Муха в кедах

По воскресеньям к обеду мама всегда накрывала в гостиной. Обязательно скатерть и обязательно салфетки, сложенные в причудливые конверты. А когда по праздникам собирались знакомые, обед и вовсе превращался в демонстрацию эксклюзивной посуды. Но перед едой гостей непременно водили по большому дому, который семья Герасима обустраивала уже несколько лет. Мама была недовольна мебельщиками, часто критиковала маляров и, расправляя какую-нибудь складочку на шторах или разглаживая покрывало, обычно ругала швей. За столом же, продолжая говорить о ремонте, она авторитетно заявляла: «В дизайнерских агентствах хороших специалистов НЕТ!». И всегда делала ударение на последнем слове.

Тринадцатилетний Герасим, обедать в гостиной не любил, несмотря на всю окружающую там эстетику. Ему вообще больше нравилось есть на кухне, когда можно было не соблюдать воскресный этикет. Однако в выходные мальчик послушно садился за сервированный стол.

Иногда по воскресеньям обедать приезжал старший брат Герасима — Вадим, который уже давно жил отдельно. По таким случаям мама хлопотала особенно. «Для Вадика это единственный шанс снова приобщиться к хорошему тону» — говорила она и, ругая общепит, готовила телячий кордон блю по-французски.

За столом брат тоже что-нибудь ругал. От него доставалось университетской гардеробщице, преподавателям и особенно пожилому декану. Мама в поддержку распекала ректора, а отец яростно обрушивался на систему образования в целом. Потом их общее осуждение перетекало на медицину, ЖКХ, искусство. Герасим стал думать, что критика за столом — это и есть тот самый «хороший тон». О чём бы ни заходила речь, неизменно получалось, что со всех сторон окружали малознающие или непорядочные люди. Не раз, выходя из-за семейного стола, Гера чувствовал необъяснимую тревогу, словно за порогом дома его поджидал полный опасности и обмана мир. Это состояние угнетало, заставляя как-то «окукливаться». А если по детской своей непосредственности он иногда раскрывался кому-нибудь чуть больше обычного, то, как правило, после сожалел и ждал одних лишь неприятностей.

Герасиму «повезло» родиться вторым, к тому же поздним ребёнком. Всё, в чём родители не преуспели со старшим сыном, навёрстывалось теперь Герой. Помимо школы, он ещё занимался на всевозможных дополнительных курсах, поэтому даже по выходным ему приходилось просыпаться рано. И каждый раз за воскресным столом Гера, ковыряя какой-нибудь кулинарный изыск, намеренно медлил, чтобы отдохнуть от уроков.

В этом году он опять поменял школу. За семь учебных лет это была уже третья по счёту. Но и в новой школе Герасиму не нравилось. Отчасти из-за классного руководителя. «Пушкин и рингтоны несовместимы» — говорила она, требуя выключать на своём уроке телефоны. Поэтому Герасим считал классуху «динозаврой», а поголовно влюблённых в неё одноклассников — подхалимами. И только с соседом по парте Мишкой Шаповаловым (по прозвищу Шапка) у него завязалась добрая дружба. Шапка был прост, и его простота действовала на Герасима особым образом.

— Да брось ты трястись, — говорил Мишка Герасиму, когда тот после очередной контрольной со страхом ждал результатов. — Исправишь, если что! В этих словах была такая исцеляющая логика, что Герасим сразу прекращал тревожиться. Но дома кто-нибудь обязательно спрашивал об оценках. Тогда противное беспокойство возвращалось, и Гера снова звонил Шаповалову, пытаясь обрести утерянное равновесие.

— Слушай, зачем тебе ещё и курсы? — недоумевал Шапка. — Ты и от школы скоро ку-ку-кнешься!

Не находя нужного ответа, Герасим ссылался на слова матери. Та утверждала, что дополнительная подготовка поможет впоследствии стать ему более УСПЕШНЫМ. Такой аргумент Шапку совсем не убеждал. К любым достижениям он был равнодушен. И эта его независимость от успеха всегда вызывала у Герасима чувство, похожее на зависть. Ведь своё собственное будущее Гера представлял, как бесконечный марафон за право считаться лучше других. Откуда и когда появилась в нём потребность стать преуспевающим, Герасим не знал. Но именно она заставляла панически бояться неудач.




День рождения.

Был уже конец марта — время, когда улицы повсеместно раскисли весенней слякотью. По утрам поднимался туман, звонко стучала капель, а воздух наполнялся необыкновенным запахом пробуждающейся жизни. Шапкин день рожденья выпадал как раз на начало каникул. В назначенное воскресенье, ровно к обеду, Гера с подарком уже стоял возле квартиры друга и с нетерпением давил на кнопку звонка. Дверь ему открыла молодая женщина. Смутное ощущение чего-то знакомого появилось у Герасима при виде её улыбки.

— Ты Герасим? — спросила женщина, поздоровавшись. — Пожалуйста, проходи!

Слово «пожалуйста» у неё прозвучало немного нараспев. И тут Гера вспомнил новогодний гипермаркет, где в самый канун праздника его отец, недовольный длинной очередью, собрался написать жалобу. Герасим тогда стоял рядом и наблюдал, как улыбчивая кассирша безуспешно пыталась сгладить конфликт.

— Пожалуйста, — говорила она с таким же распевом. — Проходите!

— Набрали лентяев! — непримиримо ворчал отец. — Работать не хотят!

Отцовское негодование в тот момент никак не вязалось с развешенной вокруг мишурой и добродушным лицом кассирши. Отчего-то Герасиму стало досадно, что кассирша оказалась лентяйкой. Впрочем, жалобу всё же написали. И вот теперь эта женщина в Мишкиной прихожей помогала Герасиму повесить куртку. Опасаясь, что его узнают, а возможно, даже прогонят, Гера не поднимал своих глаз. Но кассирша была любезна.

— Миша побежал за фруктами и скоро вернётся. А я его мама, — сказала она. Потом, протягивая Герасиму вязаные чувяки, заботливо предложила:

— Обуй вот… у нас холодный пол, — и, засмеявшись, добавила. — Моё произведение.

«Произведение» было действительно забавным. Гера смиренно влез в это вязаное тепло и, улыбнувшись себе в зеркале, незаметно оценил остальных. Все присутствующие были так же обуты в мамины чувяки. В такой заботе Герасиму вдруг раскрылась незнакомая до сих пор степень подлинного гостеприимства. «И вовсе она не лентяйка» — решил он. А потом подумал, что человек, который связал столько гостевых тапочек, не способен по определению выгнать гостя из дома. И перестал волноваться.

Через минуту, загруженный апельсинами, явился счастливый Мишка.

— Герыч! — воскликнул он, натягивая на ноги свою пару вязаной обувки. — Пойдём скорее! Взлётная уже открылась!

Шаповаловы жили на последнем этаже столичной высотки. Через их балкон можно было выйти на общую террасу, с которой пожарная лестница вела прямо на крышу. «Взлётной полосой» Мишка называл небольшой участок парапета, откуда разворачивался вид на город. Зимой крыша опечатывалась коммунальщиками, а вот весной, когда проводили профилактический ремонт, замок висел только для вида. По воскресеньям все «посвящённые» спокойно забирались наверх, не боясь нарваться на строителей. Герасим никогда ещё не поднимался так высоко. Глядя вниз, он видел людей, которые, как муравьи, торопливо бегали по своим тропкам. Сверху суета человеческого муравейника выглядела такой неважной, что Гера даже удивился серьёзности своих недавних переживаний из-за оценок. «Везёт же Шапке на такой высоте жить!» — подумал он. А Мишка, будто прочитав его мысли, сказал:

— Я на «взлётную» даже в голове прихожу.

— В голове? — не понял Герасим.

— Ну… просто представляю, что сижу на крыше. И всё.



***

Праздничный стол накрыли в небольшой кухне. Места катастрофически не хватало, но теснота вносила определённое оживление. Если кому-нибудь требовалось выйти из-за стола, то вставали сразу все. От этого становилось очень весело. Гера невольно вспоминал мамины воскресные приёмы. Почему-то здесь, у Мишки, не возникало того странного чувства духоты, которое всегда появлялось дома, в их просторной гостиной. Герасим догадывался, что причина разницы этих ощущений кроется не в размерах помещений, а в людях. И очень хотел понравиться всем. Особенно он хотел понравиться хозяйке, словно желал реабилитироваться за тот новогодний скандал.

— Герасим, а как тебе учиться в нашей школе? Учителя нравятся? — спросила Мишкина мама совсем неожиданно.

Гера не успел даже толком подумать. Он просто был рад, что она обращается конкретно к нему, и появился повод продемонстрировать себя с лучшей стороны.

— Мне кажется, — быстро ответил он, — в наших школах хороших специалистов НЕТ!

Он сделал характерное ударение на последнем слове и в ту же секунду понял, что произнесённая им фраза так же неестественна здесь, как жалоба накануне Нового года. Слова не вязались ни с простоватым Мишкой, ни с его «взлётно-спасательной полосой», ни с его мамой. Она сейчас внимательно смотрела на Герасима, и тот снова испугался, что его узнают. Краснея, он зачем-то продолжил:

— У нас вообще сплошные проблемы в системе образования.

И начал было что-то про «динозавру», но его перебил Шапка:

— Герыч, ты чего?! У нас мировая классная!

Мишкина мать, шутливо потрепав Герасиму волосы, весело сказала:

— Эх ты… муха в кедах!

Герасиму сразу стало легко. Мысленно он представил себя маленькой мухой в огромных кедах и тоже улыбнулся.

— Ну… а Рождество на даче у классухи! Забыл? — не унимался, тем временем, Мишка. — Ты ещё увидишь, какие она устраивает походы летом! А зимний поход! Неужели забыл?!

Герасим помнил. Ему было холодно тогда, и он устал. К тому же его родители за очередным воскресным обедом ещё долго ругали эту школьную затею. Но Шапка те декабрьские приключения сейчас описывал совершенно иначе. Сияя от восторга, он совсем не вспоминал о холоде или усталости, а рассказывал лишь о том, как бежали по свежей лыжне, как искали по следам зайцев и как радостно грелись потом у костра. Мишкины слова были пропитаны таким щенячьим счастьем, что, слушая его, Герасим будто бы очнулся. До него вдруг дошло, что поход зимой — это круто! Что такая возможность выпадает не всегда, не в каждой школе и не каждому ученику. Что у них действительно мировая классуха. И он уже искренне удивлялся, отчего сам не считал так раньше. Не понимал Герасим и того, почему одни и те же события воспринимаются так по-разному. За столом у Мишки говорили о тех же вещах, что и у Герасима в доме, но только с пометкой «хорошо». Хороший снег. Хороший доктор. Хороший дворник. Словно плохого и не существовало вовсе. Мир этих людей очень отличался от мира Герасима. В их пространстве совсем не нужно было казаться лучше, потому что хорошим там было ВСЁ. Тогда как в мире, где существовал Гера, было наоборот. Возможно, отсюда и рождался его страх неудач.

«Но ведь Плохое и Хорошее — это лишь две стороны одного целого, — подумал Герасим, возвращаясь домой. — И если всегда смотреть только на лучшую, а не на худшую из сторон, то весь мир для тебя тоже станет лучшим!». Он шёл счастливый в своём открытии, прижимая к груди кусок ещё тёплого пирога, который Мишкина мама вручила ему перед уходом. — Вот, — улыбаясь, сказала она, — передай своим. Пирог приятно согревал за пазухой, и Герасиму было жаль отдавать его кому-то ещё. Закралась противная мысль, что родители не смогут оценить угощение. И где-то внутри проявилась обида: почему они не такие, как у Мишки? Решив, что сам доест кусок пирога, Гера свернул к ближайшей беседке. Усевшись на скамейку, он вытащил сверток. Пахнуло корицей, ванилью и вернулась радость. «Нужно видеть хорошее! Нужно во всём видеть только хорошее!» — вспомнил он, мысленно поднимаясь на «взлётную». Внизу он «увидел» своих родителей (совсем маленькими), и любовь к ним, как лампочка, осветила часть его собственного пространства. Стало почему-то жаль и маму, и отца, и брата. Герасим снова спрятал пирог под куртку и, чтобы тот совсем не остыл, быстро побежал домой. Он очень спешил. Он торопился, будто нёс уже не пирог, а «пятый элемент». Нёс его в свой мир, который сегодня обновился лишь для него, но в котором ещё томились его бедные родные. А весна вослед звенела и капала по подоконникам, обещая в будущем только хорошее.

2022г
Иллюстрация автора

корректура