Триптих о прохождении сквозь игольное ушко

                1. Жертва  ферзя  и  ее оправдание


                Страшно страданье для нас лишь тогда,
                если нам стоит большого труда

                сердцем поверить, что – наше оно,
                и как бы только для нас рождено.
               
                Разве не множество было людей,
                коим пожертвовать жизнью своей :
 
                ради прохода в бессмертья ушко
                было сравнительно даже легко?

                Так точно в шахматах смелый игрок
                жертвой ферзя совершает бросок

                к славной победе : без жертвы ферзя
                выиграть партию жизни нельзя.               

                Вот только что же нам делать тогда,
                если громадного стоит труда
               
                смысл хоть какой-то в страданьи узреть :
                то есть когда лишь болеть и стареть

                нам до конца наших дней суждено?
                Точно в туннель, где пространство как дно,

                где все так узко и все так темно,
                и где лишь в сумрак открыто окно,
      
                входим мы и – начинаем ползти :
                в полный там рост невозможно идти.

                С каждым движеньем все уже туннель,
                скоро уже не протиснуться в щель.

                Жить остается лишь дальше ползя,
                ибо вернуться обратно нельзя.
               
                И вот тогда только вера, что свет
                встретит у выхода нас, как ответ

                на cамый главный вопрос бытия –
                что не могу сформулировать я –

                да, эта вера сама как бы свет :
                кроме нее ничего больше нет.
               
                Я это начал с тех пор понимать,
                как тот проделала путь моя мать.

                Света ее не познала душа,
                жизнь и без веры была хороша.

                К малым мученьям привыкла она :
                разве она в этом смысле одна?

                Люди без веры и света живут –
                вере и свету они предпочтут

                жизнь со страданьем, но только – свою.
                Так чужим людям родную семью

                склонен простой человек предпочесть :
                вечно таким он был, будет и есть.


                2. Разбившаяся  чаша


                Сквозь смерти все пройдет игольное ушко :
                желанья наши, мысли, чувства и поступки,   
                хоть думаем мы – это так же нелегко,
                как океан на весельной осилить шлюпке.

                А между тем ни одна капля не прейдет
                из вдребезги разбившейся однажды чаши : 
                их содержимое к другому перейдет,
                но так, точно оно навек осталось наше.

   

                3. Вечернее  наитие


                С юности ранней привык я во время вечерних прогулок               
                завороженно стоять в мутно-желтых столпах фонарей.
                Магия тонкой иглой в тот момент меня к ним пригвождает.
                Магия света и мглы, хоть искусственен призрачный свет.
                Неотразимей всего эта магия в марте : сырые
                долго стоят вечера. И исступлено птицы кричат.
                Талый и дымчатый снег просквожает волнующей нотой
                воздух : ну как же не встать под ближайшем ко мне фонарем,
                что, точно так же, как я, размышляет о тайне весенней?
                Впрочем, о том размышлять, что понять никому не дано
                в силу природы вещей, есть конечно же праздное дело.
                Праздно мы вместе стоим : тот фонарь, ну и рядышком я.
                Голову кверху задрав, точно в поисках манны небесной,
                думаю думу свою. И, как вечно плохой ученик,
                вызванный снова к доске, ожидаю я втайне подсказки
                от моего фонаря : он мне мог бы во многом помочь.
                Первый и главный вопрос об игольном ушке, то есть смерти :
                что из того, что во мне после жизни продолжит свой путь?
                В Лету поступки уйдут, но исчезнут ли также мотивы –
                эти пружины всех дел? Равным образом женщины все :
                те, кого знал и любил, не удержатся долго в астрале.   
                Будут сначала мелькать лица их, как в предутреннем сне,
                тонким сознаньем томя, будто вышла на уровень новый
                прежняя, милая жизнь. Так играет зеркальная гладь
                полупрозрачной воды. Но потом, как во сне, незаметно
                чей-нибудь облик чужой чем-то близким мне в душу дохнет.
                Чувства мои же к нему будут сходные с жизнью минувшей :
                вот и получится так, что похожей любовью любить
                будет мне вновь суждено, но другого совсем человека. 
                Так и сквозь смерти ушко жизни нижется новая нить.
                Истина эта проста : ее каждый сумеет проверить
                опытом собственных снов. Доказательств иных больше нет.
                Рядом стоящий фонарь с этой истиной тоже согласен.
                Вижу его я насквозь точно так, как себя самого.
                Даром под ними стою я при случае каждом удобном.
                Мы как бы стали одно. В самом деле, расчет здесь простой :
                мысли и чувства беру, что за долгие, долгие годы
                глядя на свет фонарей я прочувствовал и пережил.
                Далее, множу их все : то есть мысли и чувства и годы, –
                близок почти результат суммы атомов в мире числу.
                Сколько я помню из них? Даже страшно об этом подумать :
                точно сквозь пальцы вода утекает душевная жизнь.
                Больше ее не вернуть. Остается мечту лишь лелеять,
                что не частица души сквозь игольное смерти ушко,
                словно комар, пролетит – в это верить, увы! безрассудно –
                но ее образ. Какой? Тот, согласно природе вещей,
                что их сумму несет, но в себя ни одну не включает.
                Пусть же – скажу о себе – этим образом станет мой взгляд,
                ищущий свет фонарей : он и мой и не мой сразу вместе.
                Влагу сосуда души он выносит наружу. Но чья
                эта душа? Подтверди, незнакомый любезный читатель :
                все, что успел я сказать, не касается только меня.
                Образ ночных фонарей, как в бессмертие поезд удобный,
                сблизил опять нас с тобой : посмотри, как мы мирно сидим
                друг против друга в купе. Перед тем, как беседой приятной
                наше знакомство начнем, одну вещь тебе должен сказать :
                хочешь ты цели достичь, в этом поезде сидя, конечной
                имени мне своего тебе лучше бы не открывать.
                Также, как мне моего. Впрочем, нет интересней беседы
                без называнья имен : так беседовал всю мою жизнь
                я с фонарями в тиши. И уж если о чем я жалею,
                то лишь, пожалуй, о том, что не все я успел им сказать.