   - Да, конечно, я слышал об этом.
   - Так вот студенты, которых обвинили в этом преступлении, не имеют к нему никакого отношения.
   - Но этого не может быть, Алексей, их взяли с поличным. Свидетели видели, как один из них закопал в землю взрывчатое вещество за пять минут до появления в этом месте губернаторского экипажа.
   - Вот эти свидетели, дворник да одна баба, заявляли, что лицо этого человека они не видели, но по описанию внешности выходило, что он молодой человек в сером пиджаке и в шляпе-котелке. Ну, и, сбежавшие после взрыва полицейские задержали проходивших мимо двух студентов, и еще сидевших в трактире троих молодых людей. Допросили свидетелей и заключили, что тот, кого они видели, должен быть не иначе, как студент. Вот это и есть их единственное доказательство виновности наших студентов. Больше никаких следственных действий, никаких доказательств. Это, значит, по новой судебной реформе, можно вот так, без соответствующих исследований, без получения всевозможных доказательств, изучения характеристик обвиняемых, на одном лишь предположении решить судьбу людей?
   - То есть, по-твоему, их...
   - Подставили, у меня в этом нет никаких сомнений.
   - Я не могу понять, почему ты в них так уверен, Алексей. Почему ты не можешь допустить, что они могли это сделать. Ваш университет уже давно на особом счету у губернской жандармерии, как место, где процветают нигилистические идеи. А тот, кто подвержен этим идеям, готов на все, тебе это должно быть известно.
   - Аркадий, не верь ты им, они сильно преувеличивают. Да, у нас есть несколько таких студентов, это правда. Но судить по ним обо всех, говорить, что чуть ли не мы, преподаватели, их развращаем, это нелепо. Они даже хотели лишить нас автономии. Каждый день к нам являлись жандармы, полицейские, требовали каких-то объяснений, грозились нас всех арестовать. Только благодаря вмешательству министра просвещения нас оставили в покое. Но теперь, кажется, опять все начинается заново.
   - А что случилось?
   - На днях был у нас товарищ прокурора, расспрашивал об одном из этих пяти осужденных студентов.
   - Его фамилия Ракитин?
   - Да, Ракитин, - Салтыков удивленно взглянул на него сквозь свои круглые, ежеминутно спускавшиеся к носу очки.
   - Он был у вас по одному моему поручению.
   - Как? И ты туда же!
   - Да не волнуйся ты так. Я просто обещал его отцу разобраться во всех обстоятельствах этого инцидента, и если при осуждении сына допущены процессуальные нарушения, то помочь их устранить.
   - А вот это ты правильно сделал, Аркадий. Поверь мне, и Ракитин, и остальные, они очень честные и благородные молодые люди. Я их преподаватель, мне ли не знать своих учеников. Их подставили, я это точно знаю. И прокурор этот бывший, который в суде зачитывал это сфабрикованное, гнусное обвинение, был с ними заодно, то есть с настоящими организаторами этого покушения.
   - Почему ты так думаешь?
   - Я не могу это доказать, Аркадий, я просто это знаю, – печально отвечал Салтыков.
   - Ну, из твоей уверенности мы вряд ли составим весомое доказательство, – Лунин встал и бросил в камин несколько поленьев. – Ты же знаешь, для того, чтобы я смог возобновить это дело, у меня должны быть очень серьезные аргументы. Теперь не так, как раньше, когда губернатор мог, по своему усмотрению, миловать или казнить, кого хочет. Но я здесь проводник и гарант судебной реформы шестьдесят четвертого года. Мой долг, чтобы людей и привлекали к юридической ответственности, и судили в точном соответствии с новыми уложениями. Если эти нарушения закона, о которых ты говоришь, действительно будут иметь место, то я тебя заверяю, что потребую их устранить и провести новое судебное следствие по этому делу.
   - Благодарю тебя, ты совершишь благое дело.
   - Скажи, ты кого-нибудь подозреваешь? Кому, по-твоему, могло быть выгодно их подставить?
   - Да, я подозреваю одного человека, только ему одному могло быть это на руку, – Салтыков улыбнулся и покачал головой, – но ты мне все равно не поверишь.
   - Отчего же?
   - Никто не верит или не хотят верить.
   - Я смогу, выкладывай.
   - Даже если это твой вице-губернатор?
   Лунин с недоумением посмотрел на Салтыкова. Он сначала подумал, что тот шутит, но видя его серьезное лицо, глаза, которые вряд ли кого-нибудь смогут обмануть, Лунин не нашел ничего сказать ему в ответ. С усталым видом он оперся на спинку стула.
   - Что ты говоришь, Алексей, – тихо произнес он после минутного молчания.
   - Другого ответа я и не ждал. Вот так всегда, никто не хочет верить. Ладно уж, не буду убеждать тебя в этом, тем более у меня нет никаких доказательств. Но позволь дать тебе один совет. Давыдов - страшный человек, не доверяй ему. Со временем поймешь, что я был прав.
«Давыдов, что же ты за человек? - думал Лунин перед сном, - что же ты сделал такого, что все тебя боятся? Сначала заводы, а теперь вот… Но ничего, я раскрою завесу этой тайны, и тогда посмотрим, что ты за титан».


XII
   
   Когда на следующий день Давыдов пришел к губернатору на доклад об итогах своей инспекционной поездки по уездам, в приемной, дожидаясь вызова, сидел прокурор губернской судебной палаты Аммос Петрович Барзюк. Поздоровавшись, Давыдов спросил:
   - Вы к нему с докладом, Аммос Петрович?
   - Да, с докладом, - отвечал прокурор. - Жду уже десять минут.
   - Что-нибудь случилось?
   - Отчего вы взяли?
   - Не знаю, судя по выражению вашего лица, я подумал, что случилось что-то важное.
   - Вы правы. Я всегда прихожу к губернатору по важным делам.
   Давыдов сидел, время от времени поглядывая своими зоркими орлиными глазами на папку, которую держал в руках Барзюк. Ему очень хотелось узнать, что там, и имеет ли этот доклад к нему какое-нибудь отношение. Он сразу, своим никогда не подводившим его внутренним чутьем, как только увидел прокурора, предчувствовал что-то не ладное для себя. Он размышлял, как ему в данном случае правильно поступить: под любым предлогом прорваться первым в кабинет губернатора или же тихо подождать своей очереди. Наконец, он решил подождать, так как, во-первых, он мог ошибаться, а во-вторых, «может это и к лучшему, если его будут понемножку подготавливать к тому, чтобы узнать то, что рано или поздно ему придется узнать. Самому потом будет легче» - заключил он про себя.
   В приемную вошел Рюмин и обратился к прокурору:
   - Аммос Петрович, его превосходительство ждет вас.
   Когда за прокурором захлопнулась дверь, Давыдов подошел к Рюмину.
   - Здравствуйте, Сергей Филиппович, вы меня не узнали? Неужели я изменился за эти несколько дней?
   - Здравствуйте и вы, Герман Никитич, - садясь за свой рабочий стол, проговорил Рюмин, - век бы себя не простил, если бы забыл вас. Как ваша инспекционная поездка, много нарушений выявили?
   - Не твое дело, - вдруг, сделав недовольную мину, отвечал Давыдов. - О чем они там разговаривают? - он кивнул на дверь в кабинет губернатора.
   - А мне откуда знать.
   - Так узнай.
   - Зачем?
   - Жаль, а я думал, что ты любишь мою дочь.
   - Герман Никитич, я прошу вас прекратить этот бессмысленный разговор.
   - Сергей Филиппович, да, я был против ваших отношений. Мне тогда казалось, что это не любовь, а так, увлечение, ребячество, которое скоро пройдет. Но теперь я другого мнения. Совсем случайно я наткнулся на письма, которые вы ей писали. Виноват, знаю, что это не достойно чести дворянина и так далее, но, тем не менее, осмелился прочесть одно из них. Прочитав его, я убедился, что вы действительно любили ее, а я хладнокровно помешал вашему счастью. Никогда себе этого не прощу, – Давыдов чуть не прослезился. – Ах, что я наделал! Бедная моя девочка!
   - Герман Никитич, вы это серьезно? – спросил, удивленный таким оборотом дела, Рюмин, - или это ваша очередная уловка, чтобы задобрить меня?
   - Разве такими вещами, как счастье родной дочери, шутят?
   - Если бы я вас плохо знал, Герман Никитич, я поверил бы вашим словам, но я же ведь достаточно хорошо вас знаю, чтобы сознательно идти на ваши сети.
   - Верить или не верить мне – это ваше дело, - проговорил Давыдов, уходя, - но я сказал то, что должен был сказать.
   Рюмин был озадачен. Он действительно хорошо знал Давыдова, чтобы слепо поверить его словам. В ту пору, когда он был секретарем у Стародубцева, которого Давыдов почти превратил в своего послушного раба, у него была возможность хорошо изучить этого человека. Сколько раз ему приходилось быть свидетелем его лжи, притворства, коварства и интриг. Но у него перед ним была одна слабость, – он безнадежно любил его дочь. Катерина Германовна тоже горячо любила Рюмина, и если бы не ее отец, они вполне были бы счастливы. Давыдов, узнав, что дочь ходит на свидания с Рюминым, строжайше запретил ей встречаться с ним. Он считал, что Рюмин не лучшая партия для его дочери и недостоин стать его зятем. Во-первых, он был не богат, а во-вторых, Рюмин слишком многое знал о его «темных делах», что также его не устраивало. Теперь Давыдов почувствовал, что Рюмин ему необходим, - не так уж и много у него было своих людей в стане губернатора. А он особо ценен тем, что является одним из приближенных лиц его превосходительства и может сослужить ему хорошую службу, став его «глазами и ушами» в канцелярии Лунина. И вот, отлично зная ахиллесову пяту Рюмина, он решил поиграть на ней, даже если ему придется допустить его сближение с дочерью. И он ни на минуту не сомневался в успехе этой затеи.


XIII
   
   Аммос Петрович Барзюк, прокурор губернской судебной палаты, был назначен на эту должность совсем недавно, в январе 1865 года. Был он человек уже немолодой, разменявший шестой десяток лет, невысокого роста и плотного телосложения. Несмотря на свое высокое положение, был он еще не женат, и свою холостяцкую жизнь украшал службой, которой был очень предан, и выпивкой, - его давней слабости, неоднократно помешавшей ему сделать хорошую служебную карьеру. «Тебе, Аммос Петрович, при твоем уме в Петербурге департаментом каким-нибудь заправлять» - говорили ему сослуживцы. А однажды, приехавший по именному велению из Петербурга высокопоставленный чиновник даже хотел забрать его с собой в помощники, однако, за день до отъезда, придя к нему на квартиру и найдя его мертвецки пьяным, отказался от этого намерения. Так и остался бы Барзюк титулярным советником, если бы не один случай, связанный с приездом в их уезд губернатора Стародубцева. Семен Григорьевич, на застолье у предводителя уездного дворянства, после лишней рюмки вина (дело было летом на веранде) непременно захотел, чтобы ему показали в звездном небе планету марс, божась, однако, что никогда его не видел. Уездное начальство пришло в смятение, так как никто не смог найти среди тысяч звезд нужный объект, а так хотелось угодить. И тогда один догадливый чиновник вспомнил о Барзюке, почему-то решив спьяну, что тот может помочь. Тотчас послали за Барзюком. Сильно растерявшийся, но не упавший духом Барзюк, ничего не знавший о местонахождении планет солнечной системы, лишь бы что-нибудь ответить, поднял руку и, указав на самую яркую звезду, сказал, что это и есть марс. Внимательно разглядев его, Семен Григорьевич даже прослезился, и, в знак благодарности вызвался исполнить любое желание Аммоса Петровича. Барзюк, ни на минуту не задумавшись, ответил, что хочет служить в губернской прокуратуре, и ни кем-нибудь, а товарищем прокурора. Уездное начальство чуть не взбесилось от такой дерзости, но губернатор сказал, что он человек слова и слово свое сдержит. Таким образом, из-за лишней рюмки белого сухого вина, выпитого пьянеющим губернатором, и счастливому стечению обстоятельств, Аммос Петрович через неделю оказался в губернской прокуратуре, а через месяц был назначен товарищем прокурора. На этой должности он показал себя отличным службистом, до мозга костей преданным своему делу. И когда в декабре 1864 года должность прокурора оказалось вакантной, Стародубцев, с усмешкой  вспомнив планету марс, предложил министру юстиции кандидатуру Барзюка, которая в начале января следующего года была утверждена. А было ли действительно указанное им небесное светило красной планетой, никому неизвестно, даже самому Аммосу Петровичу.
   Войдя в кабинет губернатора, он вытянулся, как солдат перед генералом, и почтительно поклонился.
   - Присаживайтесь, Аммос Петрович, - сказал Лунин, не отрывая глаз от лупы, через которую внимательно смотрел на разложенный перед ним атлас, - а я вот, видите, географией занимаюсь. Скажите, а вы в какой стране хотели бы побывать?
   - Не знаю, я о других странах не думаю, - отвечал на этот неожиданный вопрос прокурор.
   - Странно, - Лунин положил лупу и откинулся на спинку кресла. - Вас совсем не интересуют другие страны?
   - Совершенно не интересуют.
   - А я вот всегда мечтал побывать в Египте, - мечтательно произнес Лунин. - Страна фараонов, пирамид и песчаных бурь! Представьте себе, этак в пустыне, ночью, среди пирамид, лежать под звездным небом возле палатки и внимать эту вечную загадочную тишину... Каково вам? Вы, наверное, никогда об этом не задумывались?
   - Никогда, - уверенно проговорил Барзюк.
   - Тогда вам этого не понять, - как будто с сожалением, покачав головой, сказал Лунин.
   - Не угодно ли, Аркадий Николаевич, выслушать доклад?
   - Да, пожалуйста, я вас внимательно слушаю.
   - Я делал запрос в Петербург, в департамент торговли и мануфактур Министерства финансов. И вот что мне удалось выяснить, - Барзюк подал губернатору бумагу.
   - То есть… - протяжно проговорил Лунин, ознакомившись с ним.
   - То есть, те заводы и фабрики, о которых вы мне говорили, не числятся на балансе государственного имущества. Они частные, что подтверждается ответом данного департамента на мой запрос.
   - А почему тогда они находятся в ведении Управления  государственных имуществ?
   - Вот это я и пытался выяснить, но пока никаких результатов. Я проверил в упомянутом вами Управлении копии правоустанавливающих документов этих промышленных предприятий и обнаружил, что у них имеются лицензии, выданные Министерством финансов.
   - И что вы об этом думаете?
   - Я думаю, что кто-то затеял опасную игру.
   - Кто это может быть?
   - Кто бы он ни был, это должен быть человек с высоким положением, имеющий покровителей как в губернском правлении, так и в столице, иначе такую игру вести нельзя. Это просто невозможно.
   - А скажите, Аммос Петрович, кто-нибудь из чиновников губернского правления способен на это?
   - Аркадий Николаевич, – с чуть заметной улыбкой на своих тонких бескровных губах, произнес Барзюк, – если вы имеете в виду вице-губернатора Давыдова, то это всего лишь слухи, которые, как я понял, дошли и до вас. Извините, но мы с вами юристы и должны считаться с фактами, а не на сплетнях и догадках строить свои доводы и доказательства.
   - Да, вы правы, - одобрительно кивнул головой Лунин, - мы должны считаться с фактами. Что вы намерены дальше делать?
   - Для начала я хотел бы поговорить с управляющими этих предприятий. Мне было бы легче это сделать, если бы вы под любым предлогом вызвали их сюда.
   - Что ж, это я могу сделать.
   - Есть еще одна просьба, Аркадий Николаевич: здесь в приемной сидит Давыдов, так вы, пожалуйста, ничего ему не говорите о нашем расследовании, так, на всякий случай.
   - Да, конечно.
   - Что касается дела Ракитина и его товарищей, то я выявил массу нарушений уголовно-процессуального законодательства, и, если вам будет угодно, могу добиться нового судебного разбирательства.
   - А как же те, которые сосланы в Сибирь
   - С ними будет посложнее, но если вы заручитесь поддержкой министра внутренних дел, то я думаю, что можно что-то сделать.
   Лунин встал и задумчиво прошелся по кабинету, закинув руки за спину. Он думал о своем разговоре с Салтыковым. Налив себе из графина стакан воды и залпом ее выпив, он подошел к столу и произнес:
   - По делу Ракитина и его товарищей должно состояться новое судебное разбирательство, а с остальными придется повременить. Дождемся судебного процесса, и, в зависимости от нового решения суда, будем действовать дальше.
   - Абсолютно с вами согласен, Аркадий Николаевич. Все будет сделано.
   Отпустив прокурора, губернатор принял Давыдова. Он внимательно выслушал доклад, местами останавливая его и задавая уточняющие вопросы.
   - Это очень плохо, Герман Никитич, - сказал он, просматривая отчет, - уезды не справляются с поставленными задачами. Деятельность мировых посредников, исправников, школ и больниц оставляет желать лучшего. И здесь больше превалирует субъективный, нежели объективный фактор. До людей еще не дошли истинный смысл и назначение проводимых реформ. Вот хотя бы взять крестьянский вопрос. В некоторых уездах еще окончательно не определились с душевыми наделами, доля крестьян, получивших дарственный надел, чрезвычайно высока. Ну куда там мировые посредники смотрят, так мы можем провалить всю реформу.
   - Ваша правда, Аркадий Николаевич, но нельзя игнорировать и объективные факторы. В уездах катастрофически не хватает финансовых средств для более эффективного решения местных задач, я в этом убедился сам. Земства ссылаются на то, что им не выдают обещанные субвенции, мировые посредники винят в своих неудачах представителей министерства и губернское по крестьянским делам присутствие.
   - У вас есть конкретное предложение, Герман Никитич? - спросил с утомленным лицом Лунин, стараясь как-нибудь сократить этот неприятный для него разговор.
   - Во-первых, нужно поторопить Петербург с субвенциями, без этого мы никак не двинемся вперед, а во-вторых, создать при губернском правлении временную комиссию, члены которой на постоянной основе осуществляли бы инспекционную деятельность на местах. Согласитесь, Аркадий Николаевич, что на фоне прошедших за последние несколько лет административных преобразований мои намечающиеся два раза в год инспекционные поездки малоэффективны.
   - Хорошо, Герман Никитич, я подумаю об этом. А вот по поводу этих пресловутых субвенций мы действительно должны что-то сделать. Я бы направил соответствующее письмо в Министерство финансов, но думаю, что от этого будет мало толку, - я знакомился с их ответами на запросы Стародубцева.
   Давыдов серьезно задумался. Он знал, насколько важно для Лунина получить теперь эти субвенции. Он мог за неделю решить этот вопрос через своих знакомых в Министерстве финансов. Но у него появились в этом деле собственные интересы, и потому не спешил подключать свои связи в столице. У него в руках был мощный финансовый «рычаг» для воздействия на губернатора, и он мог его использовать. А возможности этих рычагов он хорошо знал на своем личном опыте.
   - Я знаю человека, который мог бы нам помочь, - понизив голос, произнес Давыдов, - но он это сделает за ответную услугу.
   - Продолжайте.
   - Он очень влиятельный человек и крупный промышленник. В нашей губернии у него несколько лесозаготовительных компаний, которые производят древесину для экспорта за границу.
   - Что он для нас может сделать?
   - У него большие связи в столице, в том числе и в Министерстве финансов. Подключив их в наших интересах, он добился бы выдачи нам этих субвенций в самый короткий срок.
   - А что он потребует взамен?
   - Он говорил мне, что у него возникли проблемы на таможне - так, бюрократические препоны, из-за которых товар простаивает на пропускном пункте несколько дней, а заказчик получает его с опозданием.
   - Я не совсем понимаю, какую услугу мы можем ему оказать в этом деле?
   - От нас немногое требуется, - лукаво улыбаясь, поспешил ответить Давыдов, - достаточно одной вашей подписи на его вывозных документах.
   Лунин вопросительно посмотрел на вице-губернатора.
   - То есть как, Герман Никитич? Как я могу подписывать такие документы, разве это в моей компетенции? Здесь что-то нечисто. У него, наверное, нелегальный бизнес.
   - Бизнес самый легальный, Аркадий Николаевич, будьте уверены. У него два-три частных компаний, все документы на месте, лицензии тоже имеются. Единственная неполадка в том, что его заказчик не вовремя получает товар. А если на его таможенных документах будет стоять ваша подпись, как губернатора той губернии, откуда вывозится лес, то товар сей пропустят немедленно, что избавит его от лишних и долгих проверочных мероприятий таможенных служб.
   - И все-таки я не верю в это, - сказал после минутной паузы Аркадий Николаевич, - у него нелегальный бизнес, вот он и хочет заручиться нашей поддержкой.
   - Он очень честный и уважаемый человек, - продолжал Давыдов свой магический сеанс, - у меня нет оснований не верить ему. Но, воля ваша, Аркадий Николаевич, я не настаиваю. Просто, как ваш первый помощник, я посчитал необходимым ознакомить вас с таким вариантом решения данного вопроса. Перед нами много задач, проблем, реформы, наконец, а много ли мы сделаем без финансовой поддержки. Вы – главный ответственный перед Императором за проведение в губернии либеральных реформ. Если мы будем отставать, а это неизбежно, что вы ему ответите? Вот скоро вам уже готовить отчет о проделанной работе.
   - Я напишу Его Величеству письмо, поставлю его в известность и попрошу оказать содействие.
   - И он, безусловно, удовлетворит вашу просьбу. Но его указ сначала поступит в его канцелярию, там он пролежит один месяц, потом он поступит в Государственный Совет, где пролежит еще несколько месяцев. В лучшем случае, через полгода он будет в Комитете министров, где также задержится на некоторое время, и, может быть, в конце года, он, наконец, дойдет до Министерства финансов, а вот там, Аркадий Николаевич, он надолго застрянет, и не на один год, поверьте мне. Министр финансов найдет тысячу причин перед Императором в объяснение того, почему он вовремя не выполнил его указ. Я на государственной службе не первый год, да и работу Министерства финансов хорошо знаю,  -  как бы в задумчивости заключил он.
   - Герман Никитич, - сухо проговорил Лунин, - вы так печетесь за древесину этого влиятельного человека, что я подозреваю в этом деле и ваш какой-нибудь интерес.
   - Мой интерес в этом деле, - с тоном уверенного в своей правоте человека, отвечал Давыдов, - это как можно скорее получить материальную поддержку от Петербурга, без которой губернское правление не сможет должным образом выполнить поставленные перед ним задачи.
   Наступило молчание… Лунин, по обыкновению, прохаживался по кабинету. Остановившись у портрета императора Александра II, вспомнил про его выступление в Государственном Совете, в котором он участвовал. «…Я полагаюсь на вас, господа!» - так закончил тогда Самодержец свою превосходную речь.
«Надо что-то делать, - подумал Лунин, - не послан же я сюда, в самом деле, баклуши бить, с чем и без меня, видно, здесь справились бы. Давыдов, конечно, не внушает у меня доверия, но как знать, может, он действительно говорит дело. Да и с чего я взялся предвзято о нем судить? Из ста подозрений никогда не составится доказательство».
   Присев в кресло и устало вздохнув, он еле слышно произнес:
   - Хорошо, я согласен.


XIV
 
 Через полчаса Лунин вышел из кабинета и медленными шагами спустился по лестнице, разглядывая замысловатые узоры на разостланном по ступенькам красном персидском ковре. От усталости он ощущал потребность выйти на свежий воздух и хотя бы на час забыть обо всех своих заботах и делах. Выйдя из дома, он остановился у парадного входа. Шел мелкий мартовский дождь. Лунин почувствовал порыв свежего воздуха, и ему снова стало легко и приятно на душе.
«А что, если сделать небольшую прогулку по городу? У меня есть в запасе целый час» - он подозвал стоящего на карауле полицейского и приказал заложить карету, но без сопровождения и конвоя.
   Через несколько минут Лунин уже ехал по мокрому проспекту в сторону парка. Задвинув занавеску, он вглядывался в окна домов, в которых мелькали человеческие фигуры, и задавался вопросами: что же скрывается за ними? кто эти люди? как они живут? Ему вдруг почему-то захотелось войти в один из этих домов и познакомиться с его обывателями. Глядя на бледные лица прохожих, ему также хотелось знать, кто они, о чем они думают и куда спешат. Дождь усилился, и пошел ровный и частый. Кое-где на тротуаре уже образовались лужи, в которых, то появлялись, то незаметно исчезали  пузыри.
«Вот так же появляются и мгновенно исчезают люди на этой земле» - подумал Лунин, устремив свои красные от напряжения глаза на эти лопающиеся прозрачные шарики.
   Когда карета поравнялась с большим трехэтажным домом на углу в конце улицы, он вспомнил, как однажды, проезжая мимо этого дома, предводитель губернского дворянства Снегирев сказал ему, что этот дом принадлежит Настасье Андреевне Рейслих.
«А что, если зайти к ней? Кажется, у меня еще есть время. Интересно, дома ли она сейчас?».
   Настасья Андреевна только отложила книгу и хотела прилечь, как в спальню вошла горничная и доложила, что в гостиной ее ожидает некий Аркадий Николаевич Лунин.
   - Лунин? – переспросила Настасья Андреевна, - губернатор Лунин?
   - Не знаю, госпожа, велели только передать, что Аркадий Николаевич Лунин желает вас видеть.
   - Ну и дура же ты, Акулина! Это же он, губернатор наш! – прикрикнула на нее Настасья Андреевна и засуетилась, - скорее, окаянная, одеваться!
   - Боже мой, не сон ли это! - воскликнула, спустившись в гостиную, радостная хозяйка дома. - Вас ли я вижу, ваше превосходительство?
   - Добрый день, Настасья Андреевна! – кланяясь, проговорил Лунин, - вот, проезжал мимо и решил засвидетельствовать вам свое почтение.
   - И правильно сделали, ваше превосходительство. Я, знаете, так мечтала, чтобы вы хоть разок посетили мое скромное жилище.
   - Однако, скромным его не назовешь, - сказал Лунин, оглядываясь по сторонам. - У вас красивый дом, быть может, самый лучший в городе.
   - Его строили миланские мастера по заказу покойного мужа, который очень любил архитектуру эпохи Ренессанса. Но что мы стоим, садитесь, пожалуйста, Аркадий Николаевич.
   Они сели. Вошла служанка и поставила в вазу красные тюльпаны! Сквозь приоткрытое окно, выходящее на улицу, в комнату дохнул прохладный ветерок… Вся обстановка: мебель, люстра, шторы, цветы, портреты на стенах,  милое, улыбающееся лицо Настасьи Андреевны наводили на Лунина дремотное состояние. Он ощутил, что испытывает новое, еще неведомое ему сладостное чувство душевного успокоения. Не в силах превозмочь дремоту, он медленно закрыл глаза. Через мгновенье он почувствовал легкое скольжение чьей-то руки на своем плече…
   - Я вижу, Аркадий Николаевич, - прижимаясь к нему, тихо проговорила Настасья Андреевна, - что служба совсем измотала вас. Вам нужно расслабиться и отдохнуть, как следует, а то, чего доброго, и до греха можете дойти, - расшатаете свои нервы.
   Лунин открыл глаза, и, как будто о чем-то вспомнив, быстро вскочил на ноги.
   - Настасья Андреевна, прошу извинить меня! - сказал он с видом провинившегося школьника, - сам не знаю, что на меня нашло.
   - Да не волнуйтесь вы, Аркадий Николаевич, - Настасья Андреевна встала и взяла его за руку, - вы устали, оттого и дремота на вас напала. Вы бледны и выглядите неважно, пойдемте, я отведу вас в уютную комнату, и вы немного поспите.
   - Нет, благодарю вас, не стоит беспокоиться, - Лунин высвободился из объятия Настасьи Андреевны и посмотрел на стенные часы. - Мне пора, меня ждут.
   - Да куда же вы пойдете в таком виде? Я никуда вас не пущу! – Настасья Андреевна встала спиной к двери. – Вы бы себя сначала в зеркало посмотрели, - на вас лица нет! Аркадий Николаевич, – продолжала Настасья Андреевна после небольшой паузы, подходя к нему поближе, - ну почему вы так строги к себе? Анне Васильевне теперь не до вас, ей нужно думать о ребенке. Но должен же кто-то и об вас позаботиться. Не упрямьтесь! Служба ваша никуда не убежит. Нельзя так сильно отдаваться работе, она напрягает ум и утомляет душу. Вы должны думать и о себе, ведь губернатор тоже человек.
   - Я не могу остаться, – отговаривался взволнованный и с трудом себя сдерживающий Лунин, - меня ждут в присутствии по крестьянским делам.
   - Крестьян уже освободили, что вам там делать?
   - О, не говорите, Настасья Андреевна, с ними столько проблем. Лучше бы их и не освобождали вовсе.
   - Время обеденное, Аркадий Николаевич, сейчас вас никто не ждет. Отобедайте со мной, пожалуйста, а потом спокойно поедете.
   Лунин, задыхавшийся от закипевшей в жилах крови и духоты, достал из кармана красивый английский платок, вытер им вспотевший лоб, и, глубоко вздохнув, произнес:
   - Хорошо, на обед я согласен остаться.
   Приятно пообедав с госпожой Рейслих под музыку Паганини, великолепно сыгранной ее дворецким, Лунин, успокоившийся и немного повеселевший, вернулся в гостиную. Здесь он подошел к висевшему на стене портрету и начал пристально вглядываться в изображенного на нем мужчину. Это был молодой человек в штатском платье, с умным лицом и резкой чертой выставленной вперед челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Лунину показалось, что он где-то уже видел это лицо.
   - А, вот вы где, - сказала вошедшая Настасья Андреевна, подходя к Лунину. – Правда, красивый портрет?
   - Да, красивый.
   - Вы знаете, кто он?
   - Лицо мне как будто знакомо, но не могу вспомнить, где я мог его видеть.
   - Это князь Адам Чарторыйский. Когда-то он был министром иностранных дел Российской Империи.
   - Ах да, точно он!
   - Я была на его похоронах в Париже четыре года назад. Удивительный был человек.
   - Вы его знали?
   - Моя мать была родом из Польши. Имение ее отца находилось по соседству с имением Чарторыйских. Она всю жизнь была влюблена в него.
   - Мой отец тоже хорошо его знал и много рассказывал нам с матушкой о нем. Да, он фанатично был предан своей родине. Вот с кого нужно брать пример патриотизма.
   - Я надеюсь, Аркадий Николаевич, – сказала Настасья Андреевна, когда Лунину подали плащ и шляпу, - что это не последний ваш визит ко мне.
   - Я тоже на это очень надеюсь, Настасья Андреевна. До свиданья! – Лунин поклонился и вышел.


XV

   Анна Васильевна сидела в гостиной и вязала носочки своему будущему младенцу. После того, как она узнала о своей беременности, для нее началась новая жизнь. Осознание того, что под ее сердцем бьется сердечко маленького существа, иногда приводило ее в неописуемый восторг. Она начала тщательнее за собою ухаживать, боялась пыли и грязи, заставляла служанку каждый день убирать комнаты, сама мыла посуду и по два раза в день принимала ванну. «При всей любви к мужу, жизнь моя была бы пуста, если бы я осталась бездетной» - писала она своей матери в Петербург. Целыми днями Анна Васильевна сидела дома, лишь изредка выходя на прогулку. Ей почему-то быстро наскучили светские увлечения, что раньше не было свойственно ее веселому нраву. Она уже два раза отказалась ехать с мужем на бал, из-за чего Аркадию Николаевичу пришлось извиняться за нее, сославшись на ее плохое самочувствие из-за мигрени, которою Анна Васильевна иногда страдала. «Если так будет продолжаться, - сказал ей однажды муж, - то мне не на что уже будет ссылаться, чтобы оправдать тебя в глазах общества». Анна Васильевна, так боявшаяся уединения в провинции, сама начала загонять себя в одиночество. Она считала, что так и должно быть, ибо шумная светская жизнь может  помешать ее ребенку родиться здоровым и полноценным. Лунин был серьезно озадачен таким поведением жены. «Откуда она набралась таких мыслей, кто ее этому научил?» - часто задавал он себе вопрос. «Не тревожьте ее своими уговорами, Аркадий Николаевич, - говорил ему доктор, - в таком состоянии у женщин не редко наблюдаются разные комплексы и отклоняющееся поведение, вот как освободится от ношы, все встанет на свои места».
   Войдя в гостиную, Лунин наклонился к жене и нежно поцеловал ее в щеку.
   - Как ты, Аннушка? – спросил он после минутного молчания.
   - Замечательно, - отвечала Анна Васильевна, и, указав головой на спицы, добавила: – Вот, вяжу носочки нашему малышу.
   - Анна, дорогая, с тех пор, как ты сообщила мне о своей беременности, ты начала отдаляться от меня. Почему?
  Анна Васильевна ласковым взглядом посмотрела на мужа и сказала:
   - Не говори так Аркаша, ведь мы же вместе.
   - Да, мы вместе, но мне иногда кажется, что так далеки друг от друга. Ты изменилась, Анна. Ты разговариваешь со мной, как мать с сыном. Тобой овладело равнодушие ко всему, никого не замечаешь, кроме себя. Разве такою ты была прежде?
   - Поверь, Аркаша, - Анна Васильевна отложила спицы и повернулась к мужу, - мои чувства к тебе ничуть не изменились. Я пять лет мечтала стать матерью, и вот теперь мечта начала сбываться. Я просто предалась этому новому радостному чувству. Вот и все!
   - Я это понимаю, Анна, я тоже не меньше счастлив, чем ты, но ведь нельзя так сильно забываться этим чувством и завеситься от настоящей жизни.
   - Ну, извини, Аркаша. Я была так счастлива, что не знала, с кем разделить эту радость. Ты занят службой, а я всегда остаюсь наедине с собой. О чем мне тогда думать, как не о ребенке. Я даже начала разговаривать с ним.
   Лунин крепко обнял ее.
   - Прости, прости меня Аннушка. Это я виноват, это я забылся службой и стал меньше уделять тебе внимания. Ты, еще едучи сюда, говорила мне, что боишься одиночества, а я забыл про это и ничего не сделал, чтобы оградить тебя от него.
   - Не вини себя, милый, ты - государственный человек и не можешь постоянно быть рядом со мной.
   - Ты должна почаще выходить на свежий воздух. Помнишь, что говорил тебе доктор? Это необходимо для нашего ребенка.
   - Хорошо, я сделаю все, что ты хочешь, - глубоко вздохнув, проговорила Анна Васильевна.
   Через час пришел доктор. После обычной проверки общего самочувствия своей пациентки, он вошел в кабинет Лунина.
   - Сегодня Анна Васильевна выглядит гораздо лучше, чем в предыдущие дни, - начал доктор, присаживаясь в кресло, - и это дает мне основание считать, что она начала идти на поправку.
   - Герхард Людвигович, ей очень одиноко, даже слишком, чем я предполагал. В Петербурге она была жизнерадостная и веселая, с удовольствием ездила на бал, в театр, в гости к подругам. А здесь она стала совершенно другим человеком, ее как будто подменили.
   - Все это последствия ее теперешнего положения. Я бы посоветовал вам найти для нее какое-нибудь занятие, чтобы отвлечь от некоторых волнующих ее мыслей.
   - Я думал об этом, доктор, но не смог найти никакого подходящего для нее занятия.
   - Самым лучшим занятием для нее в данное время была бы поездка на воды.
   - Вы так думаете, доктор?
   - Да, Аркадий Николаевич, минеральная вода и свежий воздух помогут ей быстро восстановить силы и душевное равновесие.
   - Даже и не знаю, - задумчиво произнес Лунин. - Если она и согласится, ей придется ехать туда одной, без меня.
   - Важно, чтобы она поехала туда, - настойчиво сказал доктор.
   - А куда вы рекомендуете ехать?
   - Ну, учитывая ваше положение и состояние здоровья вашей супруги, я бы предложил поехать в Крым или же на Кавказ.
   - Кавказ… Крым… - повторил Лунин.
   - Должен сказать, что в этот сезон многие ездят на Кавказ - в Пятигорск, Кисловодск, Железные Воды.
   - Хорошо, доктор, я подумаю об этом, хотя не уверен, что смогу, даже при согласии Анны Васильевны, отпустить ее на воды одну.
   После ухода доктора, Лунин еще час просидел в кабинете, размышляя о том, как ему правильно поступить с женой. С одной стороны он понимал, что ей нужен отдых, и предложение доктора отправить ее на кавказские воды было очень разумным, но с другой стороны, она ни за что не согласится ехать в такую даль без него, да и ему было бы тяжело с ней расстаться. «Но что тогда делать?» - задавал он себе один и тот же вопрос и никак не мог найти на него ответа. Утром, заметно повеселевший, он вошел в столовую, поцеловал супругу и сел за стол.
   - Аннушка, я придумал одну интересную вещь, – сказал он, весь сияя от радости.
   - Что такое? – спросила Анна Васильевна, пожимая плечами.
   - Я вот подумал, что, если открыть в нашей губернии пансионат благородных девиц? Таких здесь еще не было.
   - Думаю, что это неплохая идея.
   - Теперь для этого есть все необходимые условия, так как государство поощряет создание подобных заведений для женского образования.
   - Что ж, тогда можно смело действовать, - Анна Васильевна прикоснулась салфеткой к губам и взяла чашку с ароматным цейлонским чаем. – Я уверена, что твоя инициатива будет поддержана.
   - А ты бы согласилась принять участие в этом деле?
   - Участие? Но что я могу сделать?
   - Ну, скажем, возглавить этот пансионат, стать его директрисой.
   - И ты думаешь, что у меня получится? - спросила Анна Васильевна.
   - А почему бы и нет? – Лунин слегка улыбнулся, но тут же скрыл улыбку, и уже с серьезным выражением лица продолжил: - Ты образованная дама, воспитывалась в институте благородных девиц, так что лучше твоей и кандидатуры не сыщешь.
   Анна Васильевна задумалась… На несколько минут наступило молчание, прерываемое стуками вилки и ножа в руках Лунина, доедавшего последний кусок бифштекса.
   - Хорошо, – сказала она, наконец, мило улыбнувшись, - я согласна.


XVI
   
   Сергей Филиппович Рюмин происходил из дворянской семьи, сильно обедневшей после крестьянской реформы. Если бы не освобождение крестьян, весьма возможно, что он остался бы в родовом поместье и сделался бы хорошим помещиком. Вернувшись из Саратова четыре года назад, где получил блестящее образование по аграрной части, он устроился на службу в губернское по крестьянским делам присутствие. А через два года, как подающего большие надежды молодого специалиста, его перевели в канцелярию губернатора, где он стал чиновником по особым поручениям. Когда Семен Григорьевич Стародубцев заподозрил связь своего секретаря с Давыдовым, то уволив его, он назначил на эту должность Рюмина. Так, за несколько лет, Сергей Филиппович сделал хорошую карьеру на чиновничьем поприще. Был он довольно хорош собою: высокий тонкий брюнет с красивым лицом и с чуть смугловатой кожей. Он обладал прекрасным теноровым голосом, которым он смог бы сделать неплохую карьеру оперного певца в каком-нибудь столичном театре. Он блестяще играл на скрипке и рояле, увлекался сочинениями Вольтера и Руссо, говорил на трех европейских языках. Немало девушек вздыхало о нем, но его сердце принадлежало одной и единственной - Катерине Германовне Давыдовой. Жил он в казенной квартире на одной из центральных улиц города. 
   Рюмин стоял перед зеркалом и душился, когда кто-то постучался в дверь. Открыв, он увидел стоящего на пороге высокого голубоглазого блондина. Это был Евгений Романович Малиновский - его давний друг.
   Друзья поздоровались и присели.
   - Ты не писал, что собираешься приехать, - сказал Рюмин.
   - Да я и сам не ожидал, что вернусь сюда до лета, - оправдывался Малиновский, поправляя челку, повисшую до ресниц, - но дядя мой, Максим Поликарпыч, отправил мне письмо, в котором просил как можно скорее приехать, ибо он уже на смертном одре и желает со мной проститься. Приезжаю вчера в город, скачу к нему и, чтобы ты думал? Сидит мой старик и с графиней Безземельной в карты играет. «Ты не обижайся на меня, Женя, - говорит, - я тут графине проигрался и должен был слово свое сдержать, чтоб с первоапрельем тебя самолично поздравить». Я чуть не прибил его за эту шутку, ей-богу. Такой скверный старикашка! Черт его побери!
   Рюмин расхохотался. Едва сдерживая смех и вытирая платком выступившие на глазах слезы, он проговорил:
   - Из Петербурга на дядюшкину шутку приехал! Ха-ха-ха!
   - Ну, да черт с ним! Как ты? На службу собирался? Что, новый губернатор жалует тебя?
   Сказав несколько слов о себе и о новом губернаторе, Рюмин спросил:
   - Видел там Катю?
   - Да, бывал у них, видел.
   - Как она?
   - Как всегда – красива и грустна!
   - Поклонников не замечал возле нее?
   - Поклонников у нее там пруд пруди.
   Рюмин опустил голову и задумался…
   - Не вешай нос, Сережа. Далась тебе эта Катя. Не пара она тебе, вот мое слово. Посмотри вокруг, сколько женщин по тебе сохнут, а ты … С офицерами видел, с секретарем английского посольства видел… Довольно тебе или продолжить?
   - Довольно! – Рюмин надел свое черное английское пальто и перчатки. – Извини, я спешу на службу. Ты долго здесь пробудешь?
   - Дней пять-шесть, а потом в дорогу.
   - Ну, тогда мы еще увидимся.
   Молодые люди вышли, попрощались и каждый пошел своей дорогой.
   По поручению губернатора Рюмин отправился в суд, где должен был состояться новый судебный процесс над осужденными год назад студентами по факту покушения на жизнь экс-губернатора Стародубцева. При подъезде к зданию суда Рюмин увидел толпившихся у ворот несколько десятков человек и полицейских, расчищавших дорогу для въезда экипажа с конвоем.
   - Везут, везут! – кричали люди в толпе.
   Ворота закрыли. Трех молодых людей повели в здание через задний ход. Через полчаса начался суд…
   Рюмин вышел из зала заседания и остановился у окна. По длинному коридору шли прокурор и два полицейских. Поравнявшись с ним, Барзюк сказал:
   -Передайте его превосходительству, что все они будут освобождены в течение сегодняшнего дня.
   - А этого Кириллова, на которого они ссылались, вы арестуете?
   - У меня пока нет доказательств его вины, но я сейчас еду с обыском к нему на квартиру.
   - Не лучше ли с этим пока повременить?
   - Почему?
   - Если он действительно причастен к этому тайному обществу, как они утверждают, то вломившись в его логово, вы распугаете и остальных. Они, подобно крысам, бегущим с тонущего корабля, разбегутся по разным углам, – Рюмин взял его за плечо, тщетно стараясь скрыть свое волнение, которое он никак не мог преодолеть. – Будет правильнее, если вы организуете за ним слежку, так и доказательства, может быть, добудете, и на след его соратников выйдите.
   Барзюк задумался… Переглянувшись со стоящими рядом полицейскими, он почесал свой маленький и немного приплюснутый нос.
   - Я остановлю этих мерзавцев, - сказал он, уходя, - но не сейчас!
   Всю дорогу до губернаторского дома мысли Рюмина занимал Кириллов. Он поставил перед собой цель во что бы то ни стало спасти его от неминуемой каторги, даже если придется рисковать своим положением. Год назад отец перед смертью заставил его поклясться, что он не оставит своего сводного брата и всегда будет заботиться о нем. Рюмин сделал все возможное, чтобы свернуть  Ивана с того пути, по которому он шел. «Нигилистом живу, нигилистом умру» - сказал он ему при последнем их свидании.
«Что теперь делать? – думал Рюмин, - как его спасти? Сегодня его могли поймать, если бы мне не удалось убедить прокурора организовать за ним слежку. Теперь будут следить за каждым его шагом и рано или поздно посадят, я ведь знаю, как Барзюк умеет проводить сыск. Хорош брат! Сам навел на него охотников. Но это была единственная возможность остановить обыск и выиграть время. Надо что-то делать, каждая минута теперь дорога».
   Все еще продолжая размышления о брате, Рюмин поднялся на второй этаж. В приемной он застал Птицына. На вопрос Рюмина о том, где сейчас губернатор, Иван Федорович только развел руками.
   - Я надеялся, что вы мне объясните, где его превосходительство.
   - Я с утра был в суде. Он не говорил мне, что собирается сегодня куда-то поехать. Вы заходили к нему?
   - А как же, посылал два раза, только Анну Васильевну зря потревожили.
   - Неужели во всем доме никто не знает, куда поехал его превосходительство.
   - Никто не знает, говорю же вам! Даже дежурный полицейский у входа говорит, что его превосходительство сегодня не выходил из дома.
   - Странно, очень странно, - проговорил Рюмин и сел за рабочий стол.
   Птицын, прождав еще четверть часа, ушел к себе. Часы пробили половину четвертого. У Рюмина перо валилось из рук, он никак не мог сосредоточиться.
«Скорее бы шесть часов, – думал он, глядя на часы, – и тогда, непременно разыскать брата».
   На прием к губернатору приходили предводитель Снегирев, полицмейстер Дюссек, генерал Саврасов и прокурор Барзюк. Рюмин оказался в неловком для себя положении, так как у губернатора была с ними запланирована встреча. Он вынужден был сказать им, что его превосходительство выехал по очень важному и неотложному делу, и, чтобы они пришли завтра в назначенное время.
   - Что же, черт побери, происходит! - воскликнул Рюмин, захлопнув за прокурором дверь приемной.
   Почувствовав духоту, он открыл окно. Шел теплый апрельский дождик. В свежем воздухе ощущался запах земли. Где-то далеко грянул гром… Рюмин предался воспоминаниям… Два года назад они с Катериной ездили за город на пикник. К ним там присоединились Малиновский и две его кузины. Как весело они провели время! Было начало апреля. Пошел такой же дождик. Там, в лесу, возле осины, они стояли с Катериной под зонтом и он впервые ее поцеловал… Потом блеснула молния, и начали спешно собираться…
   Воспоминания Рюмина прервал звон часов, пробивших половину пятого. Он открыл глаза.
   - Давыдов здесь? – спросил он у чиновника, зажигавшего свечи.
   - Был у себя минуту назад, – отвечал, выпрямившись, чиновник.
   Когда Рюмин вошел в кабинет Давыдова, тот еще сидел и что-то писал. На его столе было разложено много всяких бумаг, папок и книг. Среди них, на правом краю стола, он заметил маленькую рамку с фотографией Катерины.
   - Что вы хотели, Сергей Филиппович? - не поднимая головы, спросил Давыдов.
   - Я, собственно... вижу, вы заняты? – рассеянно пробормотал Рюмин, понижая голос при последних словах.
   - Да, я работаю над проектом положения о временной комиссии.
   - Все-таки добились своего? – с укором сказал Рюмин.
   - Вы мне это пришли сказать? – строго спросил Давыдов, исподлобья глядя на него своими блестящими при свете канделябра глазами.
   - Нет, я пришел доложить вам, как вице-губернатору, что его превосходительство с одиннадцати часов отсутствует на рабочем месте, и никто в доме не знает, где он.
   Давыдов ничуть не удивился этому известию и продолжал водить большим гусиным пером по бумаге. Наконец, он положил его, откинулся, и пристально посмотрел на секретаря.
   - И что вы мне предлагаете, возглавить губернию?
   - Я вам ничего не предлагаю, Герман Никитич, а просто ставлю вас в известность.
   - Где губернатор не знаю. Он человек молодой, мог где-нибудь засидеться, напиться, загулять, наконец, - вполне серьезно проговорил Давыдов.
   Рюмин повернулся, чтобы выйти, но Давыдов его остановил.
   - Кстати, заходил Илья Ильич, задавал кое-какие интригующие вопросы, - Давыдов ехидно усмехнулся.
   - Какие вопросы?
   - Да так, к примеру, кем приходится нашему дорогому Сергею Филипповичу некий студент по фамилии Кириллов.
   Рюмин вздрогнул, словно над ним разразился гром… Он внезапно ощутил слабость и головокружение. Под пристальным, холодным взглядом Давыдова он медленно подошел и присел на стул. Сжав руку в кулак, он вздохнул так глубоко, что у него заболела грудь. Давыдов стоял словно торжествующий охотник над поверженной зверью.
   - Не падайте так сильно духом, Сергей Филиппович, - Давыдов обнажил легкой улыбкой свои красивые ровные зубы, - ведь, все равно, слезами горю не помочь.
   - Что вы от меня хотите? – с нескрываемым презрением спросил Рюмин.
   - Что я хочу? Ровным счетом ничего такого, что было бы не в ваших интересах.
   - Я в ваших темных делах участвовать не стану, - твердо сказал Рюмин, - с меня довольно и того, что я уже от вас перетерпел.
   - Не будь вы дурак, Сергей Филиппович, вы бы давно были со мной. Жалкий секретаришка! Хотите своей честностью и благородством сделать карьеру? Ошибаетесь! Не те теперь времена. Наступила эпоха капитализма, время ума, собственности и финансов. Ваше дворянское достоинство теперь пустой звук, оно вас не прокормит. Теперь все решают деньги, и чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас. Быть умным в наше время означает жить в духе времени, согласно его принципам и правилам. А вы, хотя и считаете себя умным человеком, но ничего в этом еще не поняли.
   Все это Давыдов проговорил стоя у окна и глядя куда-то вдаль. Он говорил спокойно и самоуверенно, как давно заученную наизусть торжественную речь. Он знал цену каждому своему слову и никогда на ветер слова не бросал. Да и к чему? В этом для него не было никакой необходимости. Все, что он говорил, будь то правда или ложь, он говорил с одинаковой деловитой серьезностью. Давно уверовав, что деньги решают все, он выстроил на этой «аксиоме» целую философию, в которую свято верил, и которая заменила ему даже религию. «Мой Бог – монета, моя библия – финансы» – любил он повторять свое кредо. Ему удалось реализовать свою теорию и жить в соответствии со своей жизненной философией, - он стал самым богатым и властным человеком во всей К-й губернии. Но появилась одна неприятность - новый губернатор, который мог изменить ход его беззаботной жизни, у которой до него был только один враг - экономический кризис. Поэтому и нужен был ему Рюмин как особо доверенное лицо губернатора, чтобы с его помощью узнавать обо всем, что затеет предпринять Лунин против него, а со временем, получше узнав соперника со всеми его слабостями и недостатками, он, как следует, выстроит паруса для точного и сокрушительного удара.
   - Я эту вашу теорию, Герман Никитич, хорошо знаю, - произнес Рюмин после минутной паузы, - если довести ее до конца, то получится, что и людей можно резать.
   - Как, например, делал твой отец?
   Рюмин заметно побледнел от изумления.
   - Причем тут мой отец?
   - А при том, что мне все доподлинно известно, - и про управляющего, и про старосту, и про девку, и про колодец.
   Давыдов взял в руки третий том Свода законов Российской Империи и поставил его в шкаф.
   - В отличие от вашего покойного батюшки, я не лишаю людей жизни и на мне нет их крови. Я занимаюсь полезным и нужным делом: создаю для людей рабочие места, оплачиваю их труд, двигаю товарооборот, вношу свою посильную лепту в экономическое развитие страны. И где вы здесь видите душегуба? Вы, вероятно, хотели что-то сказать про мою честность? Но, друг мой, в жизни не всегда получается быть честным. Иногда приходится чего-то добиваться иными путями, кто как может. Но это не значит, что я кого-то убиваю, обкрадываю, объедаю. А государственное добро - оно ничейное, и обманывать государство - это не грех, ибо оно не существо, не божья тварь, а абстрактное понятие, придуманное людьми. Это добро доступно для всех, кто может нагнуться и взять его. А те, у кого это не получается, не хватает сноровки, только и умеют критиковать других, более смелых, решительных и удачливых. По-моему, это несправедливо.
   - Я знаю, что это вы довели Семена Григорьевича до самоубийства, - словно про себя произнес Рюмин.
   Давыдов неожиданно захохотал... Вдруг, прекратив смеяться, он почти со злобой в лице проговорил:
   - Вы же умный человек и прекрасно понимаете, что у него не было достаточно серьезных причин, чтобы он мог из-за них оставить сей бренный мир. Но он сделал это! Сделал из-за своей глупости, тупоумия, старческого маразма, - Давыдов сел и глубоко задумавшись, прибавил: - И потому ни я, никто другой в смерти Семена Григорьевича не повинны.
   В эту минуту, постучавшись, в кабинет вошла Анна Васильевна в сопровождении служанки.
   - Я прошу прощения, господа, - сказала она как будто в смущении, опустив глаза, - я дважды посылала сюда девушку, но никто не знает, куда поехал Аркадий Николаевич. Уже шестой час, и я начала волноваться...
   Давыдов подошел к губернаторше и ласковым голосом произнес:
   - Не беспокойтесь, Анна Васильевна, его превосходительство поехал  за город на смотр войск, мы ожидаем его с минуты на минуту.
   - Но почему в канцелярии никто об этом не знает?
   - Сергей Филиппович сегодня с утра был в суде, так что Аркадий Николаевич, уходя, предупредил о своей поездке только одного меня.
   - Почему вы солгали ей? - спросил Рюмин, когда успокоенная Давыдовым Анна Васильевна вышла из кабинета.
   - Надо же было ей что-то сказать. Не видели, как она волновалась? В ее положении это очень вредно.
   Давыдов надел свое серое пальто из кашемира, и, взяв в руки цилиндр и трость, сказал:
   - Мне пора. Когда воротится губернатор, скажите ему, что мы уже придумали причину его отсутствия.
   - Как! Вы не дождетесь губернатора? - спросил Рюмин, вставая.
   - Нет. Зачем? У меня дела: надо съездить к графине Безземельной на бал, потом к князю Аравину, - он вчера вернулся из Персии.
   - Герман Никитич, ну а если с губернатором что-то случилось?
   - А что с ним могло случиться? Его что, собирались убить или похитить? Кстати! - Давыдов сделал вид, как будто вспомнил что-то важное, - получил письмо от Катерины Германовны. Между прочим, справлялась и об вас.
   Рюмин засмеялся.
   - Вас спрашивала обо мне? - проговорил он, едва сдерживая смех.
   - Вы хорошо помните ее почерк? - спросил Давыдов, уже стоя в дверях.
   - Конечно.
   - Оно лежит на столе. Прочтите, если хотите. До свиданья!
   Давыдов вышел.


XVII

   Когда Аркадий Николаевич тихо, осторожно, словно вор, вошел в дом, большие настенные часы пробили семь часов. Он чувствовал усталость и еле держался на ногах. Поэтому, поднявшись на второй этаж, он сразу повернул направо - в отведенную для него половину этажа, состоящую из шести просторных и меблированных на европейский манер комнат, из которых четыре - гостиная, зал, кабинет и спальня занимали Лунины, а в остальных обитала прислуга. В зале его встретил Лаврентий, его давний слуга, лет пятнадцать назад приставленный к нему отцом Николаем Николаевичем в качестве дядьки. Заботливо сняв с барина плащ, вонявший вином, сигаретами и женскими духами, он тихо произнес:
   - Аркадий Николаевич, не следует в таком виде показываться барышне. Не угодно ли будет принять сначала ванну и привести себя в надлежащий вид?
   - Кто-нибудь приходил? - спросил Лунин, снимая перчатки.
   - А как же! Были-с. Посылали узнать, где вы да как. Анна Васильевна сами ходили в канцелярию и об вас справлялись.
   В эту минуту в зал вошел Рюмин. Так и не дождавшись возвращения Лунина, в шесть часов он ушел, с намерением разыскать брата и во что бы то ни стало привезти его тайно на нейтральную квартиру и серьезно обсудить с ним выявленные сегодня в суде факты о его причастности к тайному обществу. Он сильно рисковал, если учесть, что за Иваном уже могли следить. Но оставить его без помощи на растерзание агентам Прянишникова или Дюссека было еще опаснее. Если бы его поймали, ему уже нельзя было бы помочь. Был еще один страх, который сжимал сердце Рюмина до боли, - он боялся, что Давыдов мог прежде, чем Иван попадет в руки властей, убрать его в целях личной безопасности. Рюмин знал, что покушение на Стародубцева было совершено его братом по указанию людей Давыдова. Он вынужден был смолчать, когда на его глазах по сфабрикованному обвинению безвинно арестовали и бросили в тюрьму пятеро молодых людей. Только два человека могли его спасти - Лунин и Давыдов. Но обратиться за помощью к первому он не мог, так как тот потребует объяснений, а давать их ему для него не то, что невозможно, но и опасно. А Давыдову взамен нужна будет его преданность в борьбе с Луниным. Не придумав еще, что будет делать дальше, он быстро поехал к Малиновскому и послал его разыскать брата. Через полчаса Евгений вернулся с Иваном.
   - Слежки мы не заметили, - сказал он, входя, - но я все равно подстраховался. Сначала привез его на бал к графине Безземельной, погостили у нее минут пять, а потом тайком вышли через черный ход в сад, перелезли через забор, наняли извозчика и, наконец, прискакали сюда.
   Но Рюмин, так и не успев поговорить с братом, вернулся на службу, так как отсутствие губернатора больше семи часов сильно его озадачило, и необходимо было узнать, все ли с ним в порядке.
   - Аркадий Николаевич, - произнес он, с изумлением глядя на него, - вас долго не было, что-нибудь случилось?
   - Я ездил в Доброселово смотреть больницу, - неуверенно и устало отвечал Лунин. - Что у вас?
   Рюмин вкратце рассказал губернатору о принятом в суде решении.
   - Довольно! Об остальном поговорим завтра, - Лунин направился в свой кабинет.
   - Сообщите ему, что Герман Никитич вынужден был солгать Анне Васильевне, сказав, что он поехал за город смотреть войско.
   - Всенепременно, сударь, - вежливо, с поклоном проговорил стареющий, но все еще бодрый Лаврентий.
   Придя на квартиру Малиновского, Рюмин сразу отвел Ивана, сидевшего в гостиной с Евгением за бутылкой шампанского, в отдельную комнату и начал убеждать его оставить свои нигилистические наклонности и революционный анархический бред.
   - Иначе я ничем не смогу тебе помочь, - заключил он, как бы с сожалением смотря на брата.
   - Есть вещи, Сергей, ради которых стоит бороться, - тихо, с уверенным тоном в голосе произнес Иван.
   - Бороться? По-твоему, это называется борьбой? - Рюмин даже всплеснул руками. - Это не борьба, Ваня, а игра, очень опасная игра, в которой ты - пешка. Да, тебя использовали, и ты должен понять это, наконец. Сегодня в суде тебя сдали твои же товарищи, теперь за каждым твоим шагом будут следить, если уже не следят.
   - Так просто я им не сдамся, - Иван встал и схватился за котелок. - Эти жандармы-толстопузы еще попляшут под нашу дудку!
   - Иван, отступись, прошу тебя! - Рюмин обеими руками схватил его за плечи и не отпускал, - еще можно все исправить. Я помогу тебе, обещаю. Ты уедешь, проживешь год-другой за границей и вернешься, кончишь университет и поступишь на службу.
   Иван пристально, в упор поглядел на брата и громко захохотал. Рюмин, в удивлении, даже отпрянул от него на полшага.
«Нет, он - фанат, такие не отступают» - подумал он.
   - Нет, Сережа, я посвятил свою жизнь борьбе против несправедливости, против оскотинивания русского народа, и должен пройти свой путь до конца. Да, может быть, мы теперь не победим, но мы хотим, чтобы все «они» знали, - твой губернатор, вице-губернатор, министры, предводители, что мы есть, что нам не все равно, что кто-то из нас в любую минуту может оказаться рядом с кем-нибудь из них и тот комочками рассеется в воздухе.
   - Иван, ты борешься с тем, чему не суждено сбыться, - чуть ли не с мольбой произнес Рюмин. Ведь ты еще молод, у тебя вся жизнь впереди. Неужели в этой жизни тебя ничего не привлекает, кроме как эта бессмысленная, слепая, идиотская революция, которая, даже если и будет когда-нибудь, уничтожит Россию.
   -  Кто знает, может, это и к лучшему, - Иван положил руку на плечо брата и улыбнулся. - Насладись всеми прелестями жизни за нас обоих, брат, и помни, что я всегда любил тебя.
   Через минуту, уходя, он обернулся у порога и добавил:
   - Прошли детские мечты, Сережа, а что осталось, то до боли дорого мне.


XVIII
   
   Гостиная Луниных начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать города. Был Герман Никитич с супругой. Присутствовал князь Аравин со всем своим почтенным семейством. В сопровождении группы офицеров появилась Настасья Андреевна. На ней было голубое бальное платье из шелковистого мягкого бархата. Она одевала всегда голубую одежду, так как это был ее любимый цвет. Она казалась спокойной, но когда губернатор кидал на нее загадочный для всех взгляд, румянец и крепко сжатые губы выдавали ее волнение. Общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был князь Аравин. Он рассказывал о недавно убитом президенте Соединенных Штатов Америки Аврааме Линкольне, с которым был лично знаком; в другом, молодом, - Настасья Андреевна и Евгений Малиновский, который, жестикулируя и играя мимикой, рассказывал анекдоты о старых девах. В третьем - Анна Васильевна и Мария Карловна. Оркестр разместился в отведенное для него место в зале и приготовился к исполнению вальса. Максим Поликарпыч Малиновский встал в центе гостиной и сделал знак, что будет говорить. Все оглянулись на него.
   - Дамы и господа! - начал он, доставая из кармана бумагу, - дозвольте зачитать вам мое письмо к генералу Михаилу Григорьевичу Черняеву в город Верный по поводу последнего штурма крепости Чимкент. Я изложил в нем свое видение вопроса завоевания Россией Средней Азии.
   - Я думаю, сейчас не время обсуждать острые политические вопросы, - сказал князь Аравин. - Ваше письмо не может подождать до более подходящего момента?
   - Тем не менее, господа, я бы хотел, чтобы вы меня выслушали. Ваше превосходительство, - обратился он к губернатору, - я знаю генерала Черняева еще по Крымской войне и должен сказать, что он в высшей степени благородный человек, но...
   - Максим Поликарпыч, вы задерживаете музыку, - сказала графиня Безземельная, вглядываясь вопросительно на оратора, - молодежь с нетерпением ожидает вальса, а нам уже давно пора садиться за вист.
   - Дело в том, что я терпеть не могу, когда меня...
   - Боже мой, нельзя ли как-нибудь сократить это длинное вступление, - вставила какая-то дама с маленькой болонкой в руках.
   - Это уже не смешно, мы же у губернатора, в конце концов! - возмутилась пожилая дама, и, качая головой, замахала веером.
   - Да его же не остановить, если дать ему выступить.
   - Что за бестактность!
   - А что такое этот Чимикент? - спросил чей-то голос.
   - Да дайте же ему, наконец, высказаться! - произнесла Настасья Андреевна. - Если он не прочтет, так я сама возьму его и зачитаю.
   Слова госпожи Рейслих подействовали. Публика замерла, и наступило молчание.
   - Благодарю, матушка, - проговорил старик, и, надев очки, в торжественной позе, подняв руку вверх, начал читать свое утомительное, полное всякого вздора и бессмыслицы письмо.
   Он говорил, что генерал Черняев был славным малым, что потом его испортили женщины, что Россия должна уйти из Средней Азии и объявить войну Османской Империи, дабы освободить от ее ига славянские народности, что он в дипломатии не первый год, что он дважды давал пощечину шведскому посланнику при дворе датского короля, и так далее, и так далее... Из-за самоуверенности, с которою он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он читает. По своему обыкновению, он носил одежду, которая была в моде в начале века во времена царствования Александра I. На нем был темно-зеленый фрак, панталоны коричневого цвета, чулки и башмаки. Многие еле сдерживали смех. Даже Лунин не утерпел и коротко засмеялся вслед за князем Аравиным, который время от времени над ним подшучивал. Когда Максим Поликарпыч свернул письмо и положил его обратно в карман, все облегченно вздохнули. Но он и не думал садиться. Снова сделав знак рукой, он начал утверждать, что рассказ о поездке герцога Энгиенского в Париж для свидания с мадемуазель Жорж вовсе не анекдот, о чем она сама ему призналась в Марселе. Тут с разных сторон раздался хохот. Дамы возмущенно переглянулись. Евгений Романович, чувствуя на себе всеобщий взгляд, подошел к выступавшему и прошептал:
   - Дядюшка, полно вам шутовством забавляться. Садитесь, прошу вас.
   - Не сметь! - закричал Максим Поликарпыч. - Я говорю правду!
   - Это ложь, дядюшка, и вы это прекрасно знаете. Всем давно уже известно, что этот рассказ является историческим анекдотом.
   - Анекдот?! Как анекдот! Я... собственными глазами, в доме мадам Жанлис под Марселем, с князем Адамом Адамовичем Чарторыйским... - проговорил Максим Поликарпыч таким тоном, что видно было - он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.
   В эту минуту Лунин встал и пригласил всех в зал. Скучавший дирижер подбежал к оркестру и, подняв жезл, начал плавные движения руками. Музыка загремела, все разрастаясь. Зашумели женские платья. Кавалеры взяли дам под руки. В сдержанном и грациозном вальсе закружились пары по залу. Лунин с супругой были в самом центре танцевального круга. Они превосходно танцевали вальс, что было всеми замечено.
   - Какая прекрасная пара, - сказала графиня Безземельная, усевшись подле Максима Поликарпыча и торопливо пристроив к глазам свой лорнет.
   - Как и мы когда-то в Вене, - тонко улыбнувшись, произнес старый светский лев.
   - О, вы про тот вечер у австрийского императора! Как же, помню. Я тогда была такая молоденькая и до невозможности застенчивая. А помните Александра Павловича? - спросила она после минутного молчания. - Как он был великолепен!
   - Мы все тогда были великолепны, - ностальгически вздохнув, промолвил дипломат.
   Евгений Малиновский и Настасья Андреевна вышли из танцевального круга и присели на софу. Им подали шампанское. Взглянув на Давыдова, оживленно беседовавшего с князем Аравиным и Прянишниковым, Малиновский сказал:
   - Я никогда не видел Германа Никитича танцующим.
   - Он никогда не танцует, - сказала Настасья Андреевна, нежно улыбаясь ему.
   - А как вы находите губернаторшу? Правда, красавица?
    Госпожа Рейслих посмотрела в ее сторону. Анна Васильевна беседовала с Марией Карловной.
   - Я не нахожу в ее внешности ничего примечательного. Говорят, в институте благородных девиц, где она воспитывалась, ее не считали даже средненькой.
   - О, это уже зависть, Настасья Андреевна, - смеясь, проговорил Малиновский.
   - А что это с вашим другом? - спросила она, указывая веером на стоящего поодаль Рюмина, - на него смотреть жалко.
   - Les femmes, mon cher, les femmes! - произнес Малиновский, пожимая плечами.
   - Неужели он все еще надеется на брак с Катериной, - сказала она, наклоняя с улыбкой голову.
   - Во всяком случае, у него есть надежда. Кто вправе осудить его за это.
   - Катерина далеко, а его сейчас явно надо спасать, - Настасья Андреевна встала, подошла к Рюмину и чуть ли не насильно потянула его за собой в танцевальный круг.
   Мария Карловна рассказывала Анне Васильевне о прежних губернаторшах.
   - Гертруда Ивановна Шольц страдала эпилепсией, поэтому муж не брал ее на светские мероприятия. Она была ужасно молчалива. Бывало, я сижу у нее в гостях, а она за целый час еле вымолвит несколько слов. Она плохо переносила здешний климат, хотя в Петербурге, по ее словам, она чувствовала себя как рыба в воде. Еще ее часто беспокоили мигрень и бессонница. Мне иногда так ее было жалко. Она умерла от удара головой об пол в припадке эпилепсии, за три месяца до освобождения мужа от должности.
   - Какая печальная история, - задумчиво произнесла Анна Васильевна.
   - А Дарья Михайловна Стародубцева была ужасной ревнивицей. К кому она только не ревновала мужа! Она была старше его на четыре года и уже почти старушка, но видели бы вы, как она за ним следила. Он не мог, без ее укора, посмотреть ни на одну женщину. Хотя, по правде сказать, она имела на то свои причины. Семен Григорьевич по своей натуре был неисправимым бабником. Поговаривали, что он был неравнодушен и к этой вертихвостке, - она указала на танцующую вальс Настасью Андреевну, - и будто бы она тоже отвечала ему взаимностью.
   - Мне все-таки кажется, что за этим ее шармом скрывается кроткая и честная душа.
   - Может быть, но репутация у нее здесь самая предосудительная.
   После вальса гости перешли в гостиную, где для ужина был накрыт ломившийся от всяких яств длинный стол.
   - Давайте сначала выпьем за губернатора и его очаровательную супругу, - предложил Илья Ильич. - Ваше здоровье, Аркадий Николаевич, Анна Васильевна, мир и благополучие вашему дому!
   Все выпили и принялись за ужин. Князь Аравин рассказывал о Персии, откуда недавно вернулся. Максим Поликарпыч, забыв свой конфуз по поводу любовного похода герцога Энгиенского в Париж, снова пустился рассказывать о событиях, в которых сам не принимал даже косвенного участия, но выдавал их, словно сам играл в них чуть ли не главную роль. Когда он рассказал о своей встрече с Наполеоном в московском Кремле, где он, молодой гусар, был его высочайшим повелением принят для переговоров о мире, все снова закатились смехом. Лунин рассказывал о перспективах развития судебной реформы, затронув также некоторые вопросы культурной жизни столицы. Герман Никитич сообщил интересную историю одного английского капиталиста, нажившего миллионы, но умершего в нищете в маленькой лачуге.
   В полночь гости, поблагодарив Аркадия Николаевича и Анну Васильевну, стали расходиться. Была бессумрачная апрельская ночь.
   Графиня Безземельная сказала Лунину на прощание:
   - Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света.
   - Настасья Андреевна, - прошептал Лунин, чуть наклонившись к ней, - я постараюсь быть завтра в пять.
   - С нетерпением буду ждать вас, ваше превосходительство, - сказала госпожа Рейслих, и, обернувшись, тихо добавила: - Я покажу вам мир любви, в котором вы еще не были.   
   
               
XIX
 
   Прошло три месяца с тех пор, как Лунины приехали в К-ю губернию. Был конец мая. Наступили солнечные, теплые деньки. Воздух был наполнен нежным ароматом свежей зелени и душистых цветов. Люди заряжались живительной энергией весны, которая, волнуя кровь, разжигала в них самые разные страсти и инстинкты. Сгустившись над городом К. в виде огромной «тучи», эти страсти и инстинкты создали взрывоопасную ситуацию, которую вряд ли смогла бы предотвратить даже К-я Соборная церковь.
   Между Луниным и Давыдовым начали складываться отношения, которые, как полагали почти все здравомыслящие чиновники губернского правления, могли окончательно погубить одного их них. Аркадий Николаевич оказался на редкость смелым и умным руководителем. Таких, как он, в списке бывших губернаторов К-й губернии еще не было. Давыдов смотрел на него как на серьезного и очень опасного для себя противника. Маленькая интрижка, затеянная им при помощи Настасьи Андреевны Рейслих, как оказалось, сыграла с Луниным злую шутку, но не совсем. Он сильно поскользнулся, но не упал. Такова была его натура, что в самый крайний момент, когда, казалось, что он уже на краю пропасти и вот-вот свалится в бездну, как будто по мановению волшебной палочки, он находил в себе силы остановиться. Так было и на этот раз. Но, тем не менее, за эти почти два месяца увлечения губернатора госпожой Рейслих, Давыдов существенно поправил свои дела. Губернатор, хотя и не доверчиво, словно что-то подозревая, но все-таки подписывал таможенные документы, по которым Давыдов без всяких барьеров переправлял за границу лес. Была создана временная комиссия при губернском правлении для осуществления контроля за деятельностью земств. Аркадий Николаевич сначала отказался от предложенной ему Давыдовым идеи создать эту комиссию, но Настасье Андреевне удалось решить этот вопрос, заставив пьяного, ничего не соображавшего Лунина подписать необходимое распоряжение. Теперь Давыдов, председатель данной комиссии, мог более эффективно контролировать свои «промышленные точки», вполне легально принимая у себя в кабинете своих управляющих или их представителей, которые приходили к нему под видом уездных чиновников, а также благодаря своим дополнительным полномочиям создавать для них необходимые условия. Что касается субвенций, которых Давыдов обещал Лунину выторговать у Министерства финансов, то, часть этой суммы, около пятидесяти процентов, в начале мая была уже получена, а оставшаяся часть ожидалась на начало июля. Давыдову, благодаря столичным связям которого и были так скоро получены эти средства, и здесь удалось смошенничать как нельзя лучше. Как председатель временной комиссии он создал резервный фонд по финансовой поддержке земств, в который перечислил двадцать пять процентов от полученной суммы. Эти средства уже были им пущены в свой личный хозяйственный оборот, хотя по хранившимся у Птицына в канцелярии документам, подделанным им по его приказу в сговоре с управляющим банка, они находились на счетах этого банка под грифом «государственное имущество». Использование государственных финансов в целях, не предусмотренных Наказом гражданским губернаторам от 1837 года, являлось тягчайшим должностным преступлением, за которое согласно уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года могли последовать лишение всех состояний и ссылка в Сибирь. Давыдов, создавая не предусмотренный законами Российской Империи губернский резервный фонд по финансовой поддержке земств, прекрасно понимал, что сильно рискует, но, тем не менее,  «в случае чего», как всегда рассчитывал выйти сухим из воды.
   Аркадий Николаевич готовился ехать в столицу на доклад к министру внутренних дел, где также было запланировано его участие в работе Государственного Совета под председательством Императора. Такие поездки в Петербург должны были совершаться губернатором не реже двух раз в год, так как К-я губерния была одною из немногих губерний России, которая в отношении с органами государственной власти представлялась не генерал-губернатором, а самим губернатором лично. Накануне отъезда он решил собрать всех высших чиновников губернии на совещание. Отчет, подготовленный Давыдовым, был им одобрен еще две недели назад. Теперь предполагалось обсудить с ними некоторые аспекты данного отчета, а также назначить временно исполняющего обязанности губернатора. Последний вопрос был для Лунина самым трудным, ибо по закону исполнять обязанности временно отсутствующего губернатора должен был вице-губернатор, а Давыдов не вызывал у него больше доверия. Он не мог оставить на его усмотрение и без того уже сильно запущенные дела на целых две недели. Последние факты, выявленные прокурором Барзюком по негласно заведенному «делу Давыдова», развеяли почти все его сомнения насчет честности вице-губернатора. Аммос Петрович, этот прирожденный сыщик и горький пьяница, докопался до многих давыдовских тайн, но не сумел еще собрать все нужные доказательства. По поручению Лунина он также начал проверку счетов в банке на наличие в них денежных средств, якобы составлявших резервный фонд, созданный с их губернатором молчаливого согласия для получения весомого аргумента должностных преступлений Давыдова.
   За час до начала совещания Барзюк явился к губернатору. Как всегда подтянутый, с красными глазами и осовевшим лицом, он вошел в кабинет и подобно солдату, изо всех сил старающегося угодить начальству, выпрямился и на мгновение замер.
   - А, входите Аммос Петрович, - вежливо встретил его Лунин, сидевший у окна в глубоком раздумье. - Что нового? Однако вы очень плохо выглядите. Вы не спали, или, может быть, много пили?
   - Совсем не пил, ваше превосходительство, - звонко и сухо отчеканил прокурор, - я всю ночь работал.
   - Я тоже сидел здесь почти до зари, - печально смотря на рабочий стол, произнес Лунин, - все перечитывал этот чертов отчет. - Как вы думаете, Аммос Петрович, не лучше ли назначить исполняющим обязанности губернатора кого-нибудь другого, а не Давыдова. Я не доверяю этому человеку.
   - Согласно Наказу и инструкции министра внутренних дел, исполнять обязанности временно отсутствующего губернатора может только вице-губернатор.
   - Это я знаю, Аммос Петрович. Неужели ничего нельзя сделать? Если бы не было вице-губернатора, то как бы решился этот вопрос? Говорите!
   - При отсутствии вице-губернатора, кандидатуру исполняющего следовало бы согласовать с министром внутренних дел.
   - А что, если поступить именно так и предложить министру кандидатуру, скажем, к примеру, Сергея Филипповича Рюмина, - он человек порядочный и не подведет меня. Знаю, что противозаконно, но нарушает же Давыдов законы у нас на глазах, почему я, в связи с утратой доверия к нему, не могу обойти их.
   - Аркадий Николаевич, - Барзюк говорил медленно и спокойно, - вы вправе уволить Давыдова хоть сегодня на указанном вами основании, но много ли мы выиграем таким путем, подумайте. Он силен, у него большие связи и деньги, он все равно останется тем, кем есть теперь. Наша задача в том, чтобы вывести его на чистую воду, разоблачить его в глазах правосудия, общественности и государства, показать всем его грешную, преступную душу и сломать так, чтобы он никогда больше не смог встать на ноги и делать свои мерзости.
    - Вы как всегда правы, Аммос Петрович, – согласился Лунин. - Надо подождать, собрать доказательства и нанести сокрушительный удар.
   Прокурор довел до сведения губернатора результаты подготовки нового судебного следствия по уголовному делу в отношении двух студентов, осужденных по факту покушения на экс-губернатора и сосланных в Сибирь на каторгу. Заседание суда было назначено на четвертое июня.


XX
 
   Когда только что приехавший из Петербурга Евгений Романович Малиновский вошел в приемную губернатора, там никого не было. На его вопрос о том, где секретарь его превосходительства, вышедший из кабинета Лунина молодой чиновник отвечал, что Сергей Филиппович присутствует на совещании у губернатора и вряд ли будет раннее трех часов. Малиновский стоял в нерешительности, как ему лучше поступить, когда в приемную, как всегда нарядная и грациозная, вся сияющая от радости, влетела Настасья Андреевна Рейслих.
   - А, Евгений Романович, - весело проговорила она, подавая ему руку, - давно не виделись. Вы кого-то ждете?
   - Разве можно с такой прекрасной нимфой, как вы, еще кого-то ждать? - нежно целуя ее руку, произнес Малиновский.
   - Ах ты рожа хитростная! - слегка улыбнулась Рейслих. - А там что, заседание? - она кивнула на дверь.
   - Да, там идет совещание, и раньше трех никого оттуда и не ждите.
   - Какая печальная оказия! - Настасья Андреевна махнула веером и вышла в коридор. - А знаете что, Малиновский, давайте прогуляемся по саду на заднем дворике? Здесь такой чудесный сад! Вы не знали? Тогда пойдемте!
   В саду действительно было красиво: тропинка по длинной аллее вела к беседке, на голубом куполе которой виднелось изображение Эоловой арфы; по обеим сторонам вдоль аллеи цвели розы, ландыши и нарциссы. А в нескольких метрах от беседки, окруженный кустами душистой сирени, был небольшой фонтан, построенный в стиле барокко с изящными рельефными изображениями и украшенный керамической плиткой. Около него стояли две дамы с зонтами.
   - Вот кого я меньше всего хотела сейчас видеть, - сказала Настасья Андреевна и резко завернула в кусты сирени, потянув за собой Малиновского.
   Евгений Романович, еще не совсем опомнившись, спросил:
   - Что? Что такое?
   - Там стояла Анна Васильевна, - прошептала, высвобождая шляпу от веток и потряхивая веер, Настасья Андреевна. - У меня нет ни малейшего желания встретиться с ней.
   Малиновский осторожно отодвинул ветку и взглянул на идущих по тропинке дам...
   - Я так полагаю, что одна из них губернаторша. Но которая?
   - Та, на которую ты больше смотришь. Пригнись, наконец, а то нас заметят.
   Когда дамы исчезли, Настасья Андреевна и Малиновский направились к беседке.
   - Как здесь хорошо - душа отдыхает, - говорила Настасья Андреевна, нюхая сирень и смотря на безоблачное голубое небо. - Так и хочется превратиться в птицу и лететь по этой бесконечной небесной синеве.
   - А может, вы так говорите, Настасья Андреевна, потому что влюблены? – не удержавшись, засмеялся Малиновский и чуть не выпал со скамьи, на которой сидел.
   - Замолчи, дурак, не твоего ума дело! - Настасья Андреевна, рассердившись, помяла сирень и бросила к его ногам. - Кстати, я слышала в Петербурге, что ты по уши влюблен в Софью Фролову,  -  в эту набитую дуру и нигилистку.
   - Софья Валентиновна - прекрасная девушка, и совсем она не нигилистка, просто ее не понимают, - Малиновский прошелся по беседке, закинув руки за спину. - Понимаете, у нее свой, особый взгляд на вещи. Она много читает, прекрасно рисует, а как играет на фортепьяно, - это нужно видеть. Верите или нет, но мы проговорили с ней в Петербурге целых восемь часов подряд!
   - Конечно «О Шиллере, о славе, о любви», - усмехнулась Настасья Андреевна.
   - И не только. Мы говорили о будущем, например о том, как люди будут жить лет через двести-триста.
   - А ты в курсе, что она как кошка влюблена в Рюмина. Как же! - Настасья Андреевна сделала жалостный вид, - неужели она ничего не говорила тебе про него?
   - Нет, про него не было сказано ни единого слова, - недовольно произнес Малиновский.
   - Легок на помине, - Настасья Андреевна указала веером на идущего по тропинке Рюмина. - Еще скажет, - прошептала она ему на ухо и быстро пошла к выходу из сада, не удостоив Сергея Филипповича никакого внимания. 
   Поздоровавшись с другом, Рюмин попросил его придти к нему на квартиру вечером к семи часам, так как сейчас по поручению губернатора он  немедленно должен ехать в Доброселово к генералу Саврасову.
   Настасья Андреевна сразу, как только вошла, кинулась обнимать Лунина, обсыпая его горячий лоб и щеки еще более горячими поцелуями. Еле высвободившись из ее объятий, он подошел к столу, и, повелительным тоном, как будто перед ним стоял его подчиненный, произнес:
   - Настасья Андреевна, то, что было между нами, ничем нас не связывало и не связывает. Это была ошибка, и мне не хотелось бы ее повторить. Я прошу вас, отныне, больше никогда не приходить сюда, не писать мне писем и не добиваться встречи со мной. При этом я очень надеюсь на ваше благоразумие и понимание.
   Радость, улыбка, блеск в глазах, - все мгновенно исчезло с лица Настасьи Андреевны при этих словах. Да, она соблазнила его по прямому указанию Давыдова, заставляла его в своих, в том числе, корыстных целях подписывать разные документы, отвлекала его своими ласками от губернских дел, даже подмешивала ему в вино разные снадобья, приготовленные колдуньей Варенькой. Но, со временем, она обнаружила, что влюбилась в него, - влюбилась страстно, насколько способно было любить ее женское сердце. И она была готова бороться за него, пусть даже ей придется ради этого настолько перешагнуть свою совесть, что даже сам Давыдов пришел бы в изумление. Много тому способствовало и то, что в Петербурге она узнала о своей беременности.
   - Я не ожидала от тебя такого приема, Аркадий, - на ее глазах блеснули слезы. - За эти две недели в Петербурге я каждый час, каждую минуту думала о тебе. Я люблю тебя. Я не смогу без тебя жить. Очень прошу тебя, не отвергай меня.
   - Любишь?! - переспросил разгоряченный Лунин, - и это ты называешь любовью? Ты опаивала меня всякими гадостями и подносила мне на подпись бумаги, прекрасно понимая, чем для меня это может обернуться. Я теперь все знаю! Знаю, кто тобой руководил, и чьи желания ты исполняла. Довольно! Подите вон, Настасья Андреевна!
   - Знаю, что виновата перед тобой, но дай мне шанс загладить свою вину и исправить то, что еще можно исправить.
   - Уже поздно, - Лунин присел в кресло и обмакнул перо в чернильницу. - Управлять губернией - это вам не шампанское открывать, Настасья Андреевна!
   Вдруг он встал, подошел к ней и схватил ее за плечи.
   - Я поражаюсь вашим бесстыдством. Ведь вы же и теперь здесь по его поручению, обрабатываете новую тактику для выполнения его очередного задания.
   - Чем мне доказать тебе, что я не лгу?
   Он не ответил. Он слишком устал, чтобы что-то говорить. Он хотел только одного, чтобы эта женщина вышла за дверь и больше никогда не появлялась в его жизни. А она подошла к нему, обняла за шею и нежно, ласково, как ребенка, поцеловала в лоб.
   - Аркадий, пожалуйста, не делай вид, что между нами ничего не было. Ты любишь меня, я это знаю. Время нашей любви было самым счастливым временем в моей жизни. Не бойся уйти отсюда. Я богата. Все, чем я владею, будет принадлежать и тебе. Есть еще одно обстоятельство, которое укрепит нашу любовь. Я рада сообщить тебе, что жду от тебя ребенка.
   Если бы в эту минуту в кабинет Лунина вошел бы сам Император Александр Николаевич, то это произвело бы на него гораздо меньше впечатления, чем то, что сказала сейчас Настасья Андреевна. Он вскочил с кресла, как будто ужаленный двумя змеями одновременно.
   - Что-о-о! Что ты сказала?! - закричал он так, что даже Давыдов, спускавшийся по лестнице со второго этажа, остановился и подумал, не вернуться ли ему обратно, чтобы узнать, что происходит в кабинете губернатора.
   Через несколько минут ушла и Настасья Андреевна. «Все равно ты будешь мой» - шептала она, успокаивая себя. Был десятый час, когда Лунин вернулся к себе. На расспросы Лаврентия и Анны Васильевны он смог ответить только одно слово: «Устал».

   Малиновский, при встрече с Рюминым у него в квартире, сообщил ему, что несколько дней назад Иван исчез из Петербурга и по имеющимся у него данным, вернулся в К-ю губернию для участия в подготовке антиправительственного заговора.
   - Он неисправим, Сергей, - говорил с сочувствием Евгений Романович, - что я только ни делал, куда его только не возил в Петербурге, чтобы хоть как-то развеять сидящую у него в голове дурь. Но нет, ничего не подействовало.
   - Он не успокоится, пока с него не снимут голову, - печально произнес Рюмин. – Даже и не знаю, как ему теперь помочь, да и стоит ли вообще? В тот раз, нарушив свои принципы, переступив совесть, я спас его от каторги, и, быть может, даже от смерти. Отправил с тобой в столицу в надежде, что там, увидев свет и новых людей, он отступится от своих идиотских идей. Но нет, ему этого показалось мало и он снова полез туда же.
   - Не расстраивайся так, Сергей. Мы что-нибудь придумаем, мы спасем его, я в этом уверен.
   - Ах, дружище, - глубоко вздохнув, сказал Рюмин, - если бы ты знал, чего мне стоило то, что я для него сделал. Никогда в жизни не думал, что могу опуститься так низко и вести себя как самый последний мерзавец. Я так виноват перед губернатором! Он дал мне возможность продолжить карьеру, назначив своим секретарем, проявил благосклонность и расположение, хотя мог этого и не делать. Без него у меня не было в этой губернии никакого шанса подняться выше чина титулярного советника. А чем я отблагодарил его за это? Связался с Давыдовым и начал плести ему сеть. Какой я подлец после этого!
   Рюмин ударил кулаком по столу, встал и подошел к окну. Багрово-красный закат освещал ярким светом верхнюю половину противоположного дома. По улице неслись экипажи, проходили дамы в сопровождении офицеров, два молодых человека вышли из французского ресторана и направились в сторону парка, женщину с младенцем на руках чуть не сбила коляска, в которой, качаясь, как бочка с медом, сидел какой-то толстый генерал…
   Рюмин и дальше простоял бы так, созерцая маленькие картинки вечернего города, если бы Малиновский не похлопал его по плечу и не вернул к действительности.
   - Не стоит так отчаиваться, Сережа. Все пройдет, все образуется, поверь мне.
   - Я оставлю должность, не могу так больше жить, - неожиданно произнес Рюмин.
   - Это не разумно. Ты не можешь так легко отступить, когда еще можно продолжить борьбу.
   - Борьба, - машинально повторил Рюмин, усмехнувшись. - Разве можно назвать это борьбой? Нет, фальсифицировать бумаги, подслушивать, доносить Давыдову о каждом шорохе, раздавшемся в кабинете губернатора, - это не борьба, а предательство.
   - Но ведь тем самым ты спасал брата. Ты не виноват в том, что у тебя не было иной возможности спасти его, - убедительно проговорил Малиновский. – Слушай, я открою тебе одну тайну, а ты подумай, как ее можно использовать в своих целях.
   - Неужели ты получил доступ к секретному архиву Давыдова? – с усмешкой спросил Рюмин.
   - Нет, но то, что я тебе сейчас скажу, не менее важно, чем этот архив, – Малиновский присел, закурил сигару и выпил рюмку вина. – В Петербурге я узнал, что Настасья Андреевна Рейслих ждет ребенка, а кто его отец ты и сам можешь догадаться. Ну, каково?
   - Это действительно новость, - задумавшись, как будто что-то соображая, сказал Рюмин. – А ты уверен, что это не очередные сплетни?
   - Вполне. Рейслих как-то оказалась на вечере у моей кузины графини Закревской, где она почувствовала себя дурно. Ей вызвали доктора. Когда он ее осматривал, кузина находилась при ней, а потом она кое-кому разболтала об этом.
   - Как говорят, секрет, о котором знают двое, уже не секрет.
   - Поверь мне, об этом знает очень ограниченный круг лиц – сама Настасья Андреевна, кузина, я и ты, не считая доктора. Губернатор, я думаю, тоже уже в курсе, – после минутной паузы он добавил: - Торгуйся, Сергей, с этими людьми нужно бороться их же методами, по-другому невозможно. Помнишь пословицу: с волками жить – по-волчьи выть. Если честно, то я даже считаю, что этот Лунин ничуть не лучше Давыдова, из того же поля ягода. Пусть себе грызутся, один гад съест другого гада, обоим туда и дорога. Спасай Ивана и уходи, вот тебе мой совет. Знаю, что это не достойно чести дворянина и прочее, но что делать, если другого выхода нет?
   Рюмин не ответил. Ему очень хотелось спасти своего неуправляемого брата и от Давыдова, и от правосудия, и от нигилизма, но пожертвовать ради этого последним, что у него осталось – своей честью, он не был готов. Да, последняя новость - важный козырь в его руках, им можно спасти от каторги не только Ивана, но стоит ли так унижаться? Тем более, что Иван неисправим, он помешан на идеях революции, его все равно не остановить.
«Что будет, то будет», - подумал он, и, надев сюртук и цилиндр, вместе с Малиновским вышел на улицу. Друзья решили поехать к князю Аравину, у которого намечался бал по случаю помолвки младшей дочери Натали.


XXI

   Дом Александра Афанасьевича Аравина, видного вельможи николаевской эпохи и ныне путешественника и писателя, находился на северной окраине города у самого лесного массива и считался одним из лучших в городе. Это было огромное трехэтажное здание с большими овальными окнами и многочисленными комнатами внутри. Фасад дома напоминал вид Михайловского замка в Петербурге, с его холодной, но в то же время величественной красотой. Высокий каменный забор ограждал его с четырех сторон. От ворот до парадного крыльца тянулась длинная аллея. По обеим ее сторонам стояли скульптурные фигуры богов и богинь из греческой мифологии. За домом находился довольно большой величины пруд, в котором водились рыбы и на дне которого, как поговаривали некоторые, Александр Афанасьевич хранил свои сокровища. Когда Рюмин с Малиновским вошли в зал, освещенный тысячами свечей и поражавший своим изящным убранством, заиграла музыка и начали танцевать мазурку. Здесь было много знакомых лиц. Рядом с князем Аравиным стоял с бокалом шампанского в руке Давыдов. Настасья Андреевна беседовала с поручиком Жилиным и время от времени заливалась громким смехом. Был Илья Ильич Снегирев вместе с супругой и тремя дочерьми, Иван Федорович Птицын, Василий Маркович Прянишников, который редко посещал такие мероприятия, но не придти к Аравиным не мог, так как в свое время князь помог ему стать во главе губернской жандармерии.
   Поздравив Александра Афанасьевича с помолвкой дочери, друзья направились к группе молодых людей, стоявших у дальнего окна и наблюдавших за танцующими парами.
   - А, Малиновский! Рюмин! - завидев их, пробасил один из них, бойкий, веселый шатен в офицерской форме, которого в полку из-за любви к шоколаду звали Сластена. - А мы вот спорили, в какую страну князь Аравин отправит этих влюбленных голубков на свадебное путешествие. Я говорю, что они поедут в Индию, а они все настаивают, что в Египет.
   - В Египет, несомненно в Египет! - хором сказали господа офицеры.
   - Наталья Александровна увлекается восточной культурой, и я полагаю, что она захочет посетить восток, - сказал Малиновский, - хотя, впрочем, не будет ничего удивительного в том, если они поедут в Южную Америку.
   - О, это вряд ли, Евгений Романович, - вставил Сластена, - наш Стива не переносит качки и терпеть не может парохода.
   - А слышали, господа, - спросил один из офицеров, - полк Стивы временно переводят в город?
   - В связи с чем? - удивился Сластена.
   -Генерал получил известие о том, что в городе готовится антиправительственный заговор.
   - Об этом давно говорят.
   - Но раньше не приходилось беспокоить части.
   - Ходят слухи...
   - А я слышал...
   Рюмин отделился от толпы и направился во второй зал, где тоже было много гостей. Обсуждали разные внешнеполитические новости, а также приближающийся судебный процесс над Бестужевым и Покровским. В центре внимания здесь был Максим Поликарпыч Малиновский, когда-то служивший в Министерстве иностранных дел.
   - Что касается гражданской войны в Соединенных Штатах Америки, - говорил он своим старческим, сухим голосом, изредка покашливая, - то я поддерживал борьбу рабовладельческого юга в борьбе за равенство и демократические свободы. Рабство – пережиток прошлого, ему нет места в новейшие времена, когда будущее принадлежит демократии, и ее ценностям. Недаром великий Руссо говорил…
   -Максим Поликарпыч! – перебил его Илья Ильич Снегирев, чувствуя, что старик перешел в рассуждения, которые не совсем уместны в данной ситуации, - что вы думаете по поводу судебного процесса над студентами-каторжниками? Кажется, вы выступали против их осуждения?
   - Да, я считал и считаю, что в ходе судебного разбирательства не был соблюден важнейший принцип правосудия – независимость и беспристрастность суда.
   - По-вашему их следовало оправдать?
   - Я этого не говорил, - несколько обиженным видом отвечал оратор. – Я пытался обратить внимание общественности на то, что решение суда должно быть основано на доказательствах, беспристрастно оцененных судьями, руководствуясь при этом законом и собственной совестью.
   Тут в зал вошла виновница торжества с женихом, молодым офицером Мстиславом Охотниковым, любимцем генерала Саврасова. Все внимание было приковано на них. Молоденькая, восемнадцатилетняя Натали прекрасно смотрелась со своим будущим мужем. Ее считали самой образованной девушкой во всей губернии. Она знала пять языков, писала стихи, сочиняла музыку и рисовала. Многие молодые люди добивались ее сердца, но она не устояла только перед обаянием красивого, голубоглазого Стивы, выходца из богатой и знатной графской фамилии. Князь в сопровождении Давыдова подошел к ним, торжественно объявил о помолвке дочери и начал принимать поздравления от гостей. Принесли шампанское. Рюмин взял бокал и вышел на открытый балкон. Над городом сгущались сумерки. Дул свежий, прохладный ветерок. Он думал о Катерине Давыдовой, которая должна была вернуться из Петербурга через несколько дней…
   Его размышления были прерваны Снегиревым, незаметно очутившимся рядом с ним.
   - Вышли на свежий воздух, Сергей Филиппович? – начал он, улыбаясь своей широкой бессмысленной улыбкой, - и правильно сделали. Духота гнетет мысли, воздух же отрезвляет ум.
   Рюмин молчал. Слишком много мыслей витало в его голове, и ему трудно было сосредоточить свое внимание на одном, пусть даже и на разговор с предводителем губернского дворянства.
   - Итак, губернатор отбывает, а Давыдов принимает бразды правления? – Илья Ильич глотнул шампанское, устало потер глаза и надел пенсне. – Что ж, этого и следовало ожидать. Его первой жертвой стану я, и это вне всякого сомнения. Он давно желает избавиться от меня. Он мстителен и не забывает нанесенные обиды. Второй удар будет направлен на прокурора. Барзюк, этот отвратительный пьяница, до многого докопался, и скоро очень дорого поплатится за это, - Илья Ильич грустно посмотрел вдаль… Его изрезанное морщинами лицо становилось бледным, и весь он производил впечатление человека, которого ждала неминуемая погибель. – Рабочие фабрик, социалисты, нигилисты взбунтуются, в городе начнутся беспорядки. Прянишников уже в тревоге и ждет указаний сверху. Но Давыдов не станет спешить. Да, да, да, Сергей Филиппович! Я знаю, что говорю. Не делайте вид, будто ничего не понимаете. Это вам не к лицу. Сознательно или нет, но вы вошли в игру, и должны доиграть свою партию, как и я. В какой-то степени мы с вами тоже причастны к тому, что скоро случится. Давыдов не успокоится, пока не выживет Лунина из губернии. Он, как мне кажется, многим готов пожертвовать ради этой цели.
   Рюмин был озадачен, хотя то, о чем говорил предводитель, не было для него секретом. Снегирев более или менее точно излагал вещи, о которых он смутно догадывался. Да, догадывался, но не хотел верить. Но он решительно не понимал, к чему этот разговор, и что от него хочет первый дворянин губернии.
   - Илья Ильич, я прошу вас сразу, не ходя вокруг да около, сказать, что вам от меня нужно?
   - Расскажите губернатору все. И о давыдовских злодеяниях, и о своем предательстве, и о грядущих беспорядках, и о беспокойном брате Иване. Обо всем расскажите. Кто знает, может он еще передумает ехать в столицу.
   - И вы останетесь на своей должности, - с усмешкой произнес Рюмин.
   - Каждый заботится о своей шкуре, как может, - поспешил ответить предводитель, - но это и в ваших интересах, как и в интересах всей губернии.
   - Вы действительно думаете, что если губернатор отложит поездку, мы все будем спасены, а Давыдов низложен?
   - Я думаю, что если Барзюк успеет в скором времени собрать необходимые доказательства, а такая работа ведется с согласия Аркадия Николаевича, то это весьма вероятно.
   - Я не стану убеждать губернатора отказаться от поездки в Петербург.
   - Из-за Катерины Германовны?
   - Илья Ильич, вы…
   - Понимаю вас, сам когда-то был влюблен. Но знайте, что это не разумно и глупо, в конце концов, он избавится и от вас. Вы думаете, что в награду за службу он отдаст вам свою дочь? Или оставит вас в покое, так много знающего о его грехах?
   Дверь отворилась и на балкон вышла супруга предводителя Лукерья Карповна.
   - Илья Ильич, идемте ужинать, сколько можно вас ждать!
   - Иду, иду! – предводитель направился к двери, и, словно забыв сказать что-то важное, вернулся обратно.
   - Воля ваша, Сергей Филиппович, но помяните мое слово, - вы еще пожалеете, что не совершили маленькое зло во имя огромного добра.
   Было уже темно. В небе одна за другой загорались звезды. Становилось прохладно. Когда Рюмин вернулся в зал, там сидели несколько молодых людей. Остальные были в гостиной, откуда доносился стук посуды. Рюмин присел на диван. Ему не хотелось идти на ужин. В последнее время он плохо ел, а ужинал редко. События последних дней сильно измотали его нервы. Он чувствовал усталость. Ему хотелось заснуть и проснуться лет через двести. Он сосредоточенно думал о разговоре с предводителем. Он понял, что вокруг него плетут интриги. Ему не сложно было догадаться, от кого они исходят. Его считают чуть ли не единственным человеком, который способен предотвратить надвигающуюся на город катастрофу. Но что он может сделать? Идти к губернатору и учинить явку с повинной? Но ведь это означает для него полный крах, поражение без права на реабилитацию.
«Допустим, губернатор останется в городе, примет нужные меры и все будет в порядке - думал он, - но что будет со мной и с Иваном? Каторга? Сибирь? Но нет, я не готов к такому повороту судьбы, пускай ищут другого дурака. Есть же в конце концов Прянишников, Дюссек, Саврасов, пусть они и обеспечивают порядок, тем более, что это их прямая обязанность».
   Мстислав Охотников вышел из гостиной и, заметив сидящего в зале Рюмина, подошел к нему.
   - Здравствуйте, Сергей Филиппович, - сказал он вежливо, подавая ему руку, - я заочно знаю вас давно, но лично познакомиться не удостаивался еще чести.
   - Мне тоже приятно с вами познакомиться, капитан Охотников, - произнес Рюмин.
   - Кажется, вы приезжали сегодня к генералу Саврасову в Доброселово?
   - Да, я.
   - Нил Афанасьевич приказал мне перевезти полк, которым я командую, уже завтра.
   - Значит, вы будете обеспечивать порядок в городе на случай антиправительственного мятежа?
   - Так точно.
   - Его превосходительство за последние две недели получил несколько донесений о якобы возможных беспорядках. Необходимые меры по линии городской полиции и жандармерии уже приняты, как и в других городах губернии. Вас же решено задействовать только в крайнем случае, если ситуация выйдет из-под контроля.
   - Я готов выполнить любой приказ губернатора по сохранению спокойствия в нашем городе.
   - Благодарю вас, капитан.
   Гости начали расходиться ближе к полуночи. Малиновский и Рюмин с группой офицеров стояли у парадного подъезда. Попрощавшись с хозяином дома, по ступенькам спускался Давыдов. Шел мелкий дождь. Слуга держал над его головой большой черный зонт. Второй слуга подозвал к нему Рюмина.
   - Ну что, Сергей Филиппович, - как-то странно улыбаясь, спросил он, - проводим завтра губернатора?
   - Вы тоже собираетесь на железнодорожный вокзал, Герман Никитич? – с иронией сказал Рюмин.
   - У меня не будет на это время. Сами знаете, губернские дела и прочее.
   Тяжелая давыдовская карета покатила…
   - Что, радуется, старый кретин? – спросил Малиновский, с презрением провожая глазами карету.
   - Чему?
   - Что воцаряется на престол на целых две недели.
   - Не знаю, - рассеянно проговорил Рюмин. – О Женя, Женя, что теперь здесь будет. За эти две недели он совершит столько подлости, что Лунин и за три года не сможет это исправить.
   - Сергей, подавай завтра в отставку, выходи из этой игры, которая с каждым днем становится все опасней, -  сказал Малиновский.
   - Я всегда успею это сделать, Евгений, но стоит ли так скоро признать свое поражение?
   - Так ты собираешься бороться?
   - Давай уедем домой, - Рюмин сел в ожидавшую их коляску. - Завтра, завтра все станет ясно.


XXII
   
   На следующий день Лунин отбыл в Петербург. Перед отъездом он жестко наказал подчиненным регулярно уведомлять его о положении дел в губернии и в городе частности. Отдельный разговор был с Рюминым и Барзюком. Им поручалось зорко следить за Давыдовым и в случае, если последний превысит свои полномочия, также незамедлительно сообщить ему.
   - Но, - Аркадий Николаевич многозначительно взглянул на них, - если все-таки, чему я, впрочем, мало верю, придется принимать меры, не дожидаясь от меня инструкций, то я даю вам полную свободу действовать по своему усмотрению согласно обстоятельствам.
   «Действовать согласно обстоятельствам» значило, что Барзюк, как прокурор, мог, при наличии необходимых условий, привлечь к уголовной ответственности вице-губернатора, избрав в отношении него меру пресечения вплоть до ареста. С отъездом губернатора в город были введены войска для обеспечения общественного порядка на случай, если при возникновении антиправительственных волнений полицейские органы и жандармерия не справятся с поставленной задачей.
   Был вечер. Рюмин сидел в гостиной госпожи Рейслих. Настасья Андреевна, вопреки своему обыкновению, была невесела. Было заметно, что ее сильно что-то тревожит.
   - Я слушаю вас, Сергей Филиппович, - сказала она несколько охрипшим голосом. - Извините, что не смогла принять вас сразу.
   - Не стоит, Настасья Андреевна. Я пришел поговорить с вами о Давыдове.
   - О Германе Никитиче?
   - Да, о нем.
   - А, что случилось?
   - Настасья Андреевна, я прошу вас выслушать меня, - начал Рюмин. – Я знаю многое о ваших делах с Давыдовым, о том, как вы ведете свой бизнес, как добро ваше множится и процветает на лжи, мошенничестве, подкупах…
   - Сергей Филиппович, вы забываетесь!
   - Нет, это вы забываетесь, Настасья Андреевна. Если бы я был уверен, что вы окончательно глухи к добру, что вы не имеете понятия о чести и долге, что ваша душа не способна на добрые поступки, то, поверьте, я ни за что не пришел бы к вам.
   - Ты пришел читать мне мораль? Ты, который предал своего губернатора, который, чтобы  спасти преступного брата, дал посадить в тюрьму троих невинных людей, а двоих отправить на каторгу в Сибирь! Ты, после всего этого, смеешь говорить мне о морали?
   Рюмин побледнел. Словно признавшийся в своей вине мальчик, он потупил глаза и опустил голову. Воспоминания о судьбе невинных студентов всегда давили его сердце. Но особенно ему было больно слышать упреки от других. Сначала от Снегирева, а теперь и от Рейслих. «Кто еще знает об этом?» - промелькнуло у него в голове.
   - Значит, вы знали об этом, - с заметным воодушевлением произнес Рюмин через минуту. – Мой бедный секрет! Многое отдал бы, чтобы узнать, кто этот подлец, который наболтал о моем родстве с…   
   Рюмин поймал себя на том, что чуть не выговорил фамилию Ивана, которая, может быть, госпоже Рейслих вовсе неизвестна.
   - Не удивляйтесь, я многое могла бы рассказать вам о вас, да боюсь, что разговор у нас будет слишком скучным.
   - Не беспокойтесь, Настасья Андреевна, я знаю средство, которое оживит его и сделает более интересным.
   - Сергей Филиппович, это все, что вы хотели мне сказать? Извините, но мне хотелось бы отдохнуть.
   - Да, конечно, я все понимаю. В вашем положении… - тоже вставая, проговорил Рюмин.
   - Что вы этим хотите сказать? Я вас не понимаю, - сказав это, Настасья Андреевна что-то сообразила и удивленно взглянула на Рюмина.
   - Я же сказал, что смогу сделать нашу беседу более увлекательной для нас обоих, – Рюмин улыбнулся и сел обратно в кресло.
   То же самое сделала и госпожа Рейслих.
   - Настасья Андреевна, я знаю, что вы любите Аркадия Николаевича, -  Рюмин старался придать своему голосу убедительный тон, - и, поверьте, я не только не осуждаю вас, но даже сочувствую вам. Мне ли не знать, что значит, любить того, кто не доступен. Да, вы очень виноваты перед ним. Благодаря вам с Давыдовым у него накопилось много проблем, которые нам всем дорого обойдутся. Но у вас есть возможность загладить свою вину. Еще не поздно остановиться. Губернатор осмелился сделать то, чего не решились сделать его предшественники. Он намерен изобличить Давыдова. По его поручению прокурор ищет доказательства совершенных им преступлений. Герман Никитич, несомненно, получит по заслугам. Это вопрос лишь времени. Вы, Настасья Андреевна, могли бы оказать нам в этом деле неоценимую услугу. Зачем вам Давыдов? Ведь вы и так богаты. Прошу вас, ради вашей любви (говорю так, ибо знаю, что он тоже вас любит), помогите нам избавить нашу губернию от этого тирана, по которому давно плачет Сибирь.
   Эти слова были произнесены Рюминым как будто давно заученные и многократно отрепетированные фразы, как говорится, на одном дыхании. Они были настолько убедительны, что даже в Настасье Андреевне, хитрой и вероломной, могли вызвать доверие.
   - Ты стал бы хорошим актером, Рюмин. Жаль, что ты выбрал губернское правление, а не сцену.
   - Настасья Андреевна, ваша судьба в ваших руках.
   - Я вам удивляюсь, Рюмин, - Настасья Андреевна усмехнулась и перевела дыхание. – Неужели вы надеетесь, что я вам поверю? Вы говорите, что Аркадий Николаевич любит меня? Так я и без вас знаю, что любит. Иначе, разве был бы он со мной... А что касается Германа Никитича, даже если предположить, что я соглашусь вам помочь, как вы себе представляете эту помощь с моей стороны. Я не прихожусь ему любовницей, которая могла бы подсыпать ему яд, я не имею доступа к его личному архиву, чтобы выкрасть нужные вам документы, он не посвящал меня в свои секреты, и я знала лишь то, что мне полагалось знать, но никаких доказательств на это не имела и не имею.
   - А бумаги, которые вы заставляли Лунина подписывать? Неужели у вас ничего не осталось?
   - Ха-ха-ха! За кого ты меня принимаешь? За провинциальную дуру? Даже если они и остались у меня, не буду же я сознательно предавать себя в руки правосудия. Ведь я же сообщница или как это на юридическом языке у них называется.
    - Если вы признаетесь и начнете сотрудничать со следствием, то вам ничего не угрожает.
   - Так я тебе и поверю. А может, ты пришел ко мне по заданию губернатора? Может, он хочет от меня избавиться?
   - Помилуйте, Настасья Андреевна! Вы же сами только что сказали, что он вас любит. У нас только одна цель – разоблачить Давыдова.
   - Да, он любит меня, просто сам этого еще не понял, - как бы про себя проговорила Настасья Андреевна.
   После минутной паузы, выйдя из задумчивости, она сказала:
   - Нет, Сергей Филиппович, я говорю вам нет. Я не верю ни единому вашему слову, вы никогда не внушали у меня доверия. Вы – тихоня. Черт знает, что у вас в голове.
   - Подумайте о ребенке, - совсем неожиданно сказал Рюмин, - каково ему будет расти без отца?
   Настасья Андреевна снова задумалась. Тишина прерывалась тиканьем настенных часов...
   - Ты считаешь, что Лунину угрожает опасность?
   - Я в этом уверен. Они оба решительно настроены друг против друга. Лунин сделает все, чтобы довести начатое дело до конца. Давыдов будет искать всевозможные способы от него избавиться. Все можно от него ожидать. Для вас, я надеюсь, не секрет, что чересчур странною выглядела смерть Семена Григорьевича.
   Рюмин встал. Он понял, что слова его произвели необходимый эффект.
   - Не беспокойтесь! О том, что вы ждете ребенка от Лунина, никто не узнает. Но в сложившейся ситуации, вы морально обязаны встать на его сторону. Какие чувства вы друг к другу не испытывали, вас связывает ребенок. И это навсегда. Он – отец вашего будущего ребенка.  Вам не может быть безразлична его судьба. Даже если в моих словах вы видите корысть, вы не можете отрицать, что немало в них и правды. Подумайте об этом.
   Рюмин вышел. А Настасья Андреевна еще долго сидела, забыв об отдыхе и размышляя, как ей правильно поступить в «сложившейся ситуации».


XXIII
   
   С приближением четвертого июня, когда должно было состояться новое судебное заседание над ранее осужденными и сосланными на каторгу в Сибирь студентами, обстановка в городе постепенно накалялась. Судебный процесс над ними, как и над остальными участниками дела, длившийся несколько месяцев и закончившийся их осуждением летом 1864 года, вызвал широкий общественный резонанс во всей губернии. Очевидная ложь, подкуп, обман, фальсификация, запугивание свидетелей, сопровождавшие весь ход судебного следствия, серьезно пошатнули веру людей как на беспристрастность и независимость следственных и судебных органов, так и вообще на либеральные реформы вцелом. Именно это событие в большей мере повлияло на усиление революционных настроений в К-й губернии. Носителем этих настроений в основном была молодежь. Это были гимназисты, студенты, молодые литераторы, учителя, мелкие чиновники. В губернии существовало тайное общество с названием «Карающий меч народа», имевшее свой устав, типографию и значительное количество приверженцев в нескольких городах. Их подпольная деятельность сопровождалась изготовлением и распространением агитационных листовок, подстреканием рабочих фабрик и заводов, недовольных условиями труда, к протестам, совершением террористических актов в отношении высокопоставленных чиновников, организацией мятежа в самых разных частях губернии. Меры, принимаемые руководством губернии по борьбе с «революционными элементами», всегда были недостаточно эффективными. Предшественники Лунина, Карл Людвигович Шольц и Семен Григорьевич Стародубцев, ставшие марионетками в руках Давыдова, довольствовались лишь поверхностными действиями, не всегда приводившими к желаемым результатам. За пятилетний  период правления Стародубцева число революционно настроенной молодежи выросло в несколько раз, а арестованы были за антиправительственные преступления и справедливо наказаны лишь восемь человек. Только «Ришелье К-й губернии» сумел извлечь из этого определенную выгоду. Когда у него возникала необходимость избавиться или припугнуть кого-то из высокопоставленных чиновников, вставшего у него на пути, он через своих людей подстрекал наиболее беспокойных «борцов за народное счастье» на покушения, создавая необходимые для них условия, причем сам заказчик всегда оставался для исполнителей в неизвестности. Все выглядело так, что эти «борцы» даже и не подозревали, что их, как марионеток, используют в грязных политических играх. А при расследовании таких дел почти всегда страдали ни в чем неповинные люди. Однажды, таким образом, попался на его удочку и Иван Кириллов, сводный брат Сергея Филипповича Рюмина. Его высмотрел как кандидата для организации покушения на губернатора Стародубцева, который, после очередной поездки в Петербург, неожиданно вышел из повиновения Давыдова, верный слуга последнего Язон Данилович Кавелин. Иван даже и не подозревал, что устанавливая на дороге взрывное устройство за несколько минут до проезда губернаторского экипажа, действует в первую очередь не в интересах тайного общества, к которому принадлежал, а в угоду Давыдова, решившего слегка «наказать» первое лицо губернии и имевшего «своего» человека в руководстве этого общества. Стародубцев всегда, когда с ним происходило что-то необычное, видел в случившемся, впрочем, не всегда справедливо, давыдовский «след», и до следующей поездки в столицу становился, как выражался Герман Никитич, «шелковым». Сдавать Ивана, после того, как он, сам того не ведая, сослужил Давыдову добрую службу, последний не захотел, так как мог еще понадобиться. Тайное общество тоже не мозолило глаза вице-губернатору, изрядно похлопотавшего, чтобы иметь там «своего» человека. Герман Никитич решил тогда отдать в руки правосудия ни в чем неповинных молодых людей, случайно оказавшихся на месте взрыва. Трое из них, благодаря стараниям нового губернатора, были освобождены. Для того, чтобы добиться нового судебного процесса над оставшимися двумя, Аркадий Николаевич заручился поддержкой министра внутренних дел. Если в суде прокурор сумеет доказать их невиновность, их могли освободить в тот же день.
   В первые дни исполнения обязанностей губернатора К-й губернии, Давыдов обдумывал план своих действий в связи с назначенным на четвертое июня судебным заседанием. Перед ним стояла нелегкая задача. Освобождение Бестужева и Покровского приведет к дальнейшему расследованию в рамках данного уголовного дела. Если учесть, что Кириллов уже в поле зрения полиции, то через него могли добраться до «Карающего меча народа», а потом, кто знает, у следствия возникнут вопросы и к нему. Раньше Давыдова не могли беспокоить такие пустяки, но теперь, с приходом нового губернатора, поставившего перед собой задачу его разоблачить, он должен был вести себя осторожнее. Он стоял перед выбором: либо приложить усилия к тому, чтобы осужденные остались за решеткой, либо «убрать» Кириллова со своей шахматной доски. Он понимал, что ранее вынесенный в отношении Бестужева и Покровского обвинительный приговор можно оставить в силе только в том случае, если заставить прокурора плясать под его дудку. Но Аммос Петрович твердо стоял на своих принципах. Все попытки агентов Давыдова завербовать его провалились. «Убрать» Кириллова он пока не хотел, так как это могло привести к осложнению и без того сложных отношений с Рюминым. А Рюмин нужен был, как никогда. Но как в таком случае поступить? Как сделать правильный выбор?
   В таких раздумьях застал временного губернатора Язон Данилович Кавелин, его верный слуга, которому тот поручал задания особой секретности. Незаконнорожденный сын русского офицера и пленной турчанки, Язон Кавелин привлек внимание Давыдова в Твери, куда он ездил по служебным делам вскоре после назначения на должность вице-губернатора. Содержатель одной из городских гостиниц, где остановился высокопоставленный губернский чиновник, поведал ему, что у него уже целый месяц проживает бежавший из тюрьмы главарь местной преступной банды, промышлявшей вербовкой молодых и интеллигентных девушек для продажи в рабство на Востоке. Он на коленях просил Давыдова избавить его от этого чудовища, который пригрозил зарезать его, если он сообщит о нем в полицию. Герман Никитич настолько заинтересовался личностью бандита-беглеца, что пришел к нему в номер и целый час беседовал с ним при закрытых дверях. О чем говорили вице-губернатор и заядлый уголовник никому неизвестно, но через три дня, вслед за Давыдовым, Кавелин покинул свое пристанище и под видом крестьянина отправился в К-ю губернию. Весь свой богатый бандитский опыт Кавелин поставил на службу вице-губернатору. Там, где практичный ум Давыдова «спускал паруса», на помощь приходил Кавелин. С тех пор, немало конкурентов, экономических и политических, убрал он с пути своего хозяина, за что последний щедро его награждал. Был он среднего роста, широкоплечий и чуть полноватый, со смуглым, медного оттенка лицом и черными как смоль волосами.
  Герман Никитич вкратце объяснил ему «ситуацию». 
   - Я не вижу иного выхода, Язон Данилович, - закуривая сигару, добавил он, - кроме как избавиться от прокурора раз и навсегда.
   Давыдов произнес эти слова спокойно и четко, словно вел обычный деловой разговор.
   - Я думаю, Герман Никитич, что в сложившейся ситуации это будет самый разумный выбор.
   - Тогда избавься от него. Мне все равно, как ты это сделаешь, но сделай это, - лицо вице-губернатора приняло зловещий вид. - Четвертого июня его уже не должно быть в живых, - хладнокровно добавил он, отпуская своего верного пса.
   Этот преступный замысел возымел свое действие накануне четвертого июня. Вечером, придя домой, Барзюк осушил две бутылки коньяка и прилег, будучи не в силах стоять на ногах. Он скоро заснул. Ему больше не суждено было проснуться.


XXIV
 
   Катерина Германовна Давыдова вернулась из Петербурга в К-ю губернию вечером второго июня. Ей было двадцать три года (брату ее, Антону Германовичу, который учился в Берлине, шел тогда двадцать первый год). Европейски образованная, в ней гармонично сочетались нежность и сила воли, женственность и решительность, чувственность и ум. В каждом ее взгляде, улыбке, движении скользила загадочная, и в то же время притягательная красота. Она обладала прекрасной внешностью и многими светскими талантами. У нее были красивые темные глаза и умное, доброе, искреннее выражение лица. От отца она унаследовала высокий рост и стройную фигуру, от матери – волнистые каштановые волосы, которые падали на плечи, и белоснежную кожу. Хотя в детстве родители и баловали ее не в меру, Катерина не выросла избалованной девчонкой. Рано увлекшись романами русской и французской литературы, у нее сформировался собственный взгляд на многие жизненные вопросы. Она четыре года воспитывалась в Смольном институте благородных девиц и была в числе лучших выпускниц этого учебного заведения. Императрица Мария Александровна, иногда посещавшая институт, как-то заметила, что Катерина Германовна является одной из самых образованных женщин России, и если она не предпочтет тихую, размеренную жизнь в провинции, то с ее способностями она смогла бы многого добиться. Катерина хорошо знала своего отца, знала, насколько далеко он может пойти для достижения своей цели, но, тем не менее, ее безграничное уважение к нему основывалось на искренней любви к родному отцу. Она все еще любила Сергея Рюмина и нелегко переносила разлуку с ним. Но в последнее время произошло невероятное. Отец стал писать в письмах к ней о Рюмине. Это дало ей надежду. На нее же уповал и Рюмин, хотя и не доверял Герману Никитичу нисколько. Их встреча состоялась на следующий день утром в городском парке. Катерина пришла туда вместе с подругой Софьей Валентиновной Фроловой, с которой вместе училась.
   - Здравствуй, Сережа, - сказала она, когда среди деревьев показался Рюмин, - я очень рада тебя видеть.
   Вместо ответа, Рюмин подошел и обнял ее.
   - Катя, милая Катя - говорил он, прильнув щекой к ее волосам и крепко прижимая ее к себе, - разлука с тобой превратила мою жизнь в сущий ад, но теперь я снова счастлив и мы больше никогда не расстанемся.
   - Да, да, так будет, - шептала ему на ухо непомнящая себя от радости Катерина. - Теперь мы всегда будем вместе, и никто не сможет разлучить нас.
   Поздоровавшись с Софьей Фроловой, Рюмин взял Катерину за руку и увлек за собой вглубь деревьев.
   - Катя, любишь ли ты меня настолько, чтобы оставив дом, родных, последовать за мной? - спросил Рюмин, прижавшись спиной к старому дубу и поднося ее руку к сердцу.
   - Да, люблю, и пойду с тобой хоть на край света.
   - Если нам опять помешают, мы уедем отсюда. В Саратове живет моя тетя. У нее там большой дом, огромный сад, в котором есть пруд, а в этом пруду плавают белые лебеди. Видела ли ты когда-нибудь белых лебедей?
   - Видела однажды в Москве.
   - Моя милая, нежная, любимая Катя, - своим мягким сладким тенором произнес Рюмин и обсыпал ее лицо горячими поцелуями, - чтобы со мной не случилось, верь всегда, что я всегда, больше чем свою жизнь, любил, и буду любить тебя. Рядом с тобой я чувствую себя другим человеком. Мне кажется, что я готов сейчас на любые подвиги, даже жизнь свою отдать за тебя. Мы будем счастливы, Катя! Раньше я не верил в это, но теперь я хочу и буду в это верить.
   - Милый Сережа, я хочу, чтобы ты знал, - говорила, утопая в его ласках, Катерина, - мое сердце принадлежит тебе, я больше никого никогда не полюблю. Я знаю, что отец позволил нам встречаться только ради своих интересов. Один твой неверный шаг, и он разлучит нас. Мой дорогой, я понимаю, как тебе тяжело. Ты пошел против своей совести ради меня. Ты так сильно любишь меня и страдаешь, - склонив голову на плечо Рюмина, Катерина тихо заплакала. - Что с нами будет? Ведь он никогда, никогда не даст своего благословения.
   - Он теперь затеял опасную игру. Крови ему захотелось. Ненависть к губернатору помутила его рассудок. Он изо дня в день становится все опаснее.
   - Что он от тебя потребовал? О боже, если тебя арестуют, я не смогу это пережить! - при этих словах Катериной овладело беспокойство. Одна мысль о том, что с Рюминым может случиться что-то страшное в этой «опасной игре», приводила ее в отчаяние. - Мне страшно, я очень боюсь за тебя. Сережа, прошу тебя, выйди из этой «игры», уйди от греха подальше. Не связан же ты с ним смертными клятвами.
   - Видит Бог, я думал об этом. Но уже поздно. Как сказал один мой знакомый, есть вещи, ради которых стоит бороться. И я буду бороться, Катя.
   - А как же Саратов?
   - Саратов! – повторил Рюмин, улыбнувшись. – Саратов – это мечта. Впрочем, если обстоятельства…
   В эту минуту по тротуару рядом с железной оградой парка спешно и с шумом проскакали полицейские, а за ними ехали два экипажа с жандармами. На улице столпились прохожие. Начали что-то обсуждать. Рюмин и Катерина подошли к ограде и вслушались, но ничего нельзя было разобрать.
   - В городе не спокойно, – сказал Рюмин, когда они вернулись на тропинку и пошли к выходу из парка. – У меня есть все основания полагать, что в отсутствие губернатора может быть совершена политическая провокация, чтобы скомпрометировать нынешнюю власть.
   - Ты считаешь, что отец тоже в этом замешан?
   - Я не могу все объяснить тебе, Катя, - с сожалением произнес Рюмин, - чтобы мы не говорили, он твой отец, и ты никогда не перестанешь любить его.
   - Но я и тебя люблю, - промолвила Катя, и, обернувшись к нему, добавила: – Больше всего я боюсь, как бы мне не пришлось сделать между вами выбор. Семья для меня свята, но и за любовь свою я готова многое отдать.
   Катерина, приблизившись к Рюмину, повела рукой по его груди. Она медленно, пристально смотря ему в глаза, застегнула пуговицу его пиджака и нежно поцеловала в губы… Катерина с Софьей ушли. Рюмин, немного посидев на скамейке, вышел из парка и пошел по проспекту. Он шел к Снегиреву. Его последние признания не выходили у него из головы. Давыдов собирался поставить перед губернским дворянством вопрос об отказе в доверии предводителю на том основании, что губернское правление недовольно его деятельностью по контролю за осуществлением крестьянской реформы в губернии.
«Его тоже нужно привлечь к нашему делу, - думал по дороге Рюмин, - он возненавидел Давыдова и готов хоть с сатаной заключить союз против него. Так или иначе, но все-таки первый дворянин губернии».
   Когда он повернул на Соборный переулок, где жил Илья Ильич, кто-то окликнул его сзади. Повернувшись, Рюмин увидел бегущего к нему мужчину в круглых очках и с портфелем под мышкой.
   - Здравствуйте, Сергей Филиппович, - сказал он, переводя дыхание, - если помните, мы как-то встречались у губернатора Аркадия Николаевича Лунина.
   - Да, я вас помню, если не ошибаюсь… профессор Салтыков?
   - Так точно, Алексей Михайлович Салтыков.
   - У вас ко мне дело?
   - Да, мне нужно поговорить с вами об очень важном деле, - Салтыков оглянулся по сторонам, как бы боясь, чтоб его не услышали, и, подойдя поближе, тихо произнес: - Речь идет о наших студентах. Их подговаривают поднять антиправительственный мятеж.
   - Кто их подговаривает? – спросил Рюмин.
   - Я точно не знаю, но сведения эти достоверны и лично у меня не вызывают никаких сомнений.
   - А почему вы мне об этом говорите? У нас есть полиция, прокуратура, жандармерия, наконец.
   - Если бы губернатор был в городе, я пошел бы прямо к нему, но так как его нет, решил рассказать вам, как его секретарю. Аркадий Николаевич сказал, что я могу доверять вам всецело.
   - Хорошо, откуда у вас эти сведения?
   - Вы его знаете, это Дмитрий Ракитин, мой студент.
   - Тот Ракитин, который был в числе других оправдан судом?
   - Он самый, – профессор вынул из кармана бумажку. – Вот еще, сегодня по дороге в университет подобрал на улице.
   - О Боже! – воскликнул Рюмин, взглянув на агитационную листовку. – Они призывают к бунту! «Рабочие фабрик, заводов, студенты…», - читал он. - Значит, город уже заполнен этими листовками.
   - Кто-то занимается агитационной деятельностью среди студентов. В качестве предлога взят завтрашний судебный процесс.
   - Что вам еще известно по этому делу?
   - Не знаю, стоит ли вам это говорить, но ректор нашего университета сказал, что минувшей ночью кто-то несколько раз выстрелил в окна его дома.
   - Алексей Михайлович, я благодарю вас за эту информацию. Я немедленно доведу ее до сведения губернского правления.
   Но в губернское правление Рюмин не поехал. Зайдя сначала домой к Снегиреву, он вместе с ним отправился в канцелярию полицмейстера. Там, несмотря на воскресный день, вовсю кипела будничная работа. Нескольких арестованных вывели и, погрузив в экипажи, в сопровождении конвоя, повезли. Густав Робертович Дюссек уже прощался со своими гостями, когда Рюмин и Снегирев вошли в его кабинет. Гости эти были известные во всей губернии крупные промышленники Афанасий Львович Витвинин и Александр Петрович Майсак. По имеющимся у прокурора Барзюка сведениям, они были доверенными лицами Давыдова и управляли его бизнесом в губернии.
   - Я к вашим услугам господа, – сказал полицмейстер, отпустив посетителей и вернувшись за рабочий стол. - Не приказать ли подать чаю или кофею?
   Густав Робертович Дюссек, немец по происхождению, уже три года стоял во главе городской полиции. Сослуживцы характеризовали его положительно, начальство жаловало, а губернское руководство ставило его за плодотворную и верную службу в пример другим городским и уездным полицейским управам губернии. Он был всегда бодр, подтянут, и в свои пятьдесят выглядел на тридцать пять. Год назад он чуть было не наступил на «хвост» вице-губернатору, когда в казне города не досчитались денежных средств. Разраставшийся конфликт мог закончиться для одного из них весьма плачевно, если не своевременный циркуляр в полицмейстерскую канцелярию из Министерства внутренних дел. Тогда это дело замяли. Но Дюссек, как поговаривали, не остался от этого в проигрыше. Через три месяца он переехал с казенной квартиры, где обитал с женой и четырьмя детьми, в хороший особняк в центре города, чуть ранее выставленный на аукцион вследствие банкротства его владельца.
   - Благодарствуем, Густав Робертович, - сказал Илья Ильич, - но давайте сразу перейдем к делу.
   - Что-то случилось?
   - В городе со вчерашнего дня не спокойно. С самого рассвета по улицам бегают полицейские и скачут жандармы. Мы хотели бы знать, что же на самом деле здесь происходит.
   - Вы правы, Илья Ильич, у нас действительно не все спокойно. Со вчерашнего вечера город наводнен агитационными листовками, призывающими народ, и, в первую очередь рабочих фабрик и заводов, к беспорядкам. Сегодня на рассвете произошла стачка рабочих на металлургическом заводе. Рабочие требовали сокращения рабочего дня и повышения заработной платы. Но это лишь предлог. К счастью, все обошлось. Мои люди успели вовремя пресечь беспорядки и арестовать зачинщиков.
   - Ну вот, не было беды, так подай, - сказал, вытирая лысину и отмахиваясь от мухи, Илья Ильич. - Черт возьми, как это теперь некстати! Сергей Филиппович, - обратился он к Рюмину, - нужно срочно телеграфировать его превосходительству в Петербург.
   - Разумеется, Илья Ильич, - сказал Рюмин и тут же обратился к полицмейстеру: - Мне необходимо доложить губернатору о степени готовности городской полиции к обеспечению общественного порядка завтра, когда намечается судебный процесс.
   - У здания суда круглосуточно будет дежурить наряд, - важно отвечал Дюссек, - еще два наряда будут стоять в оцеплении вокруг него. Кроме того, во всех улицах, ведущих к зданию суда, будут выставлены по нескольку полицейских. Если эти меры будут недостаточны, в чем я лично сомневаюсь, у нас в резерве еще три наряда. В самом крайнем случае меня готовы поддержать Прянишников и капитан Охотников.
   - От Давыдова вы получали какие-нибудь инструкции? – имел неосторожность спросить Илья Ильич.
   - Получал.
   - Что именно?
   - Это секретные инструкции. Я не вправе передавать их содержание тем, кто не включен в список лиц, подлежащих ознакомлению.
   Когда Снегирев и Рюмин вышли из канцелярии, мелкими каплями шел дождь. На западе небо почернело и предвещало ненастную погоду. Засверкала молния, и грянул гром...
   - Никогда не любил дождливую погоду, - сказал Илья Ильич, с грустью смотря на приближающуюся грозовую тучу, - она всегда наводила на меня непонятную тоску.
   - Илья Ильич, так я могу рассчитывать на вашу поддержку? - спросил шедший рядом с ним Рюмин.
   - Какая теперь от меня помощь? Завтра на заседании губернского дворянства  меня, возможно, снимут с должности, и тогда Илья Ильич Снегирев, как отработанный материал, попадет в разряд лишних людей. Знаешь, чего я боюсь больше всего? - дрожащим голосом проговорил Снегирев, - я боюсь одинокой старости. Да, да, это неизбежность, с которою волей-неволей придется считаться.
   - Какое бы решение не приняло завтра дворянское собрание, ваше участие в заговоре против Давыдова будет иметь серьезное значение. Во-первых, вы в течение нескольких лет были одним из первых лиц губернии, и, во-вторых, не думаю, что вам нечего будет рассказать о нем следствию.
   - Ха-ха-ха! Рассказать? Извольте хоть сейчас! Но какие факты я могу предъявить? Что будут стоить мои слова, не подтвержденные никакими фактами? Вот это, дорогой Сергей Филиппович, действительно вопрос.
   - Факты будут! - уверенно произнес Рюмин, - мы добудем их. Давыдова ждет неминуемое поражение.
   - Но какою ценой мы добьемся этого, Рюмин, какою ценой! - качая головой, произнес Снегирев.
   Дождь усиливался. Они поспешили к рессорной коляске, ожидавшей их в конце проспекта на углу. Через десять минут Снегирев высадил своего спутника у дома княгини Синявской, где у него была назначена встреча с госпожой Рейслих, и поехал в «Дворянский клуб», как он объяснил Рюмину, «немного развеяться».


XXV
 
   Настасья Андреевна тепло встретила Рюмина и повела его в отдаленную комнату на верхнем этаже дома своей дальней родственницы, княгини Елены Борисовны Синявской, в которой помещалась семейная библиотека. Еще накануне она написала ему записку, в которой просила навестить ее по указанному адресу в два часа пополудни.
   - Я много думала над вашим предложением, - сказала она, приглашая его присесть на мягкий диван с черной кожаной обивкой, - и решила, что в сложившейся ситуации я просто обязана поддержать Аркадия… то есть, я хотела сказать, Аркадия Николаевича.
   - Я не сомневался в вашем благоразумии, Настасья Андреевна.
   - Но учтите, что я делаю это только ради губернатора, чье благополучие мне теперь важнее всего.
   - Разумеется. Это благородно и похвально с вашей стороны.
   - Сергей Филиппович! - госпожа Рейслих строго посмотрела на Рюмина, - насколько преданно вы готовы служить губернатору в деле разоблачения Давыдова? Каковы здесь ваши интересы? Не кажется ли вам, что служите двум господам? Ведь вы и теперь на крючке у Давыдова, не так ли?
   - Как и вы, Настасья Андреевна, - отвечал Рюмин, без всякой неловкости и довольно самоуверенно.
   - Как я могу быть уверена в том, что вы действуете не по его заданию?
   - Если вы не поверили моим словам, то ничем другим я не могу вам пока доказать свою верность губернатору, - произнес Рюмин, подходя к госпоже Рейслих. - Посмотрите в мои глаза, разве они могут лгать?
   Настасья Андреевна на мгновенье всмотрелась в глаза своего собеседника и кроме всегдашней грусти ничего в них не увидела.
   - Тем не менее, имейте в виду, у меня есть что рассказать о вас его превосходительству. Про меня ему и так все известно, - печально добавила она.
   - Настасья Андреевна, я надеюсь, вы не для этого меня сюда вызвали.
   - Да, не только для этого. Видите, это - библиотека, все эти книги принадлежали троюродному брату моей матери, князю Синявскому. Он умер шесть лет назад. Его похоронили в Польше. Такова была его воля. Он был адептом очень могущественного в Европе ордена масонов. С ним в этом ордене состоял, да и теперь состоит небезызвестный тебе князь Александр Афанасьевич Аравин. Наш Герман Никитич тоже туда рвался, но его не приняли. Почему ему было отказано, не знаю, но князь Аравин, с которым Давыдов близко сошелся после возвращения из Петербурга, взял его под свое покровительство. Точно не знаю, но говорили, что с его подачи он стал вице-губернатором и благоденствует до сих пор в этом качестве исключительно благодаря ему. В личном архиве покойного князя сохранились письма, написанные ему Александром Афанасьевичем. Но они не представляют для нас никакого интереса, если не считать одного из них, найденное в этой библиотеке, в одной из книг. Его обнаружили год назад рабочие, которые переставляли здесь мебель. Со шкафа выпала книга, а из нее соскочило на пол это самое письмо. В нем князь Аравин пишет, что Давыдов хотя и подлец порядочный и хитер, как черт, но, тем не менее, он не видит более подходящую кандидатуру для распространения влияния ордена и защиты его интересов в К-й губернии, кроме как Давыдова. Дальше он пишет, что необходимо создать такие условия, при которых Давыдов постепенно мог бы сосредоточить весь административный ресурс губернии в свои руки.
   - Вы хотите сказать, - спросил озадаченный Рюмин, - что Давыдовым управляют масоны?
   - Выходит, что так.
   - А письмо, вы мне покажете его?
   Настасья Андреевна достала из ящика рабочего стола голубой конверт и подала Рюмину.
   - Это все, что я могу для вас сделать. Герман Никитич никогда не посвящал меня в свои дела. После смерти мужа, он предложил мне свои услуги по управлению доставшимися мне по наследству от мужа четырьмя винокуренными заводами с выплатой шестьдесят процентов их дохода в год. Я согласилась и выписала доверенность на управление ими указанному им лицу.
   - Шестьдесят процентов! Он же обкрадывает вас.
   - Пусть! Зато у меня никаких забот с ними. Время от времени приходит управляющий, я подписываю какие-то бумаги, и меня больше не беспокоят. Я никогда не могла терпеть ни заводов, ни фабрик и ничего в этом не понимаю. Муж оставил мне хорошее состояние, я и без них достаточно обеспечена.
   - Но ведь что-то еще требовал от вас Давыдов?
   - Ничего такого, что стоило мне особых усилий. Несколько раз, когда у него возникли проблемы с Семеном Григорьевичем, он попросил меня «приласкать» его и добиться подписания каких-то бумаг, что я и сделала. Мне было достаточно расстегнуть верхнюю пуговицу своей блузки, и губернатор таял от наслаждения. И только. Я никогда не была ни его, ни давыдовской любовницей, как ходили про меня слухи. Да и вообще, я хранила верность своему мужу и после его смерти. Из-за моего веселого нрава и привязанности к разным светским развлечениям, один бог знает, что люди обо мне сочинили. Но я не жалуюсь. Пусть. Я лишь не устояла перед Луниным. Сначала страсть, потом любовь к нему оказались выше меня.
   Из глаз госпожи Рейслих потекли слезы. Она была в сильном волнении и смотрела на Рюмина полоумным взглядом, словно не узнавая его. Странно было Рюмину видеть перед собой в таком жалком виде женщину, которую называли «леди Макбет К-й губернии».
   - Спасибо вам, Настасья Андреевна, - сказал он, уходя, - за письмо, и за доверие ко мне.
   - Когда вернется Аркадий Николаевич, - вытирая платком все еще стекавшие по порозовевшим щекам капли слез, сказала она, - передайте ему, что я готова сделать для него все, что в моих силах.
«Вот плоды безответной любви, - думал Рюмин, выйдя на улицу. - Как мне это знакомо, госпожа Рейслих».
   Шел проливной дождь. Рюмин остановил извозчика и направился сначала в губернаторский дом, а затем к прокурору, так как знал, что он работает и по воскресеньям. Но Аммоса Петровича не было. Дежурный следователь сказал, что он поехал в Благовещенское по делам службы и раньше шести часов не вернется. Но и в шесть он не застал его. А в девять часов ему сообщили, что господин Барзюк уехал к себе домой. Рюмин потом долго жалел, что не поехал к нему тогда, решив отложить свой визит до утра.


XXVI
   
   Лунин сидел в приемной министра внутренних дел Петра Александровича Валуева. На прием ему отвели пятнадцать минут. За это время он должен был представить отчет о проделанной работе и внести свои предложения по более эффективному выполнению стоящих перед губернским правлением задач. Особенно волновали Лунина вопрос по осуществлению в губернии крестьянской реформы, которая шла очень медленными темпами, а также деятельность по борьбе с «революционными элементами», которая также оставляла желать лучшего. Накануне он получил депешу от Рюмина, который уведомлял его о сложной ситуации в городе в связи со стачкой на металлургическом заводе. Об этом тоже следовало доложить министру.
«Черт возьми, столько недостатков при первом же отчете!» - подумал Лунин.
   Петр Александрович, по свойственной ему манере, внимательно и вдумчиво просмотрел отчет, и, наконец, закрыв его, обратился к Лунину:
   - Что вы имеете сказать мне по поводу последних событий в вверенной вам губернии?
   Выслушав доклад Лунина о стачке рабочих металлургического завода, он сухо спросил:
   - И это все? Неужели вы больше ничего не знаете?
   - Извините, Петр Александрович, но я вас не совсем понимаю.
   - Сегодня утром в вашем городе начались беспорядки. Бунтуют рабочие, студенты и всякий черный сброд. Для их усмирения даже пришлось задействовать воинскую часть. Вот, взгляните на эту бумагу, - министр подал Лунину телеграмму, - мы получили ее сегодня в десять часов.
   Лунин не верил своим глазам. Это был бунт, настоящий русский бунт! В городе стычка, пожары, убитые… От Давыдова. А он ничего не знает! Его никто не предупредил!
«О, Боже мой! Надо же было случиться этому именно сегодня, в день приема у начальства! Но самое ужасное в этом то, что я узнаю об этом от министра, которому сам должен был доложить о случившемся. Хорош губернатор! О подлецы, о супостаты, о предатели!».
   - Аркадий Николаевич, признаюсь честно, я глубоко разочарован, - с сожалением сказал министр. - Мы предупреждали вас на консультациях, что К-я губерния в числе самых заразившихся нигилизмом губерниев России. А по отчету я вижу, что в этом направлении мало что сделано, почти ничего. Я уже не говорю о крестьянской реформе, о земствах, мировых судьях, по которым вы не догнали даже средние показатели успеваемости вашего региона.
    Петр Александрович кашлянул, выпил стакан воды и продолжил:
   - Я понимаю, что у вас проблемная губерния, а вы очень молоды, но ни я, ни Его Величество на это скидки не делаем. В стране сложилась крайне сложная ситуация. Революционный дух на каждом шагу. За минувший месяц в Петербурге арестовано столько злоумышленников, сколько раньше арестовывали за год. Нам давно известно, что в вашей губернии есть тайное общество нигилистов. А что сделано по его ликвидации? Ничего не сделано, ничего!
   - Петр Александрович, мы стараемся... - только и смог выговорить упавший духом Аркадий Николаевич на эти, впрочем, вполне справедливые замечания министра.
   - Забудьте про участие в заседании Государственного Совета, - строго сказал Петр Александрович, вставая, - немедленно возвращайтесь в губернию, восстановите порядок, усмирите зачинщиков, накажите их по всей строгости закона и информируйте меня каждый день о каждом вашем шаге по этому делу. Императору я доложу завтра. Если до заседания Совета успеете навести порядок, я вас вызову, если нет, то приедете, когда у вас будет готов полный отчет по обстоятельствам сегодняшних волнений.
   Лунин выходил, когда Петр Александрович попросил его задержаться «еще на одну минуту».
   - Аркадий Николаевич, мне бы не хотелось расстаться с вами на такой ноте. Я знаю вас как честного и преданного Императору человека. Но поймите, я отвечаю за внутреннюю безопасность Империи и за спокойствие наших граждан. Ваши беспорядки - это промах в моей работе. Мне за них отвечать перед высшим начальством. Мы должны проанализировать то, что произошло сегодня в вашей губернии, чтобы это больше не повторилось.
   - Я понимаю, Петр Александрович. Все, что вы говорили сейчас, справедливо и по делу.
   - Но я не выслушал вас. У вас, наверняка есть, что сказать в свое оправдание.
   - Теперь это не важно.
   - Могу я что-нибудь для вас сделать?
   Лунин задумался. Ему хотелось рассказать министру то, что ему стало известно о Давыдове, но не знал, правильно ли он поступит, сделав это. Не имея на руках никаких доказательств, ему было неловко заговорить о нем. Но Валуев облегчил ему задачу. Пригласив его снова присесть, он пристально посмотрел на него и неожиданно спросил:
   - Давыдов?
   Лунин вопросительно взглянул на Валуева. Менее всего ожидал он услышать от него фамилию своего вице-губернатора.
   - Я удивляюсь вашей проницательности, Петр Александрович. Должен признаться, вы сильно изумили меня этим вопросом. Да, именно про него я и хотел с вами поговорить.
   - Ну, моя проницательность тут ни при чем, - усмехнувшись, проговорил Валуев, - о Давыдове я слышал от вашего предшественника Семена Григорьевича Стародубцева, который не раз жаловался мне на него.
   - Давыдов - это моя головная боль.
   - Удивительно! Стародубцев говорил примерно так же.
   - Я не люблю громкие слова, Петр Александрович, - задумчиво произнес Лунин, - но я почти уверен, что в произошедших сегодня событиях хоть в какой-то степени приложил руку и Давыдов. Он хотел скомпрометировать меня перед начальством, и ему это, кажется, удалось.
   - Я понимаю вас. Я все отлично понимаю, - Валуев несколько раз кивнул головой. - Однажды Семен Григорьевич заручился моей поддержкой, чтобы уволить его, но за него заступились очень влиятельные люди и я вынужден был оставить это дело втуне.
   - Мы собираем на него улики, и, рано или поздно, он будет выведен на чистую воду.
   - Кто это мы?
   - Со мной предводитель губернского дворянства и прокурор судебной палаты.
   - Вы затеяли опасную игру. Вот вам мой совет: оставьте это дело, вы ничего не измените, но будете сильно рисковать.
   - Нет, я уже не отступлюсь. Пусть я провалю реформы, но властью, данной мне Государем и Отечеством в К-й губернии, я очищу ее от «давыдовщины», от ее разлагающих государство и мораль ядовитых корней.
   - В таком случае, желаю вам удачи. Кто знает, может вам и повезет, в чем лично я сильно сомневаюсь.
   - Я бы желал смены начальства губернской жандармерии и городской полиции. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?
   - Хорошо, но насчет жандармерии я ничего не обещаю.
   Лунин вышел из здания Министерства внутренних дел. Был полдень. Высоко в небе ярко светило солнце. Он отпустил экипаж и прошелся по набережной Фонтанки. Ему вспомнились беззаботные студенческие годы, проведенные в этом городе. Каким он был тогда счастливым! А сколько надежд и мечтаний тешили его безвозвратно ушедшую юность! Кем он только не мечтал стать, даже после того, как выбрал профессию. Он мечтал стать адвокатом, выигрывающим самые громкие судебные процессы и имя которого знала бы вся Россия; мечтал стать путешественником; археологом, раскрывающим для мира тайны египетской и ассирийской цивилизаций; хотел прославиться как легендарный полководец и великий ученый.
«И где они теперь, эти золотые мечты моей юности? - спрашивал он себя, стоя на мосту и вглядываясь в сверкавшую в лучах солнца иглу шпиля Петропавловской крепости. - Зачем, зачем я покинул этот город и уехал в провинциальную глушь? Что мне не хватало? У меня была прекрасная работа. И здесь я мог сделать хорошую карьеру. Что у меня было общего с К-й губернией? Я ведь там никогда и не был. Зачем мне нужно было связываться с нигилистами, Давыдовым и с прочими мерзавцами?».
   - Здесь не самое лучшее место, чтобы утопиться! - сказал чей-то голос.
   Лунин, сосредоточенно глядевший вдаль, там, где Нева сходится с небом по линии горизонта, медленно перевел взгляд и увидел стоящего рядом молодого человека в изношенной циммермановской шляпе с отвисшими полями и обветшавшем пальто с потертыми пуговицами.
   Лунин усмехнулся.
   - А почему вы решили, что я хочу утопиться?
   - У вас был такой вид, словно собирались наложить на себя руки, - процедил незнакомец. - Я хотел предложить вам место подальше отсюда, где немноголюдно, да и полицейских нет.
   - Чтобы мне никто не смог помешать? Не беспокойтесь, я пока не собираюсь оставлять сей бренный мир.
   - Извините, но случаи утопления так участились, что и не разберешь, закатом человек любуется у воды или же собирается в нее бухнуть. Вчера на моих глазах одна мещанка бросилась в Неву, а вытащили ее уже мертвую.
   - А вы с какою целью здесь стоите: Невою любуетесь или об самоубийстве помышляете?
   - Я так, прогуливаюсь. О своем думаю. Захотелось на божий мир посмотреть. Сейчас пойду обратно, залягу в своей коморке, и месяц буду лежать.
   - Вы больны?
   - Нет.
   - А зачем тогда лежать целый месяц?
   - Мне думать надо.
   - Позвольте спросить, с кем имею честь?
   - Я бывший студент. А вы, наверное, большой начальник?
   - Я - губернатор.
   -Губернатор? Ха-ха-ха! - молодой человек залился каким-то неестественным, язвительным смехом. - А я бывший студент, нищий и голодный. Ха-ха-ха!
   - Какой вы, однако, странный.
   - Поневоле станешь таким, коли есть нечего и жить не на что.
   - Но вы могли бы работать.
   - За работу, на которую меня возьмут, платят копейки.
   - А вам что, весь капитал сразу?
   - Да, сразу! - сердито и громко произнес бывший студент.
   - Позвольте дать вам совет, молодой человек, - сказал Лунин с чувством жалости и сострадания, - бедность не порок, вы теперь молоды и, надеюсь, здоровы, а это самое главное. Да, мир несовершенен и люди в нем далеко не ангелы. Поберегите свою душу от злобы и сердце от ненависти. Да, я не был нищим и не жил в коморке, но зато мне знакомы ваши мысли, в которых нет правды. Начните с малого, что вам придется под силу, себя одного вы в любом случае сможете прокормить. Вы думаете, что если я губернатор, то живу в эмпиреях? Разуверьтесь. В моем положении нет ничего завидного, по крайней мере, теперь, - с грустью добавил Лунин.
   - Сытый голодного не поймет, господин губернатор, - как бы в насмешку проговорил незнакомец. - Чтобы понять, что я сейчас чувствую, вам следует хотя бы день прожить в мире петербургских углов, - он умолк и перевел дыхание. В его исхудавшем лице Лунин заметил выражение скорби. - Это мир униженных и оскорбленных, задавленных нищетой и безысходным отчаянием, мир убогих пьяниц, нищих, цепляющихся за жизнь, несчастных самоубийц и пятилетних проституток. Впрочем, - добавил он, уходя, - у кого что болит, тот о том и говорит.
«Мир петербургских углов, - думал Лунин, возвращаясь по Невскому проспекту в гостиницу, где остановился, - как мало я думал о нем. И он, этот бедный студент, был из этого мира. А я сначала принял его за нигилиста! Смешно и досадно. Он был прав и неправ одновременно. Но, боже мой, неужели это правда? И это здесь, где я так долго жил, где много мечтал. Петербург! И о тебе тоскует мое сердце, с тобой я связываю свои надежды, свой полный иллюзий игрушечный мир».
   На следующий день Лунин уехал в К-ю губернию. В поезде он оказался в одном вагоне с одним недавно назначенным губернатором, едущим принимать, как он выразился, свое «хозяйство». Всю дорогу он говорил о реформах, о доли народа, своих программах, которых он намеревался воплотить в жизнь. А Лунин слушал его и думал: «как интересно было бы послушать тебя, идеалист, через полгода».


XXVII
   
   Прошло три месяца. В жизни героев мало что изменилось за это время. Страсти, возбужденные июньскими событиями, мало-помалу улеглись. Внезапная смерть прокурора Барзюка вызвала бурную реакцию в обществе. В результате судебно-медицинской экспертизы было заключено, что прокурор умер вследствие чрезмерного употребления алкоголя. Тем не менее, некоторые, особо приближенные губернатору люди, в том числе и сам Аркадий Николаевич, не были согласны с этим заключением. Слишком странным было совпадение, когда прокурор, который должен был участвовать в нашумевшем судебном процессе, проводимом по инициативе губернатора, заручившегося поддержкой министра внутренних дел, умирает накануне в своей квартире. Это тем более казалось невероятным, когда и в суде, и в следственных органах, и даже в губернском правлении было немало противников повторного судебного следствия по делу Бестужева и Покровского, так как в результате него, при условии участия в нем Барзюка, могли быть выявлены неблагоприятные для них факты, создававшие им проблемы с законом. Кроме того, Аммос Петрович проводил следствие по давыдовским «следам». В итоге суд снова принял решение о ссылке в Сибирь, с тою лишь разницею, что теперь им придется отбывать ее не в Омске, как раньше, а еще дальше, в Ялуторовске. Осужденные находились еще в городском остроге и ждали решения Сената, куда по настоянию Лунина была подана кассация. Свыше тридцати человек было арестовано по факту произошедших четвертого июня беспорядков, в результате которых погибли семь человек, в том числе полицейские и военные. Четырнадцать арестованных, в основном студенты и рабочие, были осуждены к разным срокам тюремного заключения. Двое молодых людей, принадлежащие к тайному обществу нигилистов, проявившие наибольшую активность и стрелявшие в военных и убившие двух солдат, были приговорены судом к расстрелу и казнены в начале июля. Капитан Мстислав Охотников был ранен в плечо и после выздоровления женился на Наталье Аравиной. Но ни в какую Персию, Египет или Индию они не поехали, а провели свой медовый месяц в Италии. Ивана Кириллова, как одного из зачинщиков, разыскивала вся губернская полиция. Ходили слухи, что он тайно уехал в Швейцарию. Лунину удалось при помощи Валуева сменить полицмейстера города на более лояльного к себе Клима Семеновича Азарова, бывшего прокурора городского окружного суда. Что касается начальника губернской жандармерии Прянишникова, то ему был сделан выговор с последующим увольнением в конце года. Илья Ильич Снегирев не набрал необходимого количества голосов в поддержку своей кандидатуры и вынужден был уступить место семидесятилетнему предводителю доброселовского уездного дворянства Льву Абрамовичу Зарницыну. Настасья Андреевна, из опасения стать средством интриг Давыдова против Лунина, уехала в Париж. Перед отъездом она написала последнему письмо, в котором просила простить ее во имя их будущего ребенка. «Я люблю тебя и буду любить вечно, - писала она в заключении. - Нам предстоит разлука, и я стану молить Бога дать мне силы пережить ее. Я буду считать каждую минуту до нашей встречи и надеяться, что к этому времени ты сможешь простить меня. Да пребудут с тобой Вера, Надежда и Любовь». Рюмин и Катерина продолжали встречаться. Герман Никитич не препятствовал их отношениям, позволяя дочери даже приглашать его в гости во время званых вечеров. Однако, влюбленные понимали, что это лишь его очередная тактика, которая в любую минуту может смениться на гнев. Но, тем не менее, они были счастливы, и это лето, несмотря на все трудности, последовавшие после июньских событий, было самым счастливым в их жизни. Анна Васильевна, после многочисленных уговоров мужа, согласилась поехать на воды. Весь июль она провела на Кавказе, отдыхая в лечебницах Пятигорска и Кисловодска. Горный воздух этого удивительного края действительно пошел ей на пользу. Она вернулась в прекрасном настроении, с желанием непременно съездить туда с мужем в следующем году. Сразу же после возвращения до нее как-то дошли слухи об измене мужа. Его искреннее признание она пережила крайне тяжело. Целую неделю она не разговаривала с ним, уединившись в гостиной под замок. Однажды утром, не выдержав более, она приказала собрать свои вещи и начала спешно готовиться к отъезду в Петербург. Но на вокзале, у самого вагона поезда, ее нагнал Лунин, который встав на колени, попросил у нее прощения. И она простила… Простила во имя любви, во имя будущего ребенка, которого долго ждала, боясь не стать матерью. Для Аркадия Николаевича это было самое кошмарное лето в его жизни. Июньские события чуть не стоили ему места и карьеры. Сам Император, по словам Петра Александровича Валуева, выразил недовольство его деятельностью. Министр сообщил Лунину, что в случае, если подобные события повторятся, он уже не сможет защитить его перед Его Величеством. Беспорядки, учиненные в К-й губернии нигилистически настроенной молодежью совместно с рабочими фабрик и заводов, вызвали широкий общественный резонанс в столице. Петербургские газеты целую неделю трубили об этих событиях, а в «Голосе» даже открыто критиковали губернские власти за недостаточную компетентность и попустительство. Таким образом, авторитет Лунина сильно пошатнулся. В связи с загруженностью ему не только не удалось поехать в Петербург на заседание Государственного Совета, но и другие свои поездки по соседним губерниям пришлось отменить. Чрезмерная работа сильно измотала его. Ликвидация последствий беспорядков, выявление зачинщиков, укрепление правопорядка, многочисленные поездки по уездам в целях усиления бдительности полицейских управ, проверка деятельности земств, школ и больниц, мировых посредников, а также налаживание системы мировых судов постепенно выдавливали из Лунина тот возвышенный либеральный дух, с которым он заступал на губернаторскую стезю. О многом он передумал за это время. Ему был нанесен очень сильный удар, который дорого ему обошелся. Заговор против него был сплетен прямо у него под носом. И это было вдвойне обидно. Как он мог быть таким навивным? Ведь его не раз предупреждали Рюмин, Салтыков, Снегирев, каким опасным может быть для него Давыдов. А он, глупец, проигнорировал их, а схватился уже тогда, когда все ловушки против него были уже расставлены. Недооценил, как непростительно недооценил он Давыдова! Бедный Барзюк! Как он виноват перед ним! Как сильно он подвел его, этого преданнейшего ему человека. Он потерял в его лице очень верного и надежного союзника против Давыдова. С ним, несомненно, он сломил бы ему голову. Лунин верил, что смерть прокурора и июньские события, в их самой ужасающей части, это дело рук Давыдова. Возможную забастовку рабочих, демонстрацию студентов у здания суда, в худшем случае уличные беспорядки, которые легко могли бы быть, как и прежде, устранены двумя или тремя нарядами полиции, он усилил по своим масштабам и последствиям до настоящего русского бунта. И все это ради того, чтобы не допустить оправдания подсудимых и скомпрометировать его перед Петербургом, выставить его как недееспособного губернатора, доведшего губернию до такого кризиса. Но, чтобы обвинить Давыдова в этом, ему нужны были доказательства, которых у него еще не было. Несколько раз он просил подготовить приказ об его увольнении, но подписать так и не решился, ибо не видел в этом никакого смысла. Он обещал Валуеву избавить губернию от «давыдовщины» и должен был свое слово сдержать. Давыдов слишком сильно ранил его, чтобы просто отстранить от должности. И губернское правление, и Валуев, и Сенат, и Государственный Совет, и сам Император Александр Николаевич должны знать о его злодеяниях. Он должен понести справедливое наказание, коим может быть только лишение всех прав и состояния и ссылка в Сибирь. Именно это стало для Лунина задачей номер один, и после того кошмарного лета, он готов был, пусть даже ценой собственной карьеры, ее выполнить.


XXVIII
   
   Вице-губернатор сидел с князем Аравиным в верхней ложе городского театра. Зал был до отказа наполнен зрителями. Шла премьера спектакля «Тайны мадридского двора», представленная гастролировавшей по России известной французской театральной труппой «Адъютанты любви».
   - Странно, что-то губернаторша у нас сегодня одна, - сказал Аравин, наводя лорнет на сидящую в первых рядах Анну Васильевну. - Вы не находите, Герман Никитич?
   - Думаю, что в этом нет ничего странного, - отвечал Давыдов, тоже присмотревшись к Анне Васильевне, - губернатору теперь не до театров.
   Аравин засмеялся.
   - Ну и задали вы ему жару, Герман Никитич.
   - По крайней мере, ему мало не показалось.
   Аравин вновь закатился смехом. Успокоившись, он уже с серьезным видом сказал:
   - Но, ты все равно не расслабляйся, он хитер и, быть может, в эти минуты готовит тебе ответный удар.
   - Не успеет. Он только сейчас начал оправляться от июньских ран. А я скоро навсегда от него избавлюсь.
   - И, тем не менее, позволь тебя немножко огорчить.
   - Что-то случилось? - Давыдов опустил лорнет и взглянул на князя.
   - Да, случилось. В том году, когда ты стал вице-губернатором, я написал письмо князю Синявскому, в котором говорил о необходимости … ну и дальше. Он тогда находился в Польше. Вот это самое письмо, будь оно трижды проклято, попало в руки твоих врагов.
   - Вы хотели сказать, наших врагов, Александр Афанасьевич?
   - Ваших, Давыдов, ваших врагов, - отчеканивая каждое слово, проговорил Аравин.
   - Допустим. И как оно попало к ним в руки?
   - Княгиня Синявская передала его этой шлюхе, госпоже Рейслих.
   - Но этого не может быть! Сразу после смерти князя все нужные нам бумаги были изъяты из его личного архива. Я посылал туда своего человека из жандармерии, который заверил меня, что то, что он принес, это все.
   - А откуда тогда об этом знаю я?
   - Да, кстати, откуда вам это известно?
   - Служанка княгини сообщила. Что? Не мог же я совсем потерять связь с этим домом, в котором жил мой соратник.
   - И оно, конечно же, теперь у него.
   - Она сказала, что Рейслих отдала его одному молодому человеку во время свидания с ним в доме княгини. Кто это может быть?
   - Это может быть только один человек - Рюмин.
   - Секретарь губернатора?
   - Да.
   -Если оно попадет в руки полиции, у нас будут очень большие неприятности.
   - Возможно, если учесть, что новый полицмейстер отказался с нами сотрудничать. Азаров - человек Лунина.
   - Однако, нужно что-то сделать, - Аравин улыбнулся и склонил голову графине Безземельной в знак почтения. - Представляешь, вчера проиграл этой ведьме в карты тысячу рублей. До сих пор совестно, - князь достал из кармана бумажку и поманил пальцем стоящего сзади слугу. - Передай в антракте эту записку мадам Полине, она играет на сцене королеву.
   - Я займусь этим, - сказал Давыдов, посматривая на часы, - в конце концов, он любит мою дочь и ради нее готов на все.
   - Ты должен найти это письмо в любом случае, даже если придется попросить сына соблазнить губернаторшу и обыскать их квартиру.
   - До этого, надеюсь, дело не дойдет.
   В антракте Давыдов послал человека за Рюминым, который тоже пришел на спектакль вместе с Катериной, и направился в фойе.
   - Сергей Филиппович, - сказал Давыдов, когда тот вошел, - не буду ходить вокруг да около, а спрошу прямо: где письмо?
   - Какое письмо? - не сразу понял Рюмин.
   - А вы еще подумайте.
   - Так вам уже известно про него, - сказал, догадавшись, Рюмин.
   - Где оно? - строже спросил Давыдов.
   - Оно у губернатора.
   - Что он собирается с ним делать?
   - Даже если бы и знал, я ничего не рассказал бы вам. Да и вообще, Герман Никитич, я вам уже все сказал и повторю еще раз, что в ваши грязные игры я больше не играю.
   - А что скажет Лунин, если узнает, что вы были моим доносчиком, что вы брат политического преступника?
   - Я все буду отрицать. Скажу, что вы это выдумали, чтобы очернить меня в его глазах. А что касается брата, вам же теперь самому не выгодно сдать его властям, ведь у него будет много чего рассказать о ваших головорезах, а они вряд ли будут молчать, особенно, если им будет грозить Сибирь или же смерть.
   - Рюмин, ты забываешься! - гневно произнес Давыдов.
   - Не больше, чем вы, - Рюмин направился к выходу. Напоследок он обернулся и добавил: - Не ожидали от меня? Что ж, это ваша, «давыдовская школа», Герман Никитич. Должен же был я чему-то у вас научиться.
   Он вышел. А Давыдов еще несколько минут сидел, размышляя о том, как бы ему выкрасть это письмо у губернатора, прежде чем он нанесет ему последний, решающий удар.
   - Что-то случилось? - спросила Катерина, когда после спектакля они с Рюминым сели в коляску. - Что он тебе сказал?
   - Так, ничего особенного, - ответил Рюмин, - обычный разговор.
   - Я должна сказать тебе, Сережа, что если я могу чем-то помочь...
   - Ты ничего не должна, Катя. Я уже говорил тебе об этом. Я не позволю, слышишь, не позволю тебе впутаться в это дело!
   - Но я хочу помочь вам. У отца есть секретный сейф, в нем он хранит все свои важные бумаги. Но, чтобы открыть его, нужен код. Антон его знает.
   - И слушать не хочу! Это было бы не честно, да и Аркадий Николаевич вряд ли согласился бы на это.
   - Я так боюсь за тебя. Давай уедем к твоей тетке в Саратовскую губернию? Или в Америку? Ты только скажи…
   - Нет, Катя, теперь это невозможно, - с сожалением сказал Рюмин. - Это было бы несправедливо по отношению к губернатору. Не так уж и много у него людей, которым он здесь доверяет.
   - Но хотя бы обещай мне, что если от меня что-нибудь понадобится, ты дашь мне знать.
   - Хорошо, обещаю, - сказал Рюмин, и, нежно прижав ее к себе, поцеловал.
   Вечером, когда Рюмин вошел в свою квартиру, он нашел сидящего в гостиной с бокалом в руке Лунина.
   - Ваше превосходительство, вы?! - изумился он столь неожиданной встрече.
   - Что с вами, Сергей Филиппович? У вас такое выражение, словно вы увидели призрак. Присаживайтесь.
   Рюмин молча присел рядом с губернатором.
   - Так вот где вы живете, - озирая комнату, произнес Лунин. - А я в вашей квартире вполне освоился. Вот и винца себе налил, - Лунин осушил бокал и поставил его на стол. - Хорошее вино, черт возьми! Ну, - Лунин потер руки и покрасневшими глазами взглянул на Рюмина, - рассказывай!
   - Что рассказать? - спросил Рюмин.
   - Все как было. Как ты нанимался Давыдову в прохвосты, как ты ему по-собачьи преданно служил, как ты, изображая из себя бледного ангела, ходил около меня и вынюхивал для хозяина все новые и новые сведения. Но удивительнее всего то, - продолжал Лунин, наливая себе вино, - что ты, без всякого, казалось бы, притворства, без всякого зазору совести продолжал уверять меня все это время, что ты служишь мне верой и правдой.
   Произнося последние слова, Лунин почти закричал. Он был вне себя от нахлынувшей ярости. Предательство входило в число тех вещей, которых он никогда никому не прощал. В этом он даже превосходил Давыдова.
   - Молчишь? - спросил он через минуту, закинув одну ногу на другую, - значит не совсем-то она, совесть, у тебя пропала. Ты предал меня самым наглым, самым изощренным способом. Твое предательство, твоя черная неблагодарность тоже являются причиной июньских беспорядков. Думал ли ты об этом? А ведь там погибли люди, такие же, как и мы с тобой, Рюмин. Так вот почему ты вовремя не проинформировал меня. А я, дурак, и не догадывался. Ты знал, что в этот день у меня встреча с министром. Я телеграфировал тебе об этом. Давыдов без тебя знать не мог. Вы специально сделали так, чтобы Валуев узнал об этом раньше меня. Давыдов натворил все это, чтобы очернить, уничтожить меня, а ты ему в этом помог. Такой неблагодарности я от тебя не ожидал. Так, значит, за эту услугу он отдал тебе свою дочь. Что ж, поздравляю, ты делаешь успехи. Но знай, что ни ты, ни твой брат-террорист не минуете, в конце концов, участи тех, кого он, после сыгранной роли, как пешек убирает со своей шахматной доски. А вы для него лишь пешки и не более. Кем ты был до меня, когда после кончины Стародубцева Давыдов уволил тебя? Перебирал жалкие бумажки в присутствии по земским делам. Ты был почти никем. Завтра я подпишу приказ о твоем увольнении. И пока я губернатор К-й губернии, двери в государственную службу для тебя закрыты. Что касается твоего брата, то он немедленно будет арестован, как только пересечет границу России. Я об этом позабочусь.
   С этими словами Лунин достал из кармана письмо и положил его перед собой на столик.
   - Я предпочитаю бороться с моими врагами честными методами. Использовать это письмо против Давыдова я считаю ниже своего достоинства. Кроме того, откуда мне знать, что ты не выполнял, передавая его мне, очередное задание.
   - Аркадий Николаевич! - воскликнул Рюмин, когда тот направился к выходу, - я знаю, мне нет прощения, что бы я сейчас ни сказал в свое оправдание, это не будет иметь никакого значения. Я очень виноват перед вами. На вашем месте я не поверил бы ни единому моему слову, но прошу вас, внемлите моей просьбе, возьмите обратно письмо, оно должно быть у вас, это единственная и самая главная улика против Давыдова.
   Лунин, ничего не ответив, вышел. Рюмин сидел весь подавленный. Он понимал, что ему больше никогда не вернуть доверие губернатора. Случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Это был полный крах, конец его карьеры. Если Иван решит вернуться в Россию, его арестуют. И он ничем не сможет ему помочь. Завтра, как только губернатор подпишет приказ, он будет никем в этой губернии. У него не будет жилья, так как придется освободить казенную квартиру, а когда закончатся деньги, он вынужден будет уехать из города.
«Да, жестоко отомстил мне Давыдов, - думал Рюмин, выпив один за другим несколько бокалов вина и завалившись на софу, - доигрался, наконец. Боже мой, как глупо я вел себя в последнее время! Но главное, я предал губернатора, так много для меня сделавшего. Какой же я подлец после этого! Даже Давыдову я теперь сто лет не нужен».


XXIX

   На следующий день был открыт первый в К-й губернии пансионат благородных девиц. Он был создан по инициативе губернатора, которая была поддержана губернским земским собранием. Преподавательский состав на первом же собрании избрал Анну Васильевну Лунину директрисой пансионата. По ее просьбе, Катерина Давыдова и Софья Фролова были назначены ее помощницами. Первый набор составили тридцать шесть девушек из благородных дворянских фамилий со всех уездов губернии. На его открытии присутствовали губернатор и высокопоставленные чиновники из губернского правления. После торжественной речи предводителя губернского дворянства Льва Абрамовича Зарницына, выступила директриса. Анна Васильевна в заключении выразила уверенность, что благодаря этому учебному заведению воспитанницы получат качественное классическое образование, которое станет для них путеводной звездой по жизни, а они, воспитатели, в свою очередь, сделают все от них зависящее, чтобы зажечь эту звезду так ярко, чтобы она никогда не погасла. Речь директрисы вызвала гром аплодисментов. Все были в восхищении от того, как Анне Васильевне, в ее положении, удалось так просто, легко и свободно сказать самое важное и необходимое. После торжественного обеда, завершившего церемонию открытия пансионата, Лунин подошел к жене и сказал:
   - Все прошло замечательно, Анна Васильевна, напрасно вы волновались. Еще раз благодарю вас от лица губернского правления и от себя лично.
   - И вам большое спасибо, ваше превосходительство, за все, что вы для нас сделали, - слегка улыбнувшись, проговорила счастливая Анна Васильевна. - Мы сделаем все возможное, чтобы оправдать ваше доверие и сделать наш пансионат одним из лучших учебных заведений губернии.
   Оставшись наедине с Катериной в своем кабинете на втором этаже Дома графа Одинцова, отведенного под пансионат, Анна Васильевна заговорила с ней о Рюмине.
   - Мне очень жаль, Катерина, что Сергея Филипповича исключили из губернского правления, - сказала Анна Васильевна, - но, с другой стороны, мне всегда казалось, что он как бы тяготился своим положением.
    - Мне не совсем понятна причина его увольнения, но думаю, что ему давно следовало оттуда уйти, - задумчиво сказала Катерина.
   - Я знаю, что вы любите друг друга и желаю дать тебе один совет: если ты любишь его настолько, чтобы многим пожертвовать ради него, то борись за свое счастье. Ты достаточно взрослая и образованная, чтобы суметь сделать свой выбор и никогда об этом не пожалеть. Ты и только ты лучше всех знаешь, что тебе нужно. Родители на то и родители, чтобы требовать от тебя послушания, но помни, что ты одна в ответе за свою судьбу.
   - Спасибо, Анна Васильевна, я это запомню.
   - Сергей Филиппович - прекрасный человек, и вы очень подходите друг другу.
   - Я люблю его и не мыслю без него свою жизнь. Сережа давно бы сделал мне предложение, но… отец вряд ли когда-нибудь даст свое согласие на наш брак.
   - Это - серьезное препятствие, но не совсем безвыходное.
   - А какой может быть выход?
   - Вы можете тайно обвенчаться.
   - Мы думали об этом, но я считаю, что мои родители не заслужили от меня такого удара.
   - Может быть, Катерина, но и ты тоже не заслуживаешь такого отношения отца к твоему избраннику, которого любишь.
   - Я не знаю, Анна Васильевна, как мне правильно поступить. Я совсем запуталась.
   - Послушай, Катерина, - Анна Васильевна положила руку на ее плечо и нежно, с материнской заботой погладила его, - настоящая любовь, которая делает человека поистине счастливым, дается ему раз в жизни, и если упустить ее, то можно легко остаться несчастным на всю оставшуюся жизнь.
   - А как вы поступили бы на моем месте?
   Новоиспеченная директриса не сразу ответила. Немного подумав, она сказала:
   - Я не знаю. Но в любом случае, от своей любви я не отказалась бы.
   - Мне приходится делать выбор между любимым и семьей, - с грустью произнесла Катерина, - и после каждой встречи с ним я убеждаюсь, что этот выбор неизбежен.
   - Поступай, как велит тебе сердце, а родители, если любят и желают тебе добра, смирятся и простят.
   В эту минуту в комнату вошла Софья Фролова.
   - Анна Васильевна, - сказала она, обратившись к директрисе, - родственницы наших воспитанниц уже собрались в актовом зале и ожидают вас.
   - Я сейчас спущусь к ним.
   Директриса взяла со стола кое-какие бумаги и вышла.
   - Мы должны сопровождать ее, - сказала Софья Катерине, когда та взяла со стола бумажку и начала что-то писать.
   - Сейчас, сейчас, - сказала Катерина, и, черкнув несколько слов, подала ее подруге. - Прошу тебя, Софья, отдай эту записку Малиновскому, пусть разыщет Сережу и передаст ему, мне обязательно нужно с ним сегодня встретиться.
   - Что-то случилось?
   - Мне кажется, что я теряю его, Софья…


XXX

   Прошла неделя. Герман Никитич сидел в гостиной своего дома с гостями. Кроме Кавелина, здесь присутствовали уже знакомые читателю Витвинин и Майсак.
   Афанасий Львович Витвинин был выходцем из купеческой семьи. От погрязшего в долгах и разорившегося отца ему достался по наследству только один кабак, с которого он начал свою предпринимательскую деятельность. Был он настолько предприимчив, что через два года сколотил состояние, позволившее ему стать соучредителем довольно крупной компании по переработке древесины. Ко времени, когда Давыдов стал вице-губернатором, он уже был владельцем нескольких компаний, занимавшихся добычей древесины и деревообработкой. Не менее предприимчивый вице-губернатор сразу положил глаз на витвининский бизнес. Разрулив ситуацию, он заставил его сначала платить себе «дань», а затем, через подставное лицо, коим явился Александр Петрович Майсак, сделать его совладельцем указанных компаний. Так начался их совместный бизнес. Спустя пять лет, Давыдов стал их единственным владельцем. С тех пор бизнес Давыдова стал с каждым годом разрастаться, включив в себя еще несколько фабрик и заводов. Витвинин и Майсак стали его доверенными лицами. На них была оформлена почти половина всех «промышленных точек» Давыдова. Таким образом, выходило, что с юридической стороны они являлись хозяевами значительной части давыдовского добра. Фактически же эти «точки», как и приписанные к иным лицам, принадлежали Герману Никитичу.
   - Герман Никитич, лес простаивает уже больше трех месяцев, - сказал Витвинин, поглаживая свои большие седеющие усы, - мы терпим большие убытки. Что касается Зареченского направления, то там через неделю ожидают смену начальства, и мы, скорее всего, потеряем и этот выход.
   - Наши зарубежные заказчики уже известили нас, что вынуждены расторгнуть с нами все заключенные контракты, - проговорил Майсак, зажигая сигарету и испуская изо рта густые клубы дыма.
   Давыдов нахмурил брови и задумался.
«Дело – дрянь. Нужно на что-то решиться. И чем скорее, тем лучше».
   - С чем связана смена начальства в Зареченске? – спросил он после минутного молчания.
   - Говорят, что губернатор отправил прежнее начальство в отставку.
   - На это нужен приказ, а такого приказа он не издавал.
   - В любом случае, здесь не обошлось без его участия, - вставил Майсак, - он уже начал копать нам ямы со всех сторон. Два дня назад в сосноворощенский завод наведывались из полицейской управы - проверяли учредительные документы.
   - Черт возьми! – возмутился Кавелин, - из Белогорска пишут, что и там на наших заводах побывали исправник и какой-то фискал.
   - Он явно что-то задумал, Герман Никитич. А эта выскочка Азаров ему здорово помогает. Его следовало бы для начала хорошенько припугнуть.
   - Это не так уж легко сделать, - пробасил Кавелин, - его везде сопровождают два полицейских, а дом находится под круглосуточной охраной.
   Вошел слуга и доложил, что пришел господин Рюмин и просит аудиенции.
   - Этот холоп всегда не вовремя, - рассержено произнес Кавелин. – Передать, что Герман Никитич занят и не может его принять!
   - Нет, подождите, - сказал Давыдов, вставая, - я приму его. Теперь он более необходим нам, чем когда-либо. Только он может помочь мне вернуть письмо. О, если бы оно было у меня, я скрутил бы их всех в бараний рог!
   С этими словами он вышел из гостиной.
   - Я перейду сразу к делу, – сказал Рюмин, войдя в кабинет Давыдова. - Вы знаете, что мы с Катериной давно любим друг друга и хотим быть вместе. Но она не хочет идти со мной под венец без родительского благословения. Герман Никитич, читать вам мораль бессмысленно, лучше не брать греха на душу, но я ведь вас знаю, для вас не совсем чуждо понятие о чести и долге.
   - Ты снова говоришь мне о чести и долге?! - сердито произнес Давыдов, - ты, который предал губернатора, заметившего в тебе, в отличие от других, человека; ты, сын развратника и убийцы! Моя дочь?! Теперь, когда губернатор выкинул тебя, как тряпку, ты пришел ко мне и просишь благословить Катю на брак с тобой. Никогда! Надо было просить раньше. Чего ты ждал? Кажется, я давал вам обоим понять, что не против ваших отношений. Не мог же я сам предложить вам пожениться.
   - Господи! Да что же это такое, - Рюмин обеими руками схватился за голову, - зачем живет такой человек!
   - Я предлагал тебе служить мне, но моя теория показалась тебе негуманной, что я чуть ли не людей могу по ней резать. Ну, вот и посмотри сейчас на себя. Ты – никто! На тебя смотреть жалко. Пройдут два-три года, закончатся деньги, и что ты будешь делать? У тебя нет никакого таланта, нет имения, нет даже состоятельных родственников, которые могли бы тебе помочь. Ты что, в шалаше собирался жить с моей дочерью? «С милым рай и в шалаше» - это сочинили романтики, Рюмин, это лишь красивые слова, их говорят просто так, к слову. Жизнь, на самом деле, намного сложнее, чем ты думаешь. Я бы никогда не пожелал для своей Кати, выросшей в роскоши и ни в чем не нуждавшейся, такого мужа и такой судьбы. Она заслуживает большего.
   - Значит, и для вас я отработанный материал и меня можно смело выкинуть?
   - Не совсем. Если ты вернешь мне письмо, я дам тебе шанс исправиться.
   На это Рюмин засмеялся громким, диким смехом.
   - Какой же вы подлец!
   - Вон отсюда! Если ты хоть раз встанешь у меня на пути, я уничтожу тебя.
   - Письмо у меня. Даже если со мной что-нибудь случится, клянусь, оно будет передано прокурору, а он, в отличие от своего предшественника, не пьющий и со здоровьем у него все в порядке.
   - Твой брат не уезжал за границу, как многие полагают. Он здесь. Его жизнь в моих руках.
   - Как и ваша судьба в моих.
   - Вы слишком переполнены чувствами, Рюмин, - строго проговорил Давыдов, - только тот, кто ничего не чувствует, имеет власть над другими людьми.
    - Скоро вы поплатитесь за свои преступления, - обернувшись у двери, сказал Рюмин, - надеюсь, я буду при этом присутствовать.
   Давыдов вернулся в гостиную более мрачным, чем уходил.
   - Что-то случилось? - спросил Кавелин.
   - Он становится опасным. Он ни перед чем не остановится, так как ему нечего терять, кроме своей несчастной любви. От него будет больше проблем, чем от этого проклятого письма, пусть даже оно трижды попадет в руки к министру Валуеву, - Давыдов посмотрел на Кавелина. - Его нужно остановить. Не мне тебе советовать, как лучше это устроить: увольнение со службы, депрессивное состояние, вдобавок несчастная любовь. Действуй!

XXXI

  Лунины ехали в коляске по березовой роще вдоль ручейка. Стоял ясный осенний день. В прозрачном и свежем воздухе все еще ощущалось тепло. Верхушки деревьев покрыла легкая позолота. Медленно кружась в воздухе, падали с берез пожелтевшие легкие листья. Вода в ручейке блестела на солнце серебряными лентами. Коляска остановилась возле кустов шиповника. Они подошли к небольшому берегу, откуда открывался прекрасный вид на расстилающуюся без конца даль.
   - Все-таки, никогда природа не выглядит так восхитительно и трогательно, как осенью, - сказал Аркадий Николаевич, нежно обняв жену за талию.
   - Это медно-золотое убранство рощи и голубизна неба – как все это восхитительно, - произнесла Анна Васильевна, тоже прижимаясь к мужу.
   - Говорят, в столице уже выпал снег.
   - Скоро здесь тоже начнутся холода. Доктор говорит, что я благополучно  разрешусь в срок, и не стоит об этом беспокоиться. Как ты думаешь, может мне поехать в Петербург, когда придет время?
   - Герхард Людвигович заверил меня, что в этом нет никакой необходимости. По мнению многих, он очень опытный в своем ремесле человек и у меня нет оснований не доверять ему.
   - С каким нетерпением я ожидаю дня, когда он появится на свет, - Анна Васильевна положила руку на живот и весело посмотрела на мужа. – Мне порою даже не верится, что я стану матерью. О Боже, - произнесла она, закрыв глаза, - какое это счастье!
   - Наш сын, наш сын! –  радостно воскликнул Лунин.
   - Это мальчик, Аркаша, поверь моей материнской интуиции.
   - Хорошо, если так.
   Они пошли по маленькой тропинке. Кучер медленно ехал за ними.
   - Аркадий, я так волнуюсь за тебя в последнее время. Ты мне ничего не рассказываешь, но я чувствую, что тебя сильно что-то беспокоит. Вчера ты вернулся поздно. Я места себе не находила от тревожных мыслей. Что происходит? У тебя здесь враги, да?
   - Ну, как тебе сказать, Аннушка? Губернатору в России полагается иметь врагов, без этого нельзя. Конечно, здесь есть люди, которым я не нравлюсь, которые были бы счастливы от меня избавиться. Мои интересы не совпадают с их интересами, они у нас чересчур разные или как сказал бы Салтыков - антагонистические. Я уж не говорю о нигилистах, которые время от времени дают о себе знать, совершая разные подлости. Но ты не должна за меня беспокоиться. Я слишком хорошо знаю своих врагов, чтобы попасть в их сети.
   - Я слышала от Лукерьи Карповны, что на всех вечерах только и говорят о тебе и Германе Никитиче. Что он за человек? О нем говорят, чуть ли не шепотом, как будто он…
   - Дьявол?
   - Что ему от тебя нужно? – дрожащим голосом спросила она, остановившись и пристально посмотрев ему в глаза. – Неужели нельзя его просто уволить? Ведь у тебя, кажется, должно быть такое право.
   - Анна, дорогая, послушай меня. Не все так просто, как кажется. Давыдов мне враг, нет больше смысла скрывать это от тебя. Он совершил преступления и должен за это ответить. Я не могу говорить тебе все. Есть вещи, которые от меня не зависят и с которыми я вынужден считаться.
   - Но должна же быть на него какая-то управа.
   - Да, должна быть, но ее пока нет, - задумчиво ответил Аркадий Николаевич.
   - Но ведь ты губернатор!
   - Губернатор, - машинально повторил он. – Да, я губернатор, но если бы ты знала, Анна, как мало это значит здесь, в этой Богом забытой губернии. Но я не отступлюсь, - добавил он, помолчав, - Давыдов скоро окажется за решеткой.
   - А если нет, что с тобой тогда будет? О Боже! – Анна Васильевна вздрогнула и крепко обняла мужа. – Если с тобой что-то случится, я этого не вынесу. Отступись, прошу тебя! - из глаз ее потекли слезы, - моя жизнь будет бессмысленна без тебя. Еще не поздно остановиться. Напиши, напиши Императору!
   - Я не могу, Анна, - Лунин, целуя, гладил ее по голове, – для меня это стало делом чести. Не бойся за меня, я знаю, что делаю. Уехать отсюда, признав тем самым свое поражение? Нет, Анна, ты не можешь просить меня об этом, для нас это слишком низко. Не за труса ты выходила замуж.
   - Да, ты прав, - согласилась Анна Васильевна, вытирая слезы, - но обещай мне, что будешь осторожен, что не будешь рисковать больше, чем того будут требовать обстоятельства.
   - Я обещаю тебе это, Анна.
   - Верни Сергея Филипповича. Ты знаешь, он был предан тебе. Он любит его дочь. Не осуждай его за то, что в какой-то момент его любовь к ней оказалась сильнее, чем верность тебе.
   - Нет, здесь не только любовь к ней заставила его предать меня. Недавно я узнал, что он брат одного очень опасного нигилиста, которым управляет Давыдов.
   - И все же, я прошу тебя, Аркадий. Он знает эту губернию, этих людей, Давыдова лучше тебя и может сослужить тебе хорошую службу. Я уверена, что он раскаивается в том, что сделал.
   Лунин не сразу ответил. Он подошел к краю обрыва и поглядел вдаль. Ему почему-то вспомнился разговор с молодым человеком, которого он встретил на мосту в Петербурге.
«Где же он теперь? – думал Лунин. – Изменил ли он свои взгляды, а если нет, к чему они его привели?».
   - Мне сложно принять такое решение, - сказал он, обернувшись, - но ради тебя я готов это сделать.
   - Посмотри вон туда, возле трех ив, там, кажется, пикник? – сказала Анна Васильевна, когда коляска спускалась с пригорки.
   - Точно, пикник.
   Когда коляска поравнялась с деревьями, Лунины узнали сидевших на травянистой поляне молодых людей. Это были Евгений Малиновский, Софья Фролова и поручик Федор Жилин. Мстислав Охотников, Наталья Аравина и еще несколько дам и офицеров играли рядом в жё де пом. Аркадий Николаевич и Анна Васильевна вышли из коляски и подошли к отдыхавшим.
   - Здравствуйте, господа! - сказал Лунин, подавая руку Малиновскому и Жилину. – Мое почтение, - обратился он к дамам, приподнимая шляпу.
   - Здравствуйте, ваше превосходительство, здравствуйте, Анна Васильевна! - произнес Малиновский. - Пожалуйте к нам, на наш скромный пикник.
   Лунины приняли приглашение и присели на разостланную по желтеющей траве белую скатерть, на которой были разложены шашлык, котлеты, икра, салаты, пирог, арбуз, фрукты, красное вино и шампанское.
   - Пикник – лучшее средство, чтобы вырваться из суеты и забот нашего города, снять стресс и забыть на время о проблемах, - сказал Аркадий Николаевич, откусив ароматный и насыщенный пирог и запивая его красным сухим вином.
   - Мы часто приходим сюда насладиться тихой и очаровательной красотой природы, - сказала Натали, улыбаясь.
   - У меня остались самые яркие впечатления от пикников, на которых я была, но особенно мне памятен один из них.
   Здесь Анна Васильевна рассказала, как однажды, в бытность ее воспитанницей института благородных девиц, их возили на пикник в Царское Село. Их воспитательница, француженка Жаклин, забралась на дерево, чтобы взять из гнезда и показать им птенца синицы, но, нечаянно наступив на высохшую ветку, свалилась на землю и сломала ногу. Жаклин оказалась настолько тяжелой, что десять девушек не смогли поднять ее с места, а она все кричала и кричала, что умирает. Насилу положив ее в коляску, они повезли ее к ближайшей усадьбе (кучер куда-то отошел). По дороге у коляски сошло колесо, она снова с грохотом упала на землю и сильно ушибла другую ногу.
   - Нам было и жаль ее, и в то же время до боли смешно, - заключила Анна Васильевна, когда стих всеобщий хохот.
   - А слышали, господа, - сказал Жилин, вытерев рот салфеткой, - вчера полиция арестовала эту сумасшедшую… как ее…
   - Варенька, - подсказал один из офицеров.
   - Да-да, Вареньку-колдунью, как ее называли.
   - Та самая, которая, якобы, умертвила юношу в городском саду месяц тому назад? – спросила Софья.
   - Она самая.
   - За ней еще много грехов, - сказал Малиновский. – Я слышал, что в уезде, где она жила, при загадочных обстоятельствах исчезли пять юношей. У полиции есть предположение, что между этим событием и убийством, совершенным ею здесь, имеется какая-то связь.
   - Поговаривают, что она по заказу готовила приворотное зелье из каких-то трав, - заправляя золотистый локон за ухо, сказала Натали.
   - Я слышал, что когда-то она была очень красива и многие добивались ее руки, в том числе два графа и один очень богатый князь, - начал рассказывать Мстислав Охотников, -  но она выбрала сына мельника, который за несколько дней до свадьбы был затравлен собаками. С тех пор она ушла в лес, жила одна и стала ведьмой. Эта история произошла еще в начале века и ей теперь должно быть немало лет, хотя выглядит она, говорят, гораздо моложе. Убийство юношей связывают с тем, что каждый год, в день убийства ее возлюбленного, она умертвляет молодого человека и пьет его кровь.   
   - Какой ужас! Что с ней сделают, Аркадий Николаевич? – обратилась к мужу Анна Васильевна.
   Лунин сидел задумчиво и не слышал вопроса. Анна Васильевна повторила.
   - Кроме убийства того молодого человека, все остальное лишь версии, не подкрепленные никакими доказательствами. Следствие продолжается. Если ее вина будет доказана во всех предъявленных ей обвинениях, она может быть казнена.
   Кавалеры покинули дам и пошли смотреть медведя, показавшегося из-за деревьев на расстоянии двадцати шагов.
   - Ты счастлива, Натали? – спросила Анна Васильевна.
   - О да, Анна Васильевна, я очень счастлива.
   - Вы с Охотниковым очень подходите друг к другу. Я надеюсь, что у вас все будет хорошо. А что ты читаешь?
   - Это роман Энн Бронте «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла».
   - Я читала его. Хорошая книга. Уверена, что в недалеком будущем, женщина в России, наряду с мужчиной, будет обладать всеми гражданскими правами.
   - Во Франции женщины активно борются за свои права и уже кое-чего добились. Нам еще далеко до них, так как в нашей стране очень мало образованных женщин.
   Раздался выстрел... Женщины вздрогнули и оглянулись. Из-за деревьев показались Лунин и Охотников.
   - Что это был за выстрел? Где остальные? – спросила с испуганным лицом Анна Васильевна.
   - Поручик Жилин по приказу Аркадия Николаевича застрелил медведя.
   - Но зачем?
   - Он вел себя агрессивно, - объяснил Лунин, - а до города отсюда рукой подать.
   Посидев еще полчаса, публика начала собираться в дорогу. Первыми отъехали Лунины. Три коляски последовали за ними. Малиновский и Софья решили вернуться пешком. Они шли краем поля. Яркий закат освещал небо, придавая ему ярко-оранжевый оттенок, плавно переходящий в нежный розовый цвет. Малиновский взял ее за руку.
   - Софья Валентиновна, я знаю, что вы любите другого человека, но, тем не менее, должен признаться, что люблю вас и … - он сконфузился и помолчал.
   - Евгений Романович, вы самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни, но… - Софья задумчиво опустила голову.
   Она заметно волновалась. Ее красивое лицо с тонкими, правильными чертами побледнело, а темно-карие глаза под разлетающимися крыльями темных бровей наполнились слезами.   
   - Но?
   - Я все время думаю о нем, я не могу его забыть, - Софья вытерла платком слезы и умоляюще посмотрела на него. – Прошу вас, давайте, как прежде, останемся друзьями.
   Он поднес ее руку к губам и поцеловал нежную кожу запястья.
   - Что ж, да будет так, но я всегда буду надеяться на что-то большее.               
          
      
XXXII
   
  Лунин все активнее развивал антидавыдовскую компанию. Хотя в их отношениях внешне все выглядело, как прежде, но, тем не менее, между ними чувствовалась некая напряженность, которая в любой момент могла перерасти в открытую вражду. После того, как Лунин уволил Птицына и еще несколько чиновников из своей канцелярии, известных своей лояльностью к вице-губернатору, всем окончательно стало ясно, что схватки между ними не избежать. Многие верили, что на этот раз Давыдов, наконец, будет разбит, и спешили проявить свою безграничную преданность молодому губернатору. Аркадию Николаевичу удалось собрать вокруг себя сильную и преданную команду единомышленников. В нее вошли не только новые люди, которых он высмотрел во время своих летних поездок по уездам, но и люди из «старой гвардии», как их называли, которые по тем или иным причинам перешли в оппозицию к Давыдову. Так, новым правителем губернаторской канцелярии стал бывший однокурсник Лунина по университету Алексей Михайлович Салтыков. Своим секретарем Аркадий Николаевич назначил двадцатичетырехлетнего Дмитрия Степановича Ракитина, того самого, который безвинно просидел в городской тюрьме целый год по делу покушения на жизнь прежнего губернатора. Сразу после освобождения он продолжил учебу в университете. После увольнения Рюмина Салтыков предложил Лунину его кандидатуру, который, не мешкая, одобрил ее. Илья Ильич Снегирев, освобожденный от должности из-за Давыдова, который настроил против него добрую половину членов губернского дворянского собрания, тоже был принят Луниным в свою команду в качестве своего помощника по делам земств. Но особенно ценил Лунин своего молодого помощника по особым поручениям Николая Юрьевича Амелина, служившего в уездном суде. Мудрый не по летам и тонкий психолог, прекрасно разбирающийся в законах, он так точно охарактеризовал состояние дел не только в суде, но и во всем уезде, с рекомендациями по принятию неотложных мер, что пораженный этим губернатор решил использовать его талант на пользу губернии. Давыдов зорко следил за новыми назначениями в губернском правлении. Его сторонников в нем становилось все меньше и меньше. Временная комиссия при губернском правлении и резервный фонд по финансовой поддержке земств, созданные стараниями Давыдова больше для своих целей, нежели в интересах земств, были упразднены распоряжением губернатора. Это было сделано сразу после того, как двадцать пять процентов от полученных в мае субвенций были возвращены Давыдовым в губернскую казну, что делало невозможным обвинить его в хищении государственного имущества. Цель, которую преследовал Лунин, не была им достигнута. Слишком много было в его окружении давыдовских агентов, включая и Рюмина. Но, тем не менее, вице-губернатор был лишен непосредственного контакта с уездами. И это было немаловажно.
   Однажды губернатор, вернувшийся из казенной палаты, обнаружил на своем рабочем столе голубой конверт. В нем было письмо, адресованное ему. Прочитав его, Лунин позвал секретаря.
   - Откуда взялось это письмо на моем столе? - спросил он у вошедшего Дмитрия Степановича Ракитина, указав на конверт.
   - Не могу знать, Аркадий Николаевич, - отвечал Ракитин своим спокойным мягким голосом, - среди принесенных мною сегодня утром бумаг голубого конверта не было.
   - В мое отсутствие сюда кто-нибудь заходил?
   - Кроме меня, никто.
   - Вы отлучались из приемной?
   - Только один раз. Я относил бумаги в архивный отдел.
   - Позовите ко мне Алексея Михайловича.
   Когда Салтыков вошел, Лунин показал ему письмо. На нем, красивым каллиграфическим почерком было написано: «Вы слишком далеко зашли, господин губернатор. Остановитесь. Подумайте о жене и ребенке».
   - О, Боже мой! - воскликнул Салтыков, прочитав его. - Кто осмелился написать вам такое?
   - Понятия не имею. Я нашел его на столе. Впрочем, - добавил Лунин, - я догадываюсь.
   - Давыдов?
   - Скорее всего, он. Больше некому.
   - А наши друзья-нигилисты из тайного общества?
   - Может быть, - промолвил Лунин и задумался. - Но они вряд ли смогли бы занести его в мой кабинет.
   - Да, конечно. Не смогли бы. Но если через кого-то... Тогда можно предположить, что здесь у нас... Хотя, это маловероятно. Да, Аркадий, похоже, что это дело рук Давыдова.
   - Он хочет запугать меня. Чувствует, подлец, что скоро попадет в мои сети, вот и кидается бумажками, авось повезет, и я отступлюсь. Но нет, этому не бывать. Меня никто не остановит, и тем более не запугает.
   Вечером того дня Лунин проводил совещание со своими соратниками по антидавыдовской коалиции. В нем участвовали Салтыков, Ракитин, Амелин, Снегирев, новый прокурор губернской судебной палаты пятидесятипятилетний Андрей Вадимович Вяземский и полицмейстер Азаров.
   - Господа! - начал Лунин, - я собрал вас для того, чтобы сообщить вам следующее: наш враг готовит очередной бунт, чтобы скомпрометировать нас перед высшим начальством и добиться моей отставки. Но мы уже получили хороший опыт, знаем тактику врага и должны сделать все возможное, чтобы события четвертого июня больше не повторились. Я сегодня получил письмо от Петра Александровича Валуева. Министр высоко оценил нашу деятельность по борьбе с нигилизмом. И об наших успехах уже доложено Императору. Он также выразил надежду, что и остающиеся у нас «нигилистические элементы» будут в скором времени ликвидированы. Здесь он, конечно же, имеет в виду окончательный разгром тайного общества под названием «Карающий меч народа», с которым, как вам известно, связан и Давыдов. Любые действия против губернских властей, организованные им, будут совершены членами именно этого общества. Поэтому все свои усилия мы должны направить теперь на поимку лиц, причастных к указанному обществу. Мы вынудим их признаться не только в своих преступлениях, но и в тех злодеяниях, совершенных ими по заказу стоящих за Давыдовым людей. Так, по цепочке, мы придем и к нему самому. Что у вас нового? – обратился губернатор к полицмейстеру.
   - Мне удалось узнать, кто является непосредственным исполнителем покушения на жизнь Стародубцева, совершенного весной прошлого года.
   - Вот как! Это очень интересно. И кто же?
   - Вы будете удивлены, Аркадий Николаевич, - Азаров перевел свой взгляд с разложенных перед ним на столе бумаг на Лунина. - Это небезызвестный вам Иван Филиппович Кириллов, брат Сергея Филипповича Рюмина.
   Лунин задумался. В кабинете губернатора на минуту воцарилось молчание.
   - Клим Семенович, вы в этом уверены?
   - Да, я в этом уверен. Один из арестованных нигилистов признался под пыткой.
   - Под пыткой? – удивился Илья Ильич. - Разве у нас не запрещены пытки? Помилуйте, Клим Семенович, что вы говорите!
   - Я действую в полном соответствии с инструкцией, предписанной мне для руководства его превосходительством.
   Снегирев вопросительно взглянул на Лунина.
   - Аркадий Николаевич, в таком случае вы очень сильно рискуете. Если об этом узнают...
   - Довольно об этом, - повысив голос, произнес Лунин, - это исключения, мы прибегаем к ним лишь в крайних случаях, когда исчерпываются все дозволенные способы добиться от арестанта нужных нам сведений.
   - А если арестант не располагает нужной нам информацией? - спросил в свою очередь Салтыков, для которого новость о применяемых в тюрьмах города пытках тоже оказалась неприятным известием. - Как узнать об этом заранее, чтобы не ошибиться?
   - Пытки применяются лишь к тем арестантам, - объяснил Азаров, обращаясь к Снегиреву, - в отношении которых мы располагаем неопровержимыми сведениями, касающиеся конкретных преступлений, участниками которых они являлись. Если взять, к примеру, вышеуказанного арестанта, то он накануне покушения принял от Кириллова на хранение взрывчатое вещество, и, тем самым, явился его пособником.
   - Этот Кириллов был бы для нас очень крупной добычей, - ввернул доселе молчавший прокурор, который своей блестевшей при свете лысиной и бородатой физиономией походил скорее на какого-нибудь писателя или философа, нежели на прокурора, - особенно теперь, когда Сенат пересмотрит решение губернской судебной палаты.
   - А какие имеются доказательства, что Кириллов действительно уехал заграницу? - спросил Николай Юрьевич Амелин, чертя карандашом какую-то фигуру на бумаге. - Может, он никуда и не уезжал, а прячется где-то у нас в губернии.
   - Да, действительно, откуда стало известно, что он уехал в Швейцарию? - спросил губернатор.
   Все начали переглядываться друг на друга. Никто не мог объяснить, как появились слухи о том, что Кириллов, после событий четвертого июня, в которых он сыграл одну из ключевых ролей, покинул Россию и отбыл в Швейцарию.
   - Удивительно! - проговорил губернатор, покачивая головой, - мы поверили слухам, быть может, намеренно сочиненными давыдовскими людьми и не сделали все это время ничего, чтобы разыскать  Кириллова. И смех, и грех. Вот бы Гоголь позабавился!
   - Но мы подали его в розыск, согласно вашему приказу.
   - И это тогда, когда он мог десять раз уехать в ту же Швейцарию и вернуться обратно.
   - Как бы там ни было, мне кажется, что его жизнь в опасности, - сказал Амелин, оглядывая присутствующих. - Предчувствуя близкую гибель общества карающего меча, Давыдов может начать избавляться от наиболее активных его членов.
   - А если Кириллов действительно за границей? - спросил Азаров.
   - Думаю, что для Давыдова не составит особого труда вызвать его оттуда через своих людей, скажем, под предлогом очередного задания.
   - Это вполне возможно, - согласился Лунин и обратился к Азарову: - Клим Семенович, необходимо усилить бдительность наших полицейских на вокзале, на всех железнодорожных станциях и таможенных постах. Пусть задерживают всех молодых людей, подходящих под приметы Кириллова и устанавливают их личность. Учтите еще, что он может явиться с измененной внешностью. Я как-то слышал, что у Рюмина в Саратовской губернии живет родственница, надо бы проверить, не скрывается ли наш беглец у нее.
   - Будет сделано, Аркадий Николаевич.
   - А вы, Алексей Михайлович, созовите через Управление государственных имуществ всех номинальных владельцев давыдовских фабрик и заводов. Пусть придут со своими учредительными документами.
   - Будет исполнено, Аркадий Николаевич.
   - Прокурора прошу подготовить и зачитать на этом собрании обвинительное заключение и арестовать всех этих мошенников.
   - Не будет ли это, ваше превосходительство, несколько преждевременно, ведь арест по процессуальному...
   - Вот и постарайтесь облечь это в законную форму, - строго перебил его  Лунин.
   Все присутствующие были удивлены столь поспешно принимаемым губернатором решениям. Они не знали и не могли знать, что в полученном Луниным в этот день секретном письме за подписью министра внутренних дел также говорилось, что он записан на прием к Его Императорскому Величеству на начало ноября, и если к этому сроку в губернии окончательно не будет ликвидировано тайное общество нигилистов, то его, Лунина, ожидает неминуемая отставка. Лунин очень дорожил доверием Императора к себе и очень горько жалел, когда в результате июньских событий чуть не потерял его. Теперь ему представилась возможность поправить свою репутацию перед Петербургом. Если к докладу, который он сделает перед Александром Николаевичем четвертого ноября в Зимнем Дворце, он добавит еще и второй, касающийся уже решенной участи Давыдова, убийцы и государственного преступника, то это не только восстановит его авторитет перед начальством, но и откроет широкую перспективу для его политической карьеры. Поэтому Лунин дал себе слово, чтобы ему это не стоило, окончательно уничтожить вместе с нигилизмом и вице-губернатора до наступления ноября.
   Когда все встали, служащий канцелярии вошел, поклонился и передал Салтыкову только что полученное из Петербурга письмо. Алексей Михайлович быстро распечатал его и, пробежав глазами несколько секунд, сообщил, что Сенат назначил судебное заседание по рассмотрению кассационной жалобы на приговор губернской судебной палаты на одиннадцатое октября.
   - Отлично! - сказал, обрадовавшись, Лунин. - Это известие подоспело как нельзя кстати. Николай Юрьевич, вы поедете в Петербург и выступите от моего имени в Сенате. У нас еще три недели, чтобы собрать новые доказательства. Этот процесс должен быть ярким событием в судебной хронике столицы, и чем больше он поднимет шуму, тем лучше для нас.
   - Что вы об этом думаете, Алексей Михайлович? - спросил Снегирев правителя канцелярии, когда они вышли из кабинета губернатора.
   - Я думаю, что Аркадий Николаевич несколько поторопился, и я не вижу в этом ничего хорошего.
   - И я того же мнения. Ему угрожают, а он намерен, во чтобы то ни стало добыть до одиннадцатого числа доказательства причастности Давыдова на это, будь оно трижды проклято, покушение. Может, я уже стар, может, намного отстал от жизни, но, тем не менее, мне кажется, что ни его положение, ни либеральные реформы, ни сам Император Александр Николаевич не могут гарантировать ему безопасность от такого могущественного врага, каким является Герман Никитич Давыдов, - Илья Ильич покачал головой и продолжил: - Он считает, что если Давыдов ничего не предпринимает в ответ на его атаку, то он струсил и отдал себя на произвол судьбы. Как он горько ошибается! «Давыдовщина» не один год укоренялась в этой губернии, корни ее слишком глубоко ушли, чтобы так просто, двумя-тремя ударами, срубить их.
   - Я подозреваю, что он, неофициально, конечно, но получил поддержку со стороны высшего начальства в деле разоблачения Давыдова, - тихо произнес Салтыков, остановившись у одного из окон, выходивших на задний двор.
   - Допустим, что он ее получил, ну, скажем, от того же Валуева, но какую помощь, я вас спрашиваю, ему сможет оказать Петр Александрович здесь, в К-й губернии, где ему один на один предстоит схватка с Давыдовым? А если власть имущие не захотят поверить собранным губернатором доказательствам против Давыдова, то они и министра заставят увидеть в них лишь ложь да обман, компромат, дескать, на честного человека.
   - Ваша правда, Илья Ильич, - проговорил, глубоко вздохнув, профессор, - но, так или иначе, мы члены его команды и должны исполнить свой долг до конца.
   - Долг перед губернатором заключается не только в слепой вере его фантастическим идеям, но и в трезвой оценке ситуации, доведением до сведения его превосходительства возможных просчетов предпринимаемых шагов.
   - Илья Ильич, у меня иногда складывается впечатление, что вы… в общем...
   - Не в том лагере, вы хотели сказать? - не дал ему договорить Снегирев, - что ж, если вам угодно так думать, пожалуйста, я не против. Просто, понимаете, я давно живу на свете, из своих шестидесяти двух лет я провел на службе сорок семь лет, и, поверьте, набрал кое-какой опыт. Не смотрите на меня так, Алексей Михайлович, дух божий веет не только на финских болотах, повеял он когда-то и на меня. Я понимаю Аркадия Николаевича, им движет честность, справедливость, гуманность, ведь, в конце концов, он в ответе за эту губернию, но в таком деликатном деле, как дело Давыдова, ни в коем случае нельзя принимать поспешных решений, и тем более действовать необдуманно. Я не понимаю, как можно заранее устанавливать срок и заявлять, что к такому-то времени необходимо собрать доказательства, чтобы окончательно скомпрометировать человека, да еще такого, который держит в страхе всю губернию. К этому нужно подходить постепенно, незаметно, не поднимая лишнего шума. Ведь Давыдов-то у нас перед носом сидит, он может заметить эту суматоху, в пылу которой нам никогда не удавалось сохранить перед ним наши секреты.
   - Ну, хорошо, Илья Ильич, - сказал Салтыков, которому этот разговор уже начал надоедать, - что вы конкретно предлагаете? Говорите же прямо, не ходите, прошу вас, вокруг да около.
   - Губернатор приказал прокурору арестовать всех фиктивных владельцев давыдовских фабрик и заводов, - прошептал Снегирев, оглядываясь по сторонам, как бы боясь, что его кто-то услышит, - это в высшей степени неразумно. Еще никто не осмелился здесь наложить руку на его добро. Если это произойдет, он сильно разгневается и станет очень опасен для нас. Прошу вас, Алексей Михайлович, убедите его отложить это дело, хотя бы до окончания судебного заседания в Сенате.
   - Я понимаю вас, - сказал Салтыков, одобрительно кивая головой, - и так же, как вы, считаю это мероприятие слишком преждевременным, но я тешу себя надеждой, что губернатор вполне осознает все возможные последствия предпринимаемых им действий. Я не думаю, что Давыдов поднимет из-за этого шум, ведь для многих уже не секрет, что у него здесь нелегальный бизнес.
   - Его нелегальный бизнес здесь прикрывается его покровителями из Петербурга, - все не хотел угомониться Снегирев, искренне желавший Лунину победы, но, хорошо зная Германа Никитича, старавшегося уберечь губернатора от возможной мести последнего, который беспощадно расправлялся с теми, кто вмешивался в его дела. - Поймите, что они очень серьезные люди, служащие в высших эшелонах власти - комитетах, министерствах, Сенате, и, если они не захотят, никто, даже, быть может, сам Император, не сможет выдолбить Давыдова из К-й губернии, которую он давно считает своей вотчиной.
   Чуть помолчав, Снегирев словно про себя добавил:
   - Эта губерния как будто на откуп отдана этому страшному человеку.
   - Все это очень интересно, Илья Ильич, но я считаю, что Аркадий Николаевич сейчас на верном пути, и, мой долг поддержать его, какими бы фантастическими не казались его решения. Извините, меня ждут дела.
   Салтыков ушел. Илья Ильич, еще несколько минут постояв на ступеньках, вышел из губернаторского дома.


XXXIII
   
   Рюмин и Катерина шли по лесной тропинке за городом. Был конец сентября. Закат. Далеко в голубом небе печально пролетали журавли. Здесь, среди безмолвных деревьев, где чистый воздух сливается с запахом еловых и сосновых шишек, влюбленные чувствовали себя свободнее и счастливее.
   - Почему люди не летают, как птицы, - сказал Рюмин, глядя на журавлей, которых ветер относил вдаль. - Мне кажется, что они намного счастливее, чем мы, люди.
   - Если бы мы могли улететь с тобой, как они, - с сожалением произнесла Катерина, нюхая кленовый лист, упавший ей на плечо.
   - Катя, ты так и не ответила в прошлый раз на мой вопрос. Я снова предлагаю тебе уехать со мной в Америку. Ты только подумай, какая жизнь ожидала бы нас в этой красивой и свободной стране, где каждый может стать тем, кем может стать. Что мы потеряем, уехав из этой страны, страны рабов и господ, кроме оков, которые гнетут, душат нашу свободу. В Америке люди считают себя так же свободными, как эти птицы, вольности которых мы с тобой сейчас завидуем.
   - Сережа, но ведь Америка так далеко. Пойми, мне не эту страну жаль, которую я оставлю, но для меня слишком тягостной будет разлука с семьей. Мои родители дали мне все. Они не заслужили такой неблагодарности от меня.
   Катерина бросилась в объятия Рюмина и заплакала.
   - Сережа, ты знаешь, что я люблю тебя, но умоляю, не заставляй меня делать выбор между тобой и семьей.
   Рюмин крепко прижал ее к себе. Он осыпал ее мокрое от слез лицо горячими, страстными поцелуями.
   - Хорошо, Катя. Прости, прости меня.
   - Что с нами будет, - сквозь слезы говорила Катерина. - Мне трудно без тебя. Жизнь бессмысленна и пуста без тебя.
   - Мы будем, непременно будем вместе, моя милая, моя дорогая, драгоценная Катя.
   - Вчера я случайно подслушала разговор отца с какими-то людьми у нас в гостиной. Кто-то из них сказал, что губернатор приказал искать Ивана в Саратовской губернии, в имении вашей тетушки. Ты уверен, что его там нет?
   - Уверен.
   - Значит, он в безопасности?
   - Да, - неуверенно ответил Рюмин, и, чтобы сменить тему разговора, спросил: - Как идут дела в пансионате?
   - Очень хорошо. Мы все уже полюбили директрису. Анна Васильевна оказалась замечательным человеком. Только в последние дни она что-то ходит задумчивая и грустная.
   - Что ж, ей это идет, - с улыбкой сказал Рюмин.
   - Совсем забыла сказать тебе о главном. Софья и Малиновский решили пожениться.
   - Вот как! Я рад за них.
   - Но мне кажется, что Софья не очень счастлива.
   - Почему?
   - Она ведь давно влюблена в тебя.
   Рюмин слегка нахмурил брови и задумался. Несколько минут они шли молча. Когда среди деревьев показался дом лесника, Рюмин сказал:
   - Жизнь состоит из мгновений, Катя, и я не хочу потерять это мгновение.
   С этими словами он поцеловал ее долгим, страстным поцелуем. Затем, молодцевато подхватив на руки, он понес ее в деревянный домик, который пустовал из-за внезапной кончины старого лесника...
   Рюмин оделся и вышел. Начало смеркаться. Ветер качал вековые сосны. Лесную тишину лишь изредка нарушал далекий протяжный крик совы. Он подошел к ближайшей сосне и дотронулся рукой до ее старой сморщенной коры. Из его глаз, устремленных в темное, высокое небо, капали слезы. Это были слезы счастья. Вдруг он отчетливо услышал звук, напоминавший стук конских копыт. Он  оглянулся по сторонам, но никого не было. Ему показалось, что за домиком, в шагах десяти от него, кто-то топчет опавшую сухую листву. Рюмин не успел сделать и пяти шагов, как из-за угла избы внезапно выскочил черный всадник в темном плаще с капюшоном. Через мгновенье у него в руке появился пистолет, и он выстрелил... Эхо выстрела отдалось где-то в глубине леса. Вспугнутые им вороны с верхушек деревьев разлетелись в разные стороны. Смертельно раненный Рюмин, прижав к груди, с которой обильно полилась алая кровь, левую руку, упал на землю... Всадник вскочил на лошадь и в одно мгновение скрылся в лесной чаще. Катерина, утомленная ласками любви и заснувшая в объятиях Сергея, проснулась сразу после этого страшного выстрела. Увидев из окна лежащего на земле Рюмина, она с диким криком, успев накинуть на себя лишь изношенный и продырявленный плащ лесника, выбежала и кинулась к своему истекавшему кровью любовнику.
   - Сережа! Сережа! - кричала она в исступлении и рвала на себе  старый плащ, чтобы остановить лившую тонкой струей кровь. - Не умирай, прошу тебя! Не оставляй меня одну! - Катерина старалась приподнять его, но убитая горем, потеряла все свои силы, и руки сами опускались в изнеможении.
   Рюмин на минуту пришел в себя. Изо рта его потекла кровь, но он все-таки, тяжело дыша, сумел сказать свои последние слова.
   - Не плачь, Катя. Я не хочу видеть тебя плачущей в последнюю минуту моей жизни. Вот и все. Прости меня. Виновато время. Жестокий век, жестокие сердца, - сильный кашель выбил из него последние капли жизни, но он успел докончить: - Прошу тебя, не позволь везти меня на жалкое кладбище, пусть сожгут и развеют мой пепел на восточном ветру. Прости и прощай, мой ангел.
   С этими словами сердце Сергея Рюмина остановилось навсегда. Катерина, всхлипывая, закрыла его глаза и прижалась мокрой от слез щекой к его хладеющей щеке. Она еще долго сидела над его остывающим телом, выговаривая бессвязные слова, полные печали и скорби, пока в полночь, почувствовав на спине холодные капли дождя, не опомнилась. Она перенесла покойника в домик, с большим усилием положила его на кровать, на которой несколько часов назад впервые познала с ним телесную любовь, и легла рядом с ним. Матовый лунный свет серебрил кровать...
   Утром их нашел новый лесник, приехавший из города принимать должность. Несколько человек с трудом оттащили Катерину от окоченевшего трупа. Ее сразу отвезли домой. После осмотра, тело Рюмина забрали в город, где оно хранилось в одном из полицейских участков, пока Евгений Малиновский, извещенный о случившемся прибежавшим Ильей Ильичем Снегиревым, не перенес его в дом своего скоропостижно скончавшегося накануне дядюшки, - доброго и веселого старичка Максима Поликарпыча.


XXXIV
 
   В тот вечер, когда за городом, около дома лесника, происходило вышеописанное трагическое событие, Ракитин и Амелин по заданию губернатора занимались слежкой за Язоном Кавелиным. Лунин понимал, что он является одной из важных фигур на шахматной доске его противника, исполняющий его самые грязные поручения. Поэтому он решил сначала лишить Давыдова этого сильного и опасного для себя помощника. Аркадий Николаевич приказал найти на него любой компромат, чтобы привлечь к уголовной ответственности. Добиться этого через полицейские органы он не мог, так как для этого было бы необходимо законное основание, а им Лунин не располагал. Воспользоваться тайными агентами Прянишникова тоже было  рискованно, тем более, что начальник губернской жандармерии не вызывал у него больше доверия. К тому же, в его планы по отношению к Кавелину не входило точное следование букве закона. Компромат на него можно было и сфабриковать. А для этого нужно было знать хоть что-нибудь мало-мальски значимое из его жизни.
   Экипаж остановился у небольшого двухэтажного дома на углу, во всех окнах которого горел свет. Кавелин, встреченный швейцаром, вошел в него, но не через парадную, а заднюю дверь. Коляска немного отъехала и остановилась возле дома напротив. Ракитин и Амелин отпустили извозчика и подошли к дому с задней стороны. Из верхних окон доносились звуки мелодии и дамский смех.
   - Нет сомнения, - сказал, глядя на окна, Амелин, - это - дом терпимости.
   - И все-таки нужно проверить, - проговорил Ракитин. - Если наша догадка окажется верной, войдем туда под видом посетителей.
   - Хорошо. Посмотри вон на то крайнее окно, там, в верхнем углу на гардине есть щелка.
   - Там нет щелки, это просто гардина слегка просвечивается.
   - Я все-таки попробую что-нибудь разглядеть, - Амелин, опершись ногой на руки приятеля, с ловкостью забрался на широкий оконный проем, и, встав на колени, начал всматриваться через гардину.
   - Ну что? - спросил Ракитин.
   Выпрыгнув из окна, Амелин сказал:
   - Там происходит какое-то странное действие, что-то вроде обряда. Кто-то лежал, привязанный к кровати, а вокруг него стояли люди в масках и со шпагами.
   - Интересно. Это, Николай Юрьевич, почище, чем бордель.
   - Думаешь, масоны?
   - Черт их знает! Во всяком случае, мы теперь знаем, что наш пес приехал сюда не чай с булочками пить с какой-то неутешной вдовой.
   - Ну что, к Азарову?
   - Да, и побыстрей! Я буду ждать тебя здесь.
    Амелин побежал по проспекту ловить извозчика. Ракитин же, чтобы не вызывать подозрения у прохожих, стоя на видном месте под окнами, отошел и спрятался за деревом. Когда через полчаса Амелин вернулся с нарядом полицейских во главе с полицмейстером, Ракитина нигде не нашли. Ни привязанного к кровати человека, ни людей в черном со шпагами в доме тоже не оказалось. Его хозяйка, пожилая женщина, сообщила, что, кроме ее особы, в доме живут две горничные, повариха да старый солдат-инвалид, исполняющий обязанности дворецкого, сторожа и истопника, и, что никакие обряды и люди в черном в ее доме не были и быть не могли.
   - Они засекли Ракитина и скрылись, - говорил озадаченный Амелин полицмейстеру, который уже не знал, кому верить, - их надо поймать, не могли же они далеко уйти.
   - Где теперь их найдешь? - с усталым видом спросил Азаров. - Ведь для того, чтобы мы пошли по их следу, должна быть хоть какая-нибудь зацепочка. Здесь дорога расходится на три стороны, и я нигде не вижу камня с надписями, как в старых и добрых русских сказках, указывающий, в какую сторону лучше пойти.
   - Как?! - воскликнул Амелин, - вы мне не верите?
   Азаров не ответил. Он повернулся к своим подчиненным и приказал двум из них остаться на всякий случай здесь и вести наблюдение за домом.
   - Я буду рад, - обратился полицмейстер к Амелину, - если вы немедленно дадите мне знать о любых сведениях, которые станут вам известны о Ракитине.
   Азаров уехал. Амелин, еще раз внимательно осмотрев все комнаты дома и несколько раз обойдя его по кругу, поехал к Лунину докладывать об успехах их с Ракитиным детективного приключения.

   Давыдов сидел в своем кабинете и читал «Русский вестник», когда к нему пришел Кавелин.
   - Герман Никитич, все сделано, - сказал он, - Рюмина больше нет.
   Давыдов снял очки и внимательно посмотрел на него, словно не понимая, о чем ему говорят. Но когда он что-то сообразил, по его никогда не меняющемуся выражению лица было заметно, что эта весть не произвела на него никакого впечатления.
   - А письмо? - спросил он, отложив журнал, - его нашли?
   - Мы обыскали квартиру, которую он нанимал, но письма в ней не нашли. При нем оно тоже не оказалось.
   - Куда же он мог его деть.
   - Так получилось, что ваша дочь, Катерина Германовна, оказалась вместе с убиенным в том самом месте, в лесу, где это произошло.
   - Вы хотите сказать, что его убили на глазах моей дочери?
   - Не совсем, она в тот момент находилась в доме лесника.
   - А что она делала в этом доме?
   - Не могу знать, Герман Никитич.
   - Не можешь или не хочешь? - строго спросил Давыдов.
   - Они там спали.
   Давыдов встал и начал задумчиво ходить по кабинету. Так продолжалось минут пять, пока Кавелин не нарушил молчание.
   - Не прикажите послать за ней?
   Давыдов не сразу ответил. Это известие его сильно потрясло. Он жалел, что не смог предвидеть это раньше. Мертвым, он ненавидел теперь Рюмина больше, чем живого.
   - Нет, - наконец сказал он тихим, спокойным голосом, - не надо. Она знает сюда дорогу. Если не вернется, пусть поступает, как хочет.
   Кавелин, видя вызванную этой вестью злобу хозяина, не решился продолжить эту тему.
   - Что еще? - спросил Давыдов.
   - Секретарь губернатора Ракитин следил за мной. Пришлось взять его к себе.
   - Он что-нибудь узнал?
   - Ничего такого, что стоит вашего внимания.
   - Что ж, как говорится, на ловца и зверь бежит. Продержите его пока у себя. Я подумаю, как лучше использовать его в наших целях.
   - Хорошо, Герман Никитич.
   - Значит, Лунин не хочет угомониться. Тем хуже для него. Займитесь его женой.
   - Какую степень устрашения, вы бы хотели, чтобы я к ней применил?
   - Действуйте по ранее разработанному плану. Это залог успеха.
   Отпустив своего верного слугу, Давыдов еще долго сидел у себя в кабинете, думая о последних событиях. При этом, его нисколько не мучили угрызения совести. Он давно определился для себя, что есть добро и зло в его понимании. Его глубокий эгоизм далеко уходил корнями в его не менее глубокий индивидуализм. Он считал себя необыкновенным человеком, которому, в отличие от обыкновенных людей, многое позволено. Это право завоевано им в тяжелой и долгой борьбе с людьми. И он не только может, но и обязан поддерживать свой статус, устраняя любым способом все ограничивающие его препятствия. И это нужно не только ему, но и тем, кого он взял под свое покровительство, и чье благоденствие зависит от него. Люди, которые работают на его фабриках и заводах, обеспечены необходимыми условиями не хуже английских рабочих. Они довольны, сыты и радуются жизни, в отличие от многих миллионов своих соотечественников, находящихся в состоянии рабства. Его деньги используются банками в своей деятельности, а значит, участвуют в развитии капиталистических отношений в стране. Лунин не может понять, что он более угоден государству, чем его пустое губернаторствование. И когда ему хотят помешать заниматься делом, которое у него получается и в котором он лучше других в губернии преуспевает, он не только может, но и обязан, имеет долг перед государством, обществом и самим собой остановить их, пусть даже для этого приходится идти на жертвы. А что делать? Не может же он, в самом деле, поставив крест на свою деятельность, выбрать жизнь человека, лезущего не в свое дело. В чем тогда смысл? И государству от этого убыток, и люди лишатся своего благоденствия. А человек, ради сохранения жизни которого все это было сделано, быть может, промотает свою жизнь, ничего значительного так и не добившись. Нет, он полезнее и нужнее для общества, чем все они - и Лунин, и Рюмин, и Снегирев, и им подобные вместе взятые. Все нововведения утверждаются среди людей в результате каких-то жертв. И капитализм в России не исключение из этого правила. Не без жертв утверждался он в Англии, во Франции, в Соединенных Штатах Америки и в других странах. Так было, так есть и так будет всегда.
   Давыдов встал, открыл дверь и вышел на балкон. Шел дождь. Повеяло прохладой. Далеко на востоке, у самого горизонта, сверкала молния…
«Нет, я не изверг, не убийца, не тиран, - думал он, - я просто человек с высокой судьбой. Я честно иду по моей дороге, как всякий человек идет по своей. И я не виноват, когда под колеса моей «колесницы» иногда попадаются «пескари».


XXXV
   
   Известие о смерти Рюмина быстро распространилось по городу и потрясло его обывателей. Ходили самые разные слухи. Одни говорили, что Сергей Филиппович жил один в лесу и на него напали разбойники, другие, - что Рюмина хладнокровно убила женщина, которая была страстно в него влюблена, третьи утверждали (распространению этого слуха изрядно потрудились агенты Давыдова), что за его убийством стоят губернские власти во главе с Луниным. Так случилось, что именно последний слух стал доминировать над остальными.
   В одиннадцатом часу Азаров доложил губернатору, что в трех верстах от города, в лесу, в доме лесника, обнаружен труп бывшего секретаря губернаторской канцелярии, надворного советника Сергея Филипповича Рюмина.
   - Бедный, бедный Рюмин! - печально произнес Аркадий Николаевич после минутного молчания. - Вот ты и доигрался. Как это произошло?
   - В результате пулевого ранения в область сердца. Тело найдено в домике, но, по всей видимости, смерть наступила в нескольких шагах от него, где найдены следы крови, - объяснил полицмейстер.
   - А как тело попало в этот домик?
   - Вероятно, его перетащила туда девушка, которая найдена рядом с трупом сегодня утром.
   - Кто она?
   - Дочь вице-губернатора, Катерина Германовна Давыдова.
   - Его убили сегодня?
   - Нет, смерть наступила приблизительно пятнадцать-двадцать часов назад, то есть накануне вечером.
   - И кто, по-вашему, убийца?
   Азаров присел и сказал:
   - У меня нет никаких сомнений в том, что это заказное убийство.
   - А какие показания дала Давыдова?
   - Никаких. Она находится в шоковом состоянии, и ее доставили домой. Как только она придет в себя и ее состояние улучшится, мы непременно ее допросим.
   - А разбойники? Ведь это случилось в лесу.
   - Не думаю, Аркадий Николаевич. При покойнике мы нашли золотые часы, цепочку и бумажник с деньгами. И никаких следов насилия, кроме пулевой раны на теле.
   В эту минуту вошел Снегирев. Он был бледен и сильно взволнован.
   - Аркадий Николаевич! - проговорил он, - ваше превосходительство... - и, заметив Азарова, тихо добавил: - А, вы уже в курсе. Это невероятно, это непостижимо!
   - Держите себя в руках, Илья Ильич! - сказал Лунин, - мы все потрясены смертью Сергея Филипповича.
   - Но слухи, Аркадий Николаевич, слухи поползли по городу!
   - Какие еще слухи? - нахмурив брови, спросил Лунин.
   - Даже и не знаю, как передать… уж слишком они вздорные, - Снегирев вытер пот со лба и расстегнул пуговицу жилета. - Слышал я, что в убийстве Рюмина винят губернские власти.
   Лунин вопросительно посмотрел на Азарова, встал, подошел к окну и задумался.
   - До меня тоже дошел такой слух, - сказал полицмейстер, - но я не посчитал нужным сообщить вам о нем. Мало ли что говорят люди.
   - Увы, милейший Клим Семенович, слухи иногда становятся правдой для толпы, особенно, если это кому-то выгодно.
   Азаров глубоко вздохнул и посмотрел на Лунина.
   - Да, господа, - сказал, подходя к столу, Лунин, - за всем этим стоит один человек - Давыдов. Только ему могла понадобиться смерть Рюмина. Сергей Филиппович слишком много знал о его делах.
   - К тому же, он любил его дочь, и, якобы, даже предлагал бежать с ним за границу, - добавил Илья Ильич.
   - Ну и, конечно, убрав Рюмина, он мог пустить слух, что за этим стою я, будто бы из мести за его предательство.
   - Что ж, и это возможно, - согласился Снегирев. - Утопающий и за соломинку хватается.
   - Аркадий Николаевич, что будем делать с вашим секретарем? - спросил Азаров.
   Снегирев в недоумении взглянул на губернатора. Лунин рассказал, как давал вчера задание Ракитину и Амелину следить за Кавелиным, и как первый пропал при загадочных обстоятельствах.
   - Клим Семенович, я не вижу другого выхода, кроме как арестовать эту гадину под любым предлогом и заставить его сознаться в своих злодеяниях. Да, это будет не совсем честно, и поверьте, мне самому это не по душе, но ведь и Давыдов тоже не играет с нами по правилам. Мы сейчас не в том положении, чтобы обсуждать средства, законны ли они или нет. В борьбе с Давыдовым теперь главное результат, а средства его достижения, не столь важны. Да, Илья Ильич, - неожиданно обратился Лунин к своему помощнику. - Я вижу, вы удивлены? Не беспокойтесь, ваше воображение вас не обманывает, это я говорю, а не мой призрак. Полгода назад я сам удивился бы этим словам, даже не поверил бы, что я когда-нибудь решусь на такое, но служба здесь, в провинции, показала, что нельзя оставаться честным с собой и с людьми до конца. Но, видит Бог, я хотел быть честным.

   Николай Амелин, с самого утра отправившийся к тому дому, в котором вчера вечером видел необычное и весьма любопытное для себя зрелище, стоял возле него, устремив свои зоркие глаза в окно, где, как ему показалось, зашевелилась гардина. Он вошел в дом и начал осторожно подниматься по лестнице. Ему казалось, что здесь, за этими таинственными дверями, кроется разгадка вчерашней мистики, в которой, он был уверен, Кавелин играл не последнюю роль. Поэтому он решил, во что бы то ни стало найти хоть какую-то ниточку в этом запутанном деле, которая могла бы навести на след этого дьявола в человеческом обличии и спасти Ракитина. Амелин остановился у двери, которая, якобы, вела в покои хозяйки дома. Он еще вчера запомнил ее, когда с Азаровым приходил с обыском. Тихо отворив ее, он вошел в темную прихожую. Вдруг, кто-то так же тихо приставил к его левому виску револьвер. Боковым зрением он заметил, что за дверью стоит Кавелин. В черном жилете и фраке с галстуком, с напомаженными волосами и с сигаретой во рту, он походил на американского буржуа, склонного к полноте.
   - Вот и второй змееныш, - сказал он, пуская в него клубок дыма и улыбаясь своей широкой и отвратительной улыбкой, обнажая, впрочем, довольно ровный и красивый ряд зубов, - а я тебя со вчерашнего дня здесь поджидаю.
   С этими словами он сильно толкнул непрошенного гостя коленом, от чего Амелин ничком упал на пол. В эту минуту на пороге появился полицейский, который бросился на Кавелина и стал отбивать у него пистолет. Не успел Амелин подняться, как раздался оглушительный выстрел, и полицейский, ахнув, повалился на пол. Тогда Кавелин направил пистолет прямо на Амелина, но не успел нажать на курок, так как дверь быстро отворилась и оттолкнула его в сторону, а пуля, от случайно раздавшегося выстрела, пролетела мимо и разбила окно. На пороге стоял второй полицейский. Амелин с силой выхватил у поднимавшегося на ноги Кавелина пистолет. Полицейский надел на него наручники и объявил, что он арестован. Лежащий на полу полицейский был мертв.
   На улице остановили извозчика. Но здесь произошел непредвиденный инцидент. Кавелин, сев в коляску, ударил ногой полицейского, кинулся к извозчику, выхватил у него из рук кнут, и, махая им, помчал лошадей по улице.
   - Его нельзя упускать, - закричал Амелин, словно в исступлении, - он очень опасный преступник!
   Увидев на противоположной стороне улицы остановившуюся коляску, из которой выходили две дамы, они подбежали к ней. Кучер без сопротивления уступил блюстителю порядка и губернскому чиновнику свой экипаж. Они гнались за беглецом через весь проспект. Кавелин ударил извозчика в лицо кулаками обеих рук, от чего тот рухнулся с козел на асфальт и несколько раз перевернулся. Прохожие с ужасом наблюдали эту картину, сторонясь от лошадей, которые при такой скорости могли истоптать целую толпу. Впрочем, одного прохожего такая участь все-таки постигла. Пьяный мужик, шатаясь, переходил улицу, видимо надеясь, что лихач обойдет его стороной, но Кавелин и не думал сворачивать, и поехал прямо на него. Лошади сбили прохожего и шагов двадцать протащили его окровавленное тело в колесе. Наконец, в самом конце проспекта, при крутом повороте направо, коляска беглеца наехала на груду камней возле реконструируемого дома и с грохотом перевернулась на бок. Когда Амелин с полицейским подъехали, Кавелин лежал возле экипажа с сильно израненной головой. Из виска у него текла кровь. Он силился подняться, но не смог. Его сразу отвезли в городскую тюрьму, где ему тотчас была оказана необходимая помощь.

   Азаров и Снегирев как раз выходили, когда в кабинет губернатора вбежал Амелин и сообщил о задержании Кавелина.
   - О, черт возьми! - воскликнул Лунин вне себя от ярости, - два трупа, один ранен! Нелегко нам дался этот гад, будь он трижды проклят! Клим Семенович, я даю вам полную свободу применить к нему любое насилие, какое вы сочтете нужным, но выбейте, выбейте из него всю необходимую нам информацию! Я уверен, что это он стрелял вчера в Рюмина, что он подсыпал яд прокурору Барзюку. На его совести еще немало душ. Он трижды заслужил смертной казни. И будь на то моя воля, я сейчас же, вот этими самыми руками задушил бы его ко всем чертям.


XXXVI
   
   Настоятель К-й Соборной церкви отец Илларион напрочь отказался отслужить панихиду по новопреставленному Сергею Рюмину, если его тело, согласно завещанию, будет кремировано. Многие жители города, знавшие убитого и собиравшиеся придти на похороны, также были против этого.
   - Сие есть богопротивное дело и святотатство, - говорил по этому поводу игумен городского монастыря Пафнутий. - Прах каждого христианина должен быть предан земле согласно догматам православной церкви и учению Иисуса Христа.
   Но Евгений Малиновский, которому на следующий день после смерти Рюмина Катерина передала последнюю волю умершего, умоляя исполнить ее, решил во что бы то ни стало выполнить свой долг перед безвременно ушедшим другом. С этой целью он ходил к губернатору и чуть ли не на коленях просил его разрешить ему похоронить Сергея согласно его завещанию. Аркадий Николаевич сначала был неумолим и категорически отказывался допустить этот кощунственный поступок, совершаемый вопреки общественному мнению, но после многочисленных и трогательных уговоров Малиновского, просившего и за Катерину Германовну, не сдержался и разрешил кремировать Рюмина, но с условием, что это будет сделано за чертой города и в строжайшей тайне.
   Так, под покровом сумерек, на третий день после кончины, за городом, на берегу быстрого ручья, около леса, в котором настигла его слишком рано пришедшая смерть, тело Сергея Рюмина было сожжено, а пепел развеян на восточном ветру, как он того хотел. Данный обряд был совершен при участии четырех человек, которые искренне любили его. Это были Евгений Малиновский, Катерина Давыдова, Софья Фролова и Мстислав Охотников.

   Спустя две недели после смерти Рюмина окружной суд приговорил Кавелина к смертной казни через расстрел. Казнь состоялась во дворе городского острога. Его сильно пытали, но он стойко выдержал насилие и не сделал ни одного признательного показания. «Да здравствует Давыдов!» - воскликнул он перед смертью. Прокурор Вяземский подготовил и направил в суд обширный обвинительный акт по поводу нелегальной деятельности фабрик и заводов, принадлежащих Давыдову. В нем, в частности, говорилось, что эти промышленные объекты осуществляют предпринимательскую деятельность  по ложным документам, выдавая себя в губернии государственными предприятиями и пользуясь всеми присущими привилегиями, а в Министерстве финансов числящиеся в реестре частных коммерческих организаций. По постановлению суда их деятельность была приостановлена, а владельцы (больше стараниями губернатора, опасавшегося, что они, оставшись на свободе, могут каким-нибудь образом повлиять на ход следствия) были арестованы до выяснения обстоятельств дела. Среди арестованных были также Витвинин и Майсак. Ситуация была критическая. С каждым днем все сильнее разрастался скандал. В газетах писали о какой-то шайке разбойников, опекаемой губернскими властями. Критика обрушилась и на губернатора. Его считали виновным чуть ли не во всех прегрешениях прежней власти, да и июньские события считали прямым результатом его неспособности управлять губернией. В «Голосе провинции» появилась на него карикатура, в которой он был изображен маленьким мальчиком, сосущим соску посреди большой толпы. В двух городских фабриках вновь начались волнения. Каждый день из уездов в город прибывали крестьяне и заявляли, что на местах они все еще терпят помещичий гнет и что процесс раздачи земли намеренно затягивается губернскими властями в сговоре с помещиками.
   Толпа рабочих собралась перед губернаторским домом и требовала отставки губернатора. На городской площади протестовали недовольные режимом Лунина из числа крестьян и городской бедноты. Крестьяне, соединившись с восставшими городскими обывателями, представляли грозную силу…
   Лунин в мрачном настроении сидел в кабинете, когда к нему вошел Салтыков.
   - Ну что? Что нового? - спросил губернатор, выпрямляясь в кресле.
   - Капитан Охотников уже двинулся на площадь. Вокруг дома выставлена дополнительная охрана из числа жандармов. Саврасов и Прянишников ожидают вызова в приемной.
   - Так это правда, что в город прибыли крестьяне?
   - Увы, Аркадий, - тревожно отвечал Салтыков. - Если вместе с восставшими они двинутся сюда, крови не избежать.
   Вдруг из рук правителя канцелярии выпала папка с бумагами, а из глаз потекли слезы.
   - Что с вами, Алексей? – спросил Лунин.
   - Ракитин... его нашли мертвым, - Салтыков с трудом выговаривал слова от подступивших к горлу слез. - Крестьяне, говорят, нашли где-то за городом и на арбе привезли сюда, на площадь.
   - О Боже! - Лунин поник головой...
   Через полчаса губернатор созвал руководителей всех правоохранительных ведомств.
   - Господа! - обратился он перед собравшимися, - это вызов, вызов тех злых сил, которые окутали эту губернию от края до края. Сегодняшние беспорядки призваны дискредитировать губернскую власть, выставить нас перед обществом и государством как неспособных к управлению, преступных, коррумпированных и бесполезных чиновников. Это провокация наших врагов, которые бьются в конвульсиях в предчувствии приближающегося конца, но еще надеящиеся удержаться, используя самые гнилые, самые пошлые методы. Но зверь уже затравлен, ему больше никогда не встать на ноги, осталось только добить его до последнего издыхания. Властью, данной мне Его Императорским Величеством в этой губернии, приказываю вам поддавить мятеж и восстановить общественный порядок в городе...


XXXVII
   
   Вечером того дня, когда происходили вышеописанные события, из вагона поезда, прибывшего из Петербурга, вышла миловидная дама, одетая в черную шубу с лисьим воротником и в шапке с приспущенной вуалью. Она подошла к офицеру, ожидавшему ее на перроне, который встретил ее очень любезно, и, обменявшись короткими фразами, они вместе направились к выходу из вокзала. Когда, загрузив ее багаж, состоящий из одного чемодана, офицер сел рядом с ней в коляску, дама спросила:
   - Я слышала, что в городе беспорядки.
   - Да еще какие! - отвечал офицер хриплым голосом. - Утром пришел приказ двинуться всем полком в город, приезжаем в полной боевой готовности на площадь, а там столько народу, и крики ужасные стоят: «бунт, бунт, бунт!». Постояли мы немного, зарядив винтовки, а народ-то не расходится, все кричат, бранятся, призывы разные делают. Тут, как нарочно, привозят этого убитого чиновника, Ракитина. Вы его знаете, он проходил по делу покушения на прежнего губернатора. Так вот, привезли его, и один мещанин начал выступать. Говорил он много и громко про губернскую власть, про губернатора, про крестьянскую реформу и заключил тем, что прямо обвинил в убийстве Рюмина и этого Ракитина самого губернатора. Потом призвал он всех идти к губернаторскому дому и свергнуть преступную власть. А восставшие как будто этих слов только и ждали. Пошли они по улице, точно большая похоронная процессия. Наш командир, капитан Охотников, пребывает в нерешительности, так как нет приказа усмирить восставших. А народ все идет и идет. Тут он приказывает мне скакать к генералу Саврасову, который был у губернатора. Скачу что есть мочи, а навстречу мне адъютант его превосходительства. «Подавить бунт! - кричит громовым голосом, - приказ губернатора». Сначала мы стреляли в воздух, капитан Охотников призывал именем губернатора остановиться и разойтись, но они как будто и не замечали нас. Я говорю капитану, что мы уже в шагах пятидесяти от губернаторского дома и, что подпускать их более, слишком опасно. Убедившись, что другого выхода нет, капитан приказал нам целиться. Человек семь-восемь упали сразу. Началась страшная суматоха. Люди разбегались, топча друг друга. Мы шли за ними с обнаженными саблями до самой площади, откуда они окончательно разбрелись по разным сторонам. Наш полк и теперь стоит в городе на случай повторных беспорядков. Еле уговорил капитана отпустить меня на час. Ох, - глубоко вздохнул рассказчик, снимая фуражку, - если бы вы знали, как трудно иногда быть военным.
   - Ты видел Катерину Германовну после смерти Рюмина? - неожиданно спросила дама.
   - Нет. Я слышал, что с тех пор она сделалась ужасной затворницей.
   - Бедная Катя. Как мне жаль ее.
   Настасья Андреевна вытерла платком слезинку. Она любила Катерину как сестру, как одного из самых дорогих ее сердцу людей. Она часто думала о ней в Париже и молила Бога, чтобы Он соединил сердца влюбленных. Трагическая смерть Рюмина сильно потрясла ее. Она жалела, что слишком поздно поняла, каким он был благородным человеком. Он хотел честно жить, любить, творить добро. Таких людей мало на свете. Его убили за правду, которую он искал, к которой всегда стремилась его светлая душа. Сколько добрых дел он мог бы совершить, если бы остался жить. Но судьба, злая судьба решила иначе. Настасья Андреевна вернулась, проведя четыре месяца во Франции. Она была на седьмом месяце беременности. Ей не легко далась эта разлука. Не было ни минуты, когда сердце ее не рвалось бы в Россию, в К-ю губернию, к ее дорогому, любимому Аркадию. Там, под счастливым небом Парижа, она полюбила его еще сильнее, чем прежде. Уезжая, она попросила поручика Жилина как можно чаще писать ей письма обо всех важных событиях, которые будут происходить в городе. Она ничего не сказала о Лунине, но догадливый Жилин сразу понял по ее глазам, о ком она хочет, чтобы он ей писал. Так что, госпожа Рейслих была в курсе всех значимых событий, происшедших в городе за время ее отсутствия. Письма из России она ждала с нетерпением. Они спасали ее от той понятной каждому любящему человеку, волею судьбы оказавшемуся на чужбине, надрывающей сердце тоски. Эта тоска заставила ее вернуться прежде, чем она планировала это сделать, покидая родные места.
   Когда коляска остановилась у подъезда ее дома, она взяла руку Жилина и поблагодарила его за все те услуги, которые он так рачительно оказывал ей.
   - Настасья Андреевна, - произнес Жилин, нежно поцеловав ее руку в черной перчатке, - для меня огромная честь быть вашим слугой.
   - Есть у меня еще одна просьба к тебе, - Настасья Андреевна достала из маленькой сумочки запечатанное письмо и передала его своему услужливому офицеру. - Потрудись, пожалуйста, доставить это письмо Катерине Германовне.
   - Это, конечно, несколько сложнее сделать, Настасья Андреевна, но будьте уверены, что ваше поручение будет обязательно исполнено.

   Катерина пришла к Рейслих на следующий день ближе к вечеру. Она сильно исхудала и побледнела за время своего уединения. Из ее прекрасных темных глаз, некогда полных любви и жизни, пропал блеск, и, казалось, что они словно помутнели от горя и слез. Настасья Андреевна заключила ее в свои объятия и заплакала.
   - О, Катя, милая, как сурово обошлась с тобой судьба! - говорила она сквозь слезы, все сильнее прижимая ее к себе. - Какое горе! Бедный Рюмин! Эти кровопийцы, эти свирепые волки все-таки загрызли его. О, подлецы! О, ничтожества! Такую светлую, чистую, благородную душу погубили!
   Не в силах сдерживать слезы, Катерина тоже заплакала.
   - Я так жалею, что не уехала с ним за границу, как он того хотел, - слезы ручьем текли из ее глаз, и, не в силах более стоять, она опустилась на диван.
   - Он знал, знал, дорогая моя, что тебя удержало от такого шага, - успокаивала ее Настасья Андреевна, поглаживая по голове. - Он любил тебя, больше чем жизнь, и готов был на все, ради твоего счастья.
   - Но его нет, нет, и не будет никогда! Он унес мое счастье с собой. Моя жизнь не имеет теперь никакого смысла.
   - Катерина, ты должна быть мужественной. Ты еще так молода, много у тебя впереди еще жизни будет.
   - С таким прошлым нет будущего, - Катерина положила голову ей на плечо и вновь зарыдала.
   Настасья Андреевна дала ей успокоительные капли, привезенные из Франции, и через полчаса она кое-как успокоилась.
   - Катерина, - обратилась к ней Настасья Андреевна, когда та приподнялась с подушки, - ты же не винишь в его смерти, как некоторые здесь, Аркадия Николаевича?
   - Нет, я его ни в чем не виню.
   - А как ты думаешь, кто за этим стоит?
   - Я не знаю. Я совсем запуталась в своих догадках.
   - Послушай меня, Катерина, с тех пор, как я узнала о смерти Рюмина, меня мучают угрызения совести, я чувствую себя виноватой перед ним.
   - Но почему?
   Она рассказала Катерине, как незадолго до отъезда, накануне июньских событий, передала Сергею Филипповичу письмо Александра Афанасьевича Аравина к князю Синявскому, чтобы с его помощью они с Луниным смогли разоблачить Давыдова.
   - Я вот думаю, - заключила она, - не послужило ли оно причиной его гибели. О, если бы, если бы я могла предвидеть все это!
   - Я ничего не слышала про это письмо, - спокойно сказала Катерина. - Не мучайте себя, Настасья Андреевна, быть может, смерть повисла над Сережей еще до появления этого письма.
   - Меня это мало успокаивает. Я никогда себе этого не прощу. Но я благодарна тебе за то, что ты с пониманием отнеслась к моему признанию. 
   Она обеими руками взяла ее руку и поднесла к губам.
   - К нам зачастил граф Приклонский, и до меня дошли слухи, что отец хочет выдать меня за его племянника, который на днях должен вернуться из Австрии.
   - Катерина, если это так...
   - То это будет означать мою окончательную погибель.
   - Я, конечно, не это хотела сказать. Но, Катя, пойми, ты не можешь жить, завесившись от жизни, вряд ли и Сергей одобрил бы это. Со временем тебе придется выйти замуж, растить детей и жить счастливо.
   - Нет, этому не бывать, никогда, никогда...
   - Смотри, за всю жизнь не ручайся, она достанет тебя, из любого угла достанет.
   - Мы все говорим обо мне, как вы-то сами?
   - Я-то? Не знаю, что и сказать. Люблю я его, Катя, сильно люблю. Не было ни минуты, когда я не думала о нем, там, в Париже. Я не вытерпела более эту разлуку и вернулась. Знаю, знаю милая Катя, что не быть нам вместе. Но даже и находиться рядом с ним, хоть изредка видеть его, просто видеть, и это для меня огромное счастье.
   - Эта Анна Васильевна, его супруга, очень добрая душа.
   - Я знаю, я знаю, и поверь мне, от всей души желаю им счастья. Я не буду вмешиваться в их жизнь, не буду ничем напоминать о себе. У меня есть состояние, я смогу дать сыну все необходимое.
   - Но будете ли вы счастливы?
   - Да, - неуверенно ответила госпожа Рейслих, - я буду видеть его, у меня будет от него ребенок...
   - Смотрите, Настасья Андреевна, чтобы жизнь и вас где-нибудь не достала.
   Госпожа Рейслих улыбнулась в знак того, что Катерина запомнила ее слова.


XXXVIII
   
   Николай Юрьевич Амелин, посланный Луниным в Петербург для участия в заседании высшего судебного органа, сумел добиться постановления Сената о назначении дополнительного судебного следствия по делу Бестужева и Покровского по вновь открывшимся обстоятельствам. Это означало, что если Иван Кириллов или лицо, непосредственно заказавшее данное покушение, попадут в руки следственных органов и дадут признательные показания, то у суда возникнут вопросы к Давыдову. Розыскные действия в отношении Кириллова никаких результатов еще не дали. В имении тетушки в Саратовской губернии его не оказалось. На железнодорожных станциях было задержано шесть человек, подходящие под описание особых примет Кириллова, но после установления их личности они были отпущены. Но розыск, тем не менее, продолжался.
   На следующий день после возвращения Амелина, губернатор вызвал к себе полицмейстера и приказал арестовать всех находящихся под подозрением молодых людей по поводу их возможной причастности к тайному обществу «Карающий меч народа».
   - Нам теперь важна любая ниточка, любая черточка, - говорил он ему. - Потрусите их, я не верю, что они ничего не знают о том покушении, да и вообще об отношениях Кириллова с приближенными Давыдова. Подготовьте надежных и опытных людей, пусть следят за каждым шагом Давыдова, когда он вернется из поездки.
   Во время этого разговора вице-губернатор въезжал в город. Несколько дней назад, накануне беспорядков, он поехал в один из самых дальних уездов губернии по делам службы. Но он был в курсе всего, что здесь происходило. Даже о возвращении Настасьи Андреевны Рейслих было ему известно. Цель, которую он преследовал, организовав беспорядки, не была достигнута. Его бизнес в губернии был остановлен. Заводы и фабрики не работали. Их «владельцы» сидели в тюрьме. Суд начал следствие по проверке подлинности их учредительных документов и легальности осуществляемой ими деятельности. Скоро его могли вызвать в суд, может быть, и по делу о покушении на этого старого кретина Стародубцева, тоже. Не давало Герману Никитичу покоя и то письмо, которое было у Рюмина. Несмотря на старания его людей, оно так и не было найдено. По дороге в должность он передумал и, повернув обратно, поехал к себе домой. В зале его встретила Мария Карловна.
   - Ты вернулся, Герюша? - сказала она, и, перекрестившись, добавила: - Хвала тебе, Господи! Как я за тебя беспокоилась.
   - Где Катя? - спросил он, сморщив лицо.
   - У себя в комнате. Только что отобедала и ушла.
   - А, птичка наконец-то вышла из клетки! Хорошо. Передай ей, что я хочу поговорить с ней, пусть придет ко мне через час.
   - Герюша, я тебя очень прошу, - как в молитве сложив руки, произнесла Мария Карловна, - оставь ее пока, не расстраивай, пожалей, прошу тебя, она еле начала приходить в себя после этого несчастия.
   - Что это с вами, Мария Карловна, - усмехнувшись, спросил Давыдов, - то креститесь, то словно молитесь, уж не в Бога ли вы начали верить?
   - Я всегда верила в Бога, Герман Никитич, - отвечала, сконфузившись, Мария Карловна.
   - Всегда? - с укором проговорил Давыдов. - А я давно заметил, что вы начинали зажигать в доме лампадки, когда нашу семью постигали несчастья.
   - Бог с вами, Герман Никитич! Что вы говорите! Я каждое воскресенье хожу в церковь.
   - Это ничего не значит. Не все, кто ходит в церковь, верующие. По крайней мере, в нашем городе. Туда могут ходить по привычке, чтобы на других посмотреть, себя показать.
   - Ну, зачем вы так? Что случилось?
   - А то случилось, набожная Мария Карловна, что мне скоро придется в Сибирь ехать.
   - На командировку, что ли?
   Тут Давыдов громко захохотал.
   - Нет, душа моя, на вечное поселение.
   - О Боже! Какая Сибирь? Что это значит?
   - Доигрался я Маша, под суд пошел. Ну, - сказал он, воодушевляясь, - последуешь за мной в Сибирь, как жены декабристов? Соглашайся, славно заживем. Построим деревянный домик где-нибудь в Нерчинске или Селенгинске, я буду работать на рудниках, ты будешь заниматься домашним хозяйством. Купим коров, коз, гусей. Ты любишь коз? Я люблю. Ох, какие у них бывают глаза!
   Мария Карловна чуть не упала в обморок от этих слов.
   - Тогда буду жить один, - глубоко вздохнув, продолжал Давыдов, - ведь, по натуре своей, я одинокий человек. У меня не было ни нормального детства, ни нормальной юности. Даже друзей у меня никогда не было. Я был единственным ребенком в семье, и мои родители возлагали на меня большие надежды. Когда я приехал в Петербург в двадцать пятом году, я был полон высокими идеями. Это были трудные времена. Я вел почти нищенскую жизнь. Но меня согревали мои мечты. Я верил, что придет время, когда я стану большим человеком. О, как я тогда хотел славы, богатства, как хотел возвыситься над мерзавцами, у которых находился в подчинении! Моя ненависть к ним помогла мне сделать карьеру…
   В эту минуту вошел дворецкий и доложил, что приехал князь Аравин.
   - Этот Лунин зашел слишком далеко, - сказал князь, когда они с Давыдовым остались одни, - его нужно остановить, и немедленно. Ваши беспорядки закончились неудачей. Что вы намерены делать дальше? Вы ждете, пока за вами придут жандармы?
   - Александр Афанасьевич, - отчеканил Давыдов, обидевшись на эти слова, - вы знаете, что я сделал все возможное, чтобы остановить Лунина, но, увы, он оказался крепким орешком, его нельзя ни запугать, ни перехитрить. Он как будто знал, что именно в этот день будут беспорядки и заранее подготовился. Говорят, ваш зять хорошо постарался в этом деле. Да и этого Саврасова пора гнать отсюда.
   - Дело совсем не в них, - отрезал Аравин, - здесь нужен более тонкий подход. Мы должны бить прямо в него. Сломается. Не из стали же он, в самом деле, высечен.
   - Его жена уже более недели не выходит из дома.
   - И что?
   -Надо, чтобы она вышла. Организуйте у себя бал, пригласите губернаторскую чету, а об остальном я сам позабочусь.
   - Что вы задумали?
   - Доверьтесь мне, Александр Афанасьевич.
   Князь подумал, и, подойдя к Давыдову, сказал:
   - Хорошо, но предупреждаю, что это ваш последний шанс. Если и на этот раз промахнетесь, мы рассмотрим вопрос о вашей замене. Мы каждый день терпим большие убытки. Никто их нам не возместит. Так что, остановите его, иначе Сибирь покажется вам раем. До скорого свидания.
   Герман Никитич налил себе вина и еще целый час сидел в зале, что-то серьезно обдумывая. Впервые в жизни ему угрожали расправой. А этого он никому не мог простить.
   - Нет, - сказал он после раздумий, - меня вам ни запугать, а вот вы действительно очень сильно рискуете, даже больше, чем Лунин.
   Вечером Давыдов вызвал к себе в кабинет Катерину.
   - Вот что, - сказал он, когда та вошла, - возвращаясь с поездки, я заехал в Заветное - имение Приклонских. Мы условились с графом, что ваша свадьба с его племянником состоится в середине ноября. На днях Борис Васильевич возвращается из-за границы. Ваша помолвка состоится сразу же после его приезда.
   - Но отец, - промолвила Катерина, которую эти слова привели в негодование, - я не давала согласия на брак с Приклонским. Как вы могли дать ему слово за меня, не спросив моего мнения?
   - Ты сама знаешь почему, Катерина, - голос Давыдова задрожал, и он чуть не прослезился. - Если бы ты не спуталась с этим… Видит Бог, я хотел отдать тебя за того, кого ты выберешь, за любого, но только не за него. Но ты не оправдала мои надежды. Ты теперь не в том положении, чтобы выбирать себе женихов. Я хочу быть честным с людьми, по крайней мере, в отношении тебя. Это еще большая честь для нас, что сам граф попросил твоей руки для своего племянника. Борис Васильевич - единственный наследник старого графа. Они происходят из старинного дворянского рода, и их семья пользуется большим уважением в нашей губернии.
   - Отец, я не выйду за него, я ни за кого не хочу выходить замуж!
   - Катя, ты выйдешь за него. Прошу, покорись моей воле, я ведь ее все равно не изменю.
   - Но я не могу, не могу! – на ее глаза навернулись слезы. – Отец, умоляю вас, не губите меня.
   - Ты ведь сама уже погубила себя, как я могу погубить тебя? Напротив, я пекусь о твоем благополучии, я желаю тебе только добра, Катя. Молодой граф – это хорошая партия для любой девушки из знатной фамилии.
    Катерина, дрожа и плача, встала на колени.
   - Отец, заклинаю вас… Я любила Сергея сильнее, чем кто-либо может себе представить. С его смертью моя жизнь потеряла смысл, я никого более не полюблю. Я не могу войти в благородный дом с моей скорбью по умершему, которая закончится лишь с моей смертью. Вы говорите, что хотите быть честными. Что может быть, в таком случае, бесчестнее, чем то, что вы собираетесь сделать?
   Давыдов стоял, не зная, что сказать. Он не ожидал такого отпора. Он не узнавал в этой стоящей перед ним на коленях женщине свою послушную, любимую Катю.
«Эта любовь окончательно помутила ее рассудок» - подумал с досадой Герман Никитич.
   - Твоя помолвка с Приклонским – дело решенное. Не пытайся вызвать во мне жалость. Доверься мне и смирись. Со временем узнаешь, что этой женитьбой спасая твою честь, я был прав. Быть может, честь нашей семьи, это единственное, что у нас останется, и я сделаю все, чтобы не потерять ее.
   Катерина встала и вся в слезах выбежала из комнаты.


XXXIX
   
   Через два дня, возвращаясь из званого вечера, на который Лунины были приглашены князем Аравиным, у губернаторской кареты сошло колесо, и, столкнувшись с фонарным столбом, она перевернулась. Аркадий Николаевич поранил лицо и ушиб руку, а Анна Васильевна получила перелом ключницы и травму головы, в результате чего потеряла ребенка на восьмом месяце беременности. Лунин почти всю неделю, что она провела в больнице святой Анны, не отходил от ее постели. Горе его усилилось, когда доктор сообщил ему, что она никогда не сможет стать матерью. Сестры милосердия часто заставали его плачущим у постели жены. Боясь, что это известие может еще сильнее навредить ее здоровью, Лунин решил пока не говорить ей об этом. Анна Васильевна сначала была очень слаба и даже бредила иногда, но через неделю пошла на поправку. Доктор разрешил перевезти ее домой. При ней остались две медицинские сестры. Азаров, который по приказу губернатора провел следствие по этому делу, доложил ему, что экипаж находился в исправном состоянии, и что колесо могло сойти только после намеренного откручивания соединительных гаек. Лунин был разбит, подавлен, его рассеянность мешала ему сосредоточиться. С приближением ноября он становился все раздражительнее. Он часто злился, нервничал и без всякого повода кричал на подчиненных. Однажды вечером, будучи в таком состоянии, он не выдержал более и вызвал к себе Давыдова.
   - Как вы думаете, Герман Никитич, - спросил он, - кто может стоять за покушением на мою семью?
   - Сложно ответить на этот вопрос однозначно, Аркадий Николаевич, - со свойственным ему притворством отвечал вице-губернатор, - но, если учесть, что вы ведете активную борьбу с нигилизмом и другими пороками нашего общества, то можно сделать вывод…
   - То есть вы считаете, - перебил его Лунин, - что какой-то нигилист мог подойти к моему экипажу и открутить гайки?
   - Почему бы и нет?
   - Это очень странно, тем более, если вспомнить покушение на Семена Григорьевича Стародубцева, которое тоже было, якобы, совершено нигилистами, хотя он и не вел активной борьбы с ними.
   - Это правда, но нигилисты народ непредсказуемый, им важно лишь учинить беспорядки, посеять смуту и запугать власть, а какими средствами этого достичь для них не столь важно.
   Лунин с трудом сдерживал себя. Он несколько раз хотел объявить ему, что самым главным нигилистом в губернии является он, Давыдов, и что он освобождает его от занимаемой должности и подает заявление о привлечении его к уголовной ответственности в суд. Но мысль о том, что он может этой несдержанностью легко провалить все дело, ради которого он и его соратники долго и упорно трудились, остановила его.
   Когда Давыдов вышел, он встретил в приемной полицмейстера. Азаров был в каком-то волнении. Вице-губернатор сразу это заметил.
   - Что-нибудь случилось, Клим Семенович? – спросил он. - У вас такой вид, словно вы приехали с фронта с важным донесением.
   - Вы почти угадали, Герман Никитич, - ответил Азаров и крепче сжал в руке папку.
   - Аркадий Николаевич сильно занят и просил его не беспокоить. Может, я смогу решить ваш вопрос?
   - Я думаю, что его превосходительство примет меня. Извините.
   Азаров кивнул и направился к двери.
   - Подождите, - сказал ему вслед обернувшийся Давыдов, - могу я хотя бы узнать, какие у вас новости?
   - Мы поймали одного очень опасного преступника, - проговорил, подходя к вице-губернатору, Азаров.
   - И кто он?
   - Иван Кириллов, – нигилист, террорист, один из главных зачинщиков июньских беспорядков.
   - Вот как! Поздравляю. Вы, несомненно, сильно обрадуете этим известием его превосходительство.
   Давыдов в глубокой задумчивости спускался по лестнице. Его люди уже месяц охотились за Кирилловым по всей губернии. Сразу после июньских событий Давыдов поселил его под чужим именем в своем имении, откуда ему удалось сбежать. Давыдову он был нужен для участия в октябрьских беспорядках, после которых он планировал навсегда от него избавиться. После бегства он приказал убить его, где бы он ни скрывался.
   Кириллов сначала отказывался дать какие-либо показания, но после применения по приказу Лунина жесточайших пыток, под которыми не выдержал бы человек даже со стальными нервами, мужественность покинула его. Он признался во всех своих преступлениях, но, при этом заявил, что никогда не получал никаких указаний от Давыдова или его людей, а действовал по своей инициативе и самостоятельно. Даже свою причастность к тайному обществу он напрочь отрицал. Сам Лунин допрашивал его, но Кириллов ничем не дополнил уже данные показания.
   - Да знаешь ли ты, - кричал на него Лунин, - что за все содеянное тобой тебя  могут казнить?
   - Если бы я боялся смерти, - с достоинством отвечал нигилист, - не посвятил бы свою жизнь борьбе за освобождение народа.
   Суд приговорил его к смертной казни через расстрел. Приближенные губернатора, особенно Салтыков и Снегирев, умоляли губернатора ходатайствовать о замене казни пожизненным тюремным заключением, но Лунин оказался неумолим. Таким образом, долгожданная поимка Кириллова ничего не дала Лунину против своего заклятого врага, кроме оправдания безвинно наказанных Бестужева и Покровского. Наконец-то дело о покушении на Стародубцева было закрыто. Давыдов, читая об этом в газете, восхищался своим покойным слугой Язоном Кавелиным, сумевшим так лихо устроить этот террористический акт, что и тени подозрения не могло упасть на него как на истинного заказчика. Арестованные по делу причастности к тайному обществу «Карающий меч народа» также под пытками дали признательные показания. Несколько дней шли аресты тех его участников, которые находились на воле. Полицейские и жандармы врывались в дома, учебные заведения, фабрики и заводы, и, подчас применяя насилие, забирали гимназистов, студентов, преподавателей и рабочих в полицейские участки. Всех арестованных наказывали плетями, даже не устанавливая степень их вины, а в отношении наиболее активных из них, после допросов и предъявления обвинений, возбуждали уголовные дела. Были изъяты два типографских станка, запрещенная литература и множество агитационных листовок. Только руководителей этого общества не удалось поймать. Но их имена были известны и объявлены в розыск. Губернатор потребовал начать судебный процесс как можно скорее. Причина такой спешки состояла в том, что в начале ноября Лунин собирался ехать с докладом в Петербург, и ему нужен был приговор суда, чтобы приложить его к материалам о разгроме тайного общества. Его встреча с Императором была запланирована на четвертое ноября. Прокурор Вяземский сообщил губернатору, что по делу о нелегальной деятельности завод и фабрик, принадлежащих Давыдову, губернская судебная палата, куда из-за сложности оно было передано из окружного суда, уже назначила дату судебного заседания - второе ноября.
   - Так что, ваше превосходительство, - заключил прокурор, - судебный процесс начнется еще до вашей встречи с Его Величеством.
   - Постарайтесь, Андрей Вадимович, - сказал губернатор, - чтобы на первом же заседании прозвучало имя Давыдова. Договоритесь с судьей, сделайте, что хотите, но любой ценой, слышите, любой ценой добейтесь, чтобы над ним нависло подозрение и его вызвали в суд на следующем же заседании.
   Лунину теперь докладывали о каждом передвижении вице-губернатора по городу. Тайные агенты Азарова, сменяя друг друга каждый день, зорко следили за самым высокопоставленным клиентом в их практике.


XL
   
   Однажды вечером, когда Аркадий Николаевич и Анна Васильевна сидели за ужином, Лаврентий доложил, что служанка госпожи Рейслих по очень важному делу просит аудиенции у его превосходительства. Лунин сначала отказался ее принять, но Анна Васильевна сказала, что если он не примет ее, то это сделает она, и вынужден был согласиться.
   - Ваше превосходительство, моя госпожа находится при смерти и желает видеть вас, - сказала вошедшая служанка срывающимся голосом, всхлипывая и вытирая платком слезы.
   - Мы вместе поедем к ней, Аркадий Николаевич, - с укором проговорила Анна Васильевна и пошла собираться.
   Когда Лунины вошли в ярко освещенную комнату, они увидели лежащую на мягкой, пуховой постели Настасью Андреевну с высокой белой подушкой под головой. Рядом с постелью стояли доктор и служанка. Больная лежала с закрытыми глазами и мучительно стонала.
   - Она сейчас в беспамятстве, - объяснил доктор. - Схватки начались раньше срока и предстоят очень сложные роды.
   Настасья Андреевна открыла глаза и, дергаясь в судорогах всем телом, начала громко кричать и охать. Доктор засуетился и попросил Луниных выйти из комнаты. Через десять минут он вышел к ним и сказал:
   - Она слабеет и теряет сознание, ребенок жив, но необходимо сделать выбор, чью жизнь вы хотите спасти. Я могу спасти только одного из них.
   - Господи, доктор, неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти обоих? - спросила в ужасе Анна Васильевна.
   - Ничего, сударыня, - уверенно и твердо отвечал доктор.
   Лунин молчал. На глазах его появились слезы. Он словно замер и смотрел в одну точку. Один Бог знает, чего ему стоили эти минуты.
   - Решайтесь скорее, нельзя терять ни минуты! – снова повторил доктор.
   - Аркадий, ты должен решиться, - Анна Васильевна в слезах пыталась привести его в чувства, дергая за плечо, - прошу тебя, иначе они оба умрут! Скажи, скажи что-нибудь!
   Аркадий Николаевич закрыл лицо ладонями, нагнулся, и тихо, плачущим голосом произнес:
   - Спасите моего сына.
   
    Настасья Андреевна целовала ребенка, которого держала в руках плачущая служанка… Увидев Аркадия Николаевича, она сказала, улыбаясь:
   - Ну, вот и папа твой. Аркадий, бери его, вырасти из него достойного сына. Анна Васильевна, будьте для него матерью. Он - плод большой любви, не забывайте об этом, - Настасья Андреевна тяжело покашляла и задыхающимся, хриплым голосом продолжала: - Когда он повзрослеет, приведите его на мою могилу. Пусть узнает, что под ней лежит его бедная мать.
   Анна Васильевна зарыдала. Лунин бросился к ее постели и упал на колени.
   - Настя, прости, прости меня!
   - Мне не за что прощать тебя. Твоя любовь сделала меня лучше, чем я была. Теперь я умираю со спокойной совестью. Прощай, Аркадий. Прощайте, все.
   Вошел священник. Аркадий Николаевич поцеловал ее горячую руку, крепко сжал ее в своих ладонях и отошел. Началось причастие. Батюшка дал умирающей поцеловать крест и окропил ее лицо освященной водой.
   - Каетесь ли вы в грехах? – спросил он.
   - Во всех, - сказала Настасья Андреевна, и, посмотрев на Лунина, добавила: - кроме одного.
   После молитвы она закрыла глаза и уснула вечным сном. Через два дня, согласно завещанию, ее похоронили рядом с мужем. Все ее имущество перешло по наследству к сыну, которого усыновили Лунины.
   А на следующий день произошло событие, которое до основ потрясло городское общество. В том самом лесу за городом, в том же самом месте, возле дома лесника, где месяц назад был убит Сергей Рюмин, на рассвете был найден труп Катерины Давыдовой. Она умерла от потери крови из-за вскрытия вен на левой руке. Рядом с ней нашли записку, в которой было написано:
«Я не могу так больше жить. Жизнь превратилась в муку. Может быть, умерев, я найду в могиле то успокоение, которого так жаждала в этой жизни».
   На ее похоронах Евгений Малиновский передал Лунину то письмо, которого по просьбе Рюмина хранил у себя.
   - Эх, Евгений Романович, - с сожалением произнес губернатор, - почему я не послушался тогда Сергея Филипповича и не оставил его у себя...
   - Сколько было в жизни неправильного, - сказал Илья Ильич Снегирев по поводу этого письма, оставшись на могиле Катерины вместе с Софьей Фроловой и Малиновским, - и вот есть возможность хоть что-то исправить...


XLI
(Эпилог)
   
   Первого ноября Аркадий Николаевич подписал приказ об аресте Давыдова. Однако Германа Никитича нигде не смогли найти. Его не было в городе. Лунину так и пришлось уехать в Петербург, ничего не узнав о своем исчезнувшем вице-губернаторе.
   Накануне своей встречи с Императором, третьего ноября, Лунин пришел на прием к министру внутренних дел Петру Александровичу Валуеву. Министр внимательно выслушал доклад губернатора о текущем положении дел в К-й губернии, о разгроме тайного общества, начавшемся второго числа судебном процессе, а также об исчезновении Давыдова. Когда Лунин кончил, Петр Александрович достал из ящика черную папку, и, указав на него пальцем, сказал:
   - Аркадий Николаевич, знаете, что в этой папке?
   - Не могу знать, Петр Александрович, - ответил Лунин.
   - Здесь собран материал о многочисленных нарушениях законодательства, совершенных непосредственно вами и правоохранительными органами губернии по вашим приказаниям.
   - О каких нарушениях идет речь, Петр Александрович?
   - О применении пыток в отношении арестованных, о таможенных документах, подписанных вами на нелегальный вывоз за границу леса, о создании не предусмотренного Наказом гражданским губернаторам фонда по финансовой поддержке земств и использование для целей данного фонда финансовых средств из губернской казны.
   Лунин не верил собственным ушам.
   - Какая чепуха! - воскликнул он. - Откуда, откуда у вас этот материал?
   - Успокойтесь, Аркадий Николаевич, - сказал министр. - Этот материал был собран, и вполне законно, жандармским управлением К-й губернии, а привез его сюда Герман Никитич Давыдов.
   Лунин чуть не потерял сознание. Он все понял. Петр Александрович налил ему воды. Сделав несколько больших глотков, Лунин произнес:
   - Нет, этого не может быть!
   - Однако, это произошло, Аркадий Николаевич. Здесь есть показания людей, которые подверглись пыткам, присутствуют копии ваших распоряжений и таможенных документов.
   - Но… с чего вы взяли, что это я приказывал применять пытки к арестованным?
   - Потому что в деле имеются показания полицмейстера Клима Семеновича Азарова, который утверждает, что несколько раз получал от вас приказания пытать арестованных по обвинению в причастности к тайному обществу молодых людей, дабы выпытать у них необходимые вам сведения. Он готов под присягой заявить, что вы, с собственной персоной, присутствовали на некоторых из них. Вот, к примеру, при допросе Ивана Филипповича Кириллова, - Петр Александрович положил перед ним папку и указал на семнадцатую страницу. - Прочтите, там много о чем еще говорится. И о слежках, и о антидавыдовской коалиции.
   - Подлец, - шептал Лунин, читая показания Азарова, - проклятый предатель.
   Просмотрев все пятьдесят пять страниц лежащего перед ним материала, Лунин, вне себя от ярости, закричал:
   - Да ведь это он, он все совершил! Это его преступления! В пытках, да, виноват и каюсь, но в остальном, все клевета. Он незаконно продавал за границу лес, заставил меня...
   Лунин вспомнил, как он в первый раз, в пьяном виде и голый, подписал таможенную декларацию, положив ее на спину Настасьи Андреевны, как, в целях дальнейшего разоблачения Давыдова, поддавшись советам Барзюка, подписал распоряжение о создании резервного фонда по финансовой поддержки земств, и замолчал.
   - Охотно верю вам, Аркадий Николаевич, но ведь на этих бумагах стоит ваша подпись. Если отдать этот материал в суд, то вы будете на первом же заседании осуждены, потому что весь он состоит только из доказательств. Прянишников хорошо потрудился, нужно отдать ему должное. Единственное, что можно будет оспорить, это показания о вашей связи с некой Рейслих, которая, якобы, умерла при родах.
   - Петр Александрович, Давыдов - преступник, по нему плачет не только Сибирь, но и весь каторжный мир. Я уверен, что он стоит за июньскими и октябрьскими беспорядками, в результате которых погибли люди, что он заказал убийство прокурора Барзюка и моих секретарей Рюмина и Ракитина. Он даже погубил свою собственную дочь.
   - Но у вас нет доказательств, - пожимая плечами, проговорил министр.
   - Будут, будут! В губернии начался громкий процесс. Суд установит, что в течение многих лет он обманывал государство, выдавая свои частные предприятия за государственные, чтобы создать им определенные привилегии и освободить от налогов.
   - Ну, вот поэтому, он, собственно, сюда и приехал. Герман Никитич готов отказаться дать законный ход этому материалу в обмен на то, что вы подадите в отставку.
   - В отставку?! Это после всего, что было сделано, после этой мучительной борьбы за справедливость, которая унесла не одну человеческую жизнь? Теперь, когда осталось совсем немного, чтобы окончательно вырвать «давыдовщину» из К-й земли?
   - Я все понимаю, Аркадий Николаевич, но уничтожив Давыдова, вы погубите и себя. Поймите, если этот материал попадет в руки правоохранительных органов, неминуемо будет судебный процесс, а поскольку все доказательства представлены, то вы будете осуждены. Это значит, что вы будете лишены всех званий, наград и состояния и сосланы на каторгу. Если вы согласны с такой перспективой для себя, то, пожалуйста, продолжайте свою борьбу, желаю вам успеть разгромить своего врага до того, как сами попадете за решетку.
   Министр встал, и, подойдя к окну, продолжил:
   - Есть сфотографированные копии этого материала в двух экземплярах: один у него, другой у Прянишникова. Перехитрил он вас, Аркадий Николаевич, но вы не первый, и, наверное, не последний. Вы усиленно искали против него компромат, не догадываясь, что, то же самое, он делает в отношении вас. Но вы тоже хороши! Сначала слыли либералом, боготворили реформы, а как столкнулись с реальностью, встали на одну доску с Давыдовым. Может, он этого и ждал от вас, когда вы с пеной во рту выбивались из сил со своей «антидавыдовской коалицией». Все знал, все видел, поэтому и был спокоен за себя. Мне не ведомо, повинен ли он в тех злодействах, которые вы ему приписываете, но очевидно то, что сразил он вас одним ударом.
   - О, будь он проклят! Будь он проклят навеки веков! - не удержавшись, в сердцах воскликнул Лунин.
   - Да, Аркадий Николаевич, такова наша сегодняшняя действительность. Вы думаете, что «давыдовщина» только в К-й губернии? Нет. Это вся, вся давыдовская Россия! Есть вещи, которые мы не можем изменить, как бы нам этого не хотелось.
   - Петр Александрович, - выйдя, наконец, из задумчивости, сказал Лунин, - почему вы хотите меня спасти? В ваших руках материал, который может погубить меня, а в К-й судебной палате рассматривается дело, которое уничтожит Давыдова. Если этого будет недостаточно, то вот, - Лунин достал из кармана письмо и положил перед министром. - Это на тот случай, если Давыдов уже успел подкупить судей.
   - Потому, Аркадий Николаевич, - отвечал министр, - что вы напоминаете мне меня самого, когда я был в вашем возрасте и так же, как вы, идеалистом. Но суровые законы жизни поставили меня на место, как, впрочем, - улыбнувшись, прибавил он, - и вас тоже. Но довольно об этом. Мой вам совет - напишите прошение об отставке. Так будет лучше, поверьте моему опыту. Давыдов не стоит того, чтобы вы себя из-за него погубили. Такие люди, как вы, нужны России, если не сегодня, так завтра. Ваши поступки были продиктованы тем, что вы хотели наказать зло. Только такими методами и можно было чего-то добиться. Как говорится, клин клином вышибают. Но, обстоятельства обернулись против вас, что теперь поделаешь? Зато вы получили хороший опыт. Вы превзошли всех своих предшественников. Разгромили тайное общество, поставили Давыдову мат, хотя сильно рисковали при этом. Я думаю, стоило пережить все это, Аркадий Николаевич. Оставьте эту губернию, - он подал Лунину перо и чистый лист бумаги. - Пишите, пишите, а там посмотрим, куда вас еще определить.
   С этими словами Петр Александрович встал, подошел к камину и бросил письмо в огонь. Лунин написал прошение на имя Его Императорского Величества с просьбой освободить его по собственному желанию от должности губернатора К-й губернии, и вышел. В приемной он столкнулся с входящим Давыдовым.
   - Так вы покидаете нас, Аркадий Николаевич? - спросил он, сделав вид, что это известие его сильно огорчило, - как жаль, как жаль! Вот все вы так, губернаторы, приходите и уходите, а я остаюсь, навсегда, - и, глубоко вздохнув, как будто его положение действительно для него бремя, тяжелый крест, которого он должен нести, добавил: - Вот, пришел к министру договариваться о новом губернаторе для нашей губернии.
   Через два дня, «договорившись» о новом губернаторе, Герман Никитич Давыдов уехал в К-ю губернию. Он уехал туда «работать».