Ты пугало огородное

Он стоит на краю поля — одинокий, нелепый, в лохмотьях, которые ветер треплет, как флаги потерпевшего крушение государства. Рукава болтаются, шляпа съехала набок, а из-под неё торчит не лицо — пустота, набитая соломой. Чучело. Страж между грядок, который не умеет говорить, но который, кажется, знает больше, чем любой живой.

Его скипетр — кривой шест, истёртый ладонями ветров. Его трон — ржавая жердь, вросшая в землю. А в поле он — вельможа. Единственный, кто не боится ни зноя, ни града, ни людской насмешки.

Летом, когда зной пьянит простор, он — часовой у золотых зерён. Стоит, будто кадет на последнем дозоре, в шинели, которую дожди и солнце превратили в лоскуты. А когда закат расписывает небо кровью, птичий хор поёт ему реквием. Не стражу. Не воину. Актёру, чья единственная роль — пугать. Но не убивать.

Простит ли он эту игру? Где он стал посмешищем и мишенью для злых языков. Где от стражи требуется позолота и величие, а он — всего лишь тень угла, забытая всеми, кроме ветра.

О, чучело! Страж меж гряд,
Ты — мудрости крестьянской афоризм,
В лохмотьях веков, как в парче,
Стоишь, природы чистый каприз.

Твой скипетр — пугала кривой,
Трон — жердь, проржавленная в плоть,
Но в поле — ты вельможа, герой,
Гонящий пернатых прочь.

Лето. Зноем пьяный простор.
Ты — часовой у золотых зерён,
Как кадет на последнем дозоре,
В шинели, ветрами драной, одёт.

Но вот закат. И птичий хор
Тебе споёт requiem на ночь —
Не страже, не воину, а актёру,
Чья роль — пугать, но не мочь.

Простишь ли ты эту игру?
Где ты — предмет и смеха, и зла,
Где стражи нужна позолота,
А ты — всего лишь тень угла...