Спальный вагон

Маленький, элегантный рабби Йоханан сел в поезд во Владивостоке. Поезда надежны, самолеты же низвергаются с неба без предупреждения. Утомленный дорогой путник ехал из Маньчжурии в Вильнюс. В саквояже его лежали шерстяные носки, вареная курица в фольге, Тора и две кошерные ватрушки. Выглядел служитель культа под стать профессии: черный лапсердак, котелок с торчащими пейсами и густая борода. Первые два дня пути рабби отсыпался под стук колес.

В канун Нового года поезд пришел на сортировочную станцию. Снаружи раскатисто ударили буфера, вагон рвануло, и он с лязгом отвалился от состава. Штатная магистраль отключилась, тусклые лампы под потолком угасли. Спальный вагон погрузился в ватную тишину и мрак — лишь в панелях обшивки тлели желтые диоды дежурных аккумуляторов. Батареи под лавками начали остывать. Маневровый локомотив где-то задерживался.

Рабби вышел из купе и посмотрел сквозь заиндевевшее стекло. За окном валил густой снег. Свет одинокого фонаря едва пробивался сквозь метель, выхватывая из темноты веер путей, забор с колючей проволокой и обледеневшие туши товарных вагонов. Из тамбура тянуло привычным коктейлем железных дорог: угарным дымком титана, мокрой ветошью и хлоркой.

Из дальнего купе выбежала девица. Из одежды на ней остались лишь ботинки на платформе, кружевные трусики и съехавший ярко-красный синтетический парик. Она пронеслась по коридору и в темноте натолкнулась на рабби, обдав его перегаром.

— Здрасте! — Язык у девушки заплетался. — А вы кто?
— Рабби Йоханан.
— Рабби? А-а… еврейский батюшка? Эту… Каббалу изучаете?
— В некотором роде, — смутился рабби. Он говорил без акцента, но картавил.
— Меня Глашей зовут, — сказала девушка и поёжилась от ледяного сквозняка. — Вы не знаете, когда конец света наступит?
— Судя по холоду в вагоне, скоро, — с улыбкой сказал рабби.
— Покурить успею! — Девица с диким хохотом умчалась в тамбур.

Рабби остался один. Ноги в легких ботинках начали мерзнуть. К тяготам пути он привык, но превратиться в ледяной столб на безымянном разъезде в его планы не входило.

***

За окном разговаривали два железнодорожника. Рабби стало любопытно, он приоткрыл створку окна. В щель ворвался морозный воздух.

— Ефимыч, давай, братец, трезвей! А то я тебе рыло снегом натру! — возмущался плотный человек в промасленной душегрейке, натянутой поверх фуфайки.
— Погоди, Колдыбакин, дай соображу… — бормотал старик, вжавший голову в драный воротник шинели. Его сизый нос был покрыт инеем, а сам он смахивал на мультяшного дворника. — Сегодня Новый год… Святой для железнодорожника день.
— Ефимыч, ты же зашился!
— Да я так… чуть-чуть, с хлебцем, — икая, мямлил старик. — Ребята со склада пузырь подогнали. Хороший коньяк… Дагестанский.
— Паленка это! Тебя сейчас развезет, а состав на перегоне встанет! — Колдыбакин сорвал рукавицу, зацепил горсть снега и швырнул в лицо напарнику. — Слушай сюда: не протрезвеешь, закопаю в сугробе. Какие вагоны начальник станции велел к московскому прицепить?
— Я все прекрасно помню, — мямлил Ефимыч. — Начальство велело так… Как оно велело? — спросил он вдруг, глядя в небо.
— Ну? — нервничал Колдыбакин.
— Оно сказало… Сколько тебе повторять? Ты что, тупой, Колдыбакин? Вагоны серии шесть — ноль пять или шесть — ноль три… надо подцепить к московскому… А которые заканчиваются на писят…
— Ефимыч, они все серии шесть — ноль пять! Понимаешь, все? — Колдыбакин сплюнул в снег. — С какого пути прицеплять, с шестого или с четвертого? Ты смотри, я ведь прицеплю как бог на душу положит.
— Ясный пень, с четвертого, — Ефимыч пьяно улыбнулся в усы, захлопал заиндевелыми ресницами и тихо добавил: — …или с шестого.
— Пошел ты… — зарычал Колдыбакин.

Рабби надоело слушать эту галиматью. Пальцы на раме окоченели, и он задвинул створку.

***

В купе на другом конце вагона две женщины спасались от холода и праздновали Новый год. Младшая, девица в красном парике, была известна под ником Ахинея. Миллионы подписчиков млели от ее забавных роликов. Сейчас она накинула шубку на плечи и теребила айфон, тщетно пытаясь поймать сеть.

Второй пассажиркой была актриса Германика. Природа одарила ее хищной красотой: раскосые серые глаза, смуглое лицо с характерными чертами северных народов. Бедняжку с юных лет преследовали олигархи. В списке свежих жертв числился глава ликеро-водочного концерна, угодивший под суд за мошенничество. Годом ранее одержимый магнат-металлург воздвиг на своей вилле мраморную статую обнажённой Германики ростом с девятиэтажку. Этим шедевром в ясную погоду любовались водители на Новорижском шоссе.

Дамы возвращались с дальневосточного форума по инновациям. Полночь проскочила, света так и не дали, а из щелей окна всё сильнее тянуло холодом.

На столике стоял букет увядших роз, а под ним пряталась искусственная розовая ёлочка с эльфами. Ёлку принес кудрявый проводник, распустивший слюни при виде Германики. На полу выстроилась батарея пустых бутылок из-под марочного алкоголя.

— За страну, подруга! — подняла рюмку Германика.
— Да, за страну и за инновации! — поддержала Ахинея, смешно вытянув распухшие после инъекций губы. — Меня от этих инноваций прям вштыривает, точно от первого оргазма!
— Скорее от второго, — пробормотала Германика. — Слушай, у меня предчувствие: что-то случится, так хорошо дальше продолжаться не может.

Обе дамы пригорюнились. Ахинея поправила парик. За ухом показалась татуировка в виде штрих-кода.

— Какого хрена мы так долго стоим? — спросила она.
— Локомотив подцепляют, — ответила Германика. — А за окном мерзость. Помнишь, как Евтушенко писал? «Блат-барак кемарит-дремлет, дулом рыщет пулемет, спит овчарка, ухом внемлет, как метель в ночи поет…»
— Это не Евтушенко, а Белла Ахмадулина, — уточнила Ахинея.

***

Поздним утром первого января поезд несся во весь опор, отчего вагон раскачивало из стороны в сторону. В купе неожиданно захрипел допотопный динамик. Тягучий голос выдал шансон: «Жизнь лихая повернулась к людям задом…»

Рабби Йоханан проснулся, выкрутил ручку громкоговорителя и стал одеваться. В дверь настойчиво постучали. На пороге появился встревоженный проводник.

— Что-то случилось с поездом! — сказал он.
— Что именно, молодой человек? — Рабби нахлобучил котелок и попытался удержать равновесие. — Свет дали, отопление работает. Мы поехали — и это прекрасно.
— Мы Шахтинск проскочили без остановки! — проводник едва не плакал. — Я к начальнику поезда побежал, а там…
— Что там?
— Ничего не понимаю: дверь в соседний вагон исчезла. Там сталь сплошная, даже ручки нет. Точно замуровали!
— А с другой стороны поезда? — нахмурился рабби.
— Так мы же в последнем вагоне!
— А где ваша напарница?
— Настя еще вчера в Хабаровске сошла, у неё мама в больнице… Я один остался! Вагон пустой практически. Кроме вас, еще две женщины едут. Они спят, я не решился их будить…

— Ну и дела! Заходите, молодой человек, подумаем, что делать…

***

В диспетчерском пункте «Узловая-5» праздник оставил красноречивые следы. На сдвинутых столах подсыхали объедки. По полу катались пустые бутылки из-под дагестанского коньяка. Двое путевых рабочих с синюшными лицами грелись у печки. Кроме них, на смену вышел только ветеран службы Горбатов. Железная дорога — это ритуал, управляемый автоматикой и людьми. Но и Новый год — тоже ритуал. Оба ритуала пересеклись на этой далекой станции.

Горбатов служил еще в те годы, когда вдоль путей ставили сигнальщиков через каждый километр. На покой не рвался — пенсия не позволяла. Голова у старика соображала прекрасно, но нестабильно: ни один доктор не мог разобрать его историю болезни.

Автоматика на станции была частично исправна, но у Горбатова с ней отношения не сложились. Он считал, что главное оружие диспетчера — телефон. Но телефон не работал из-за снежного бурана.

Ситуацию могло спасти только чудо. И оно произошло: в дверях появился заснеженный солдат с тяжелым ранцем и железным чемоданчиком.

— Разрешите доложить! Рядовой Арнольд. Мне нужен начальник станции! — прокричал он.
— Какой еще Арнольд? — не понял Горбатов. — Шварценеггер, что ли?
— Никак нет! Фамилия моя Арнольд. Зовут Иван. Прибыл по поручению командира батальона полковника Трезвого.
— Трезвого? Он что, не пил на праздники?
— На праздники он, наверное, пил. Фамилия его Трезвый.
— Начальника станции нет, сынок… Он у нас как раз… не очень трезвый. Докладывай мне.
— Приказано наладить связь штаба батальона с вашей станцией. Для этой цели выдана носимая рация. Разрешите приступить?
— А она точно работает, сынок?
— Так точно!
— Ну давай, а я пока дров в печку подброшу…

Солдат стряхнул снег, распаковал рацию и принялся вертеть ручки настройки. Рация захрипела, и в эфир ворвался резкий голос полковника Трезвого:

— Алло! «Узловая-5»? Кто на связи?
— Старший диспетчер Горбатов.
— Стаж какой у тебя, Горбатов?
— Полвека на железке прокоптил…
— Ветеран, корешок. Значит, мотай на ус, ситуация критическая… Неуправляемый поезд мчится в твою сторону. Машинист отключился. Инфаркт, инсульт, делирий… Вскрытие покажет. Ты слушаешь, Горбатов?
— Слушаю…
— Но суть в другом. Знаешь, что это за состав?
— Пассажирский на Москву, кажись?
— Дохлый суслик! Ни разу он не пассажирский! Слыхал про БЖРК «Холодец-М»?
— Товарищ полковник, а можно по-русски?
— По-русски устав запрещает… Слыхал, в советское время стратегические ракеты на поезда закладывали и маскировали под пассажирские вагоны? Так вот… Это оно и есть!
— Очуметь!
— Вот и я говорю. Если бабахнет, никто из нас даже взыскание не получит. Задача номер один — обеспечить свободный прогон состава. Задача номер два — сообразить, что там дымится в тепловозе. Задача номер три — попытаться наладить связь с охраной поезда. Бойцы едут в последнем вагоне, но по рации не отвечают. Я передал тебе с курьером американский спутниковый телефон. Как закинуть его на поезд — мозгуй сам! Окна там бронированные… Понял меня, Горбатов? Родина тебя не забудет!

Рация издала чахоточный хрип, огоньки на панели погасли.

Горбатов пил редко. Но в данной ситуации… вались оно все конем. Он подошел к сейфу и достал бутылку водки.

— Сейчас мозговать будем, — мрачно сказал он Арнольду.

***

Поезд проскочил еще две станции. Кудрявый  проводник Петя встал на полку, высунулся в окно и тотчас с криком соскочил на пол.

— Состав не наш — в центре рефрижераторный вагон. Из локомотива черный дым валит!
— Что ж, я что-то такое подозревал, — вздохнул рабби. — Молодой человек, давайте молиться.
— Надо что-то сделать, — фальцетом сказал Петя. — Давайте этих женщин разбудим.
— Буди. Когда в двери стучит беда, даже от женщин есть прок.

Вскоре Петя вернулся с Германикой. Актриса явилась в шелковой ночной рубашке и распахнутом халатике. Она нервно курила. Ее подруга Ахинея заперлась в туалете: ночью блогерша психанула от отсутствия связи, а теперь мучилась похмельем.

— И когда в этой стране наступит порядок? — задал риторический вопрос рабби.
— Что вы имеете в виду? — огрызнулась Германика. — В вашей Америке в Бога не веруют…
— В какой Америке, мадам? Я из Вильнюса.
— Какая разница! Войну-то русские выиграли!
— Эх, не миновать теперь катастрофы, — бубнил рабби. — Согласно Каббале, наш мир возник в результате вселенской трагедии, которая называлась «ха-келим», или ломка сосудов.
— К черту ваши сосуды! — заорала Германика.
— Видимо, наш мир прошел определенный цикл, а поскольку первородный грех так и не искупили, то…
— То мы дружно звезданемся с обрыва! — закончила Германика.
— Скоро опять станция, — сказал Петя. — Я попробую снова открыть окно и подать знак людям на платформе.
— Прекрасная мысль! — одобрил рабби.

Но произошло все не так, как задумал бедный Петя. При приближении к станции он открыл окно, встал на полку и высунул голову наружу. Поезд мчался с огромной скоростью, столбы так и мелькали перед глазами. Издали проводник заметил на платформе несколько фигур. Надо было чем-то помахать им. Петя на секунду убрал голову из окна, увидел полотенце на крючке, потянулся к нему…

В этот момент человек на перроне с размаху метнул тяжелый предмет в сторону вагона. Этот предмет с дьявольской точностью влетел прямо в окно и сбил Петю с ног. Юноша отлетел к двери, ударился затылком и сполз на пол. Из головы его потекла кровь. Германика вскрикнула и бросилась к пострадавшему. Рабби с интересом разглядывал упавший к его ногам металлический чемоданчик. Как ни странно, он прекрасно знал, что там внутри.. Это был аппарат спутниковой связи.

Рабби открыл крышку, и аппарат сразу тонко и протяжно запищал. Служитель культа хладнокровно снял трубку и услышал хриплый голос:

— Алло! Говорит полковник Трезвый. Позовите старшего охраны! Почему рация молчит? Напились, свиньи?
— Алло, — сказал рабби, — у нас нет никакой охраны…
— Как это нет? С кем я говорю?
— Меня зовут рабби Йоханан…
— Кто?! — Послышался звук, похожий на стук трубки о стол.
— Рабби Йоханан из Вильнюса.
— Еврей, что ли? — голос полковника сорвался на фальцет.
— Да, еврей, — спокойно ответил рабби.

После долгой паузы полковник спросил:

— Скажи, рабби, зачем вы Христа распяли?
— Это сложная тема, — смутился рабби. — Понимаете, существовала секта саддукеев…
— Так, ладно, заткнись, рабби, я пошутил. Доложи, кто еще есть в поезде?
— Раненый проводник и две женщины.
— Какого рожна вы влезли в секретный поезд?
— Мы обычные пассажиры, сели по билетам во Владивостоке! — Германика выхватила трубку.
— Это что за божья коровка пищит?
— Не божья коровка, а Германика, актриса. С нами еще Глаша Ветрогон.
— Актриса? Хорошо. Останетесь живы — наградим орденами за мужество, — сказал полковник. — А пока слушайте диспозицию. Рабби, назначаю тебя старшим отряда.

***

Кому-то из пассажиров предстояло совершить подвиг: на ходу проползти к локомотиву по крыше, разбить окно, забраться в кабину, потушить пожар и остановить поезд. Только двое кандидатов оставалось в строю: рабби и Германика.

Германика, выкурив еще сигарету, влила в себя полбутылки абсента. Похмелье ее переросло в приступ нездорово патриотизма.

— Это должна сделать я, русская женщина! — твердо сказала она. — Моя жизнь… в ней много греха. Да ладно бы греха… еще такой гнусности, что на исповеди не скажешь. Если я погибну — это будет искуплением.
— В добрый путь, — не стал спорить рабби.

Германика вместо того, чтобы одеться, скинула с себя халатик. В пьяном кураже актриса мнила себя на съемках. Словно вот-вот зажужжат вертолеты с камерами. Вся ее жизнь прошла перед объективом. Последний кадр должен был выжечь дырку в мозгах мужчин всей страны. Рабби помог ей протиснуться в окно. Ночная рубашка зацепилась за защелку, порвалась и осталась висеть в окне.

К этому времени метель кончилась, небо прояснилось, стемнело, вышла луна. Степь кончилась, сразу за полосой отчуждения начиналась непролазная тайга. Где-то в глубине леса выли волки. Германика в пикантной позе, на четвереньках, с молотком в зубах, медленно продвигалась по крыше вагона вперед. В свете луны обнаженная фигура ее казалась покрытой серебром. Она не ощущала холода, в крови женщины играл абсент.

Актриса трижды чуть не свалилась, перепрыгивая с вагона на вагон, в кровь ободрала колени. Но вот появилась крыша локомотива. К счастью, ветровое окошко оказалось слегка приоткрытым. Молоток не понадобился. Словно акробат в цирке, Германика проскользнула в узкую щель…

Тело ее сразу обдало жаром. Дизель ревел как ракета. В кабине, на полу, в собственной блевотине лежал без сознания машинист. Рядом с ним каталась пустая бутылка из-под дагестанского коньяка. В углу стояла электроплитка с кастрюлькой. Из этой кастрюльки и валил черный дым. Германика схватила со стены огнетушитель, быстро привела его в рабочее состояние. Желтоватая пена с фырканьем полилась на пол. Актриса дернула рычаг тормоза.

***

Поезд замер в бескрайней тайге. В ветвях лиственниц свистел колючий ветер.

Рабби Йоханан шел вдоль путей, сгибаясь под порывами метели. В руках он нес тяжелую соболью шубу. Германика с печальной улыбкой спускалась по лесенке. Волшебные серые глаза блестели от слез. Рабби подхватил даму на руки, поставил на снег и укрыл мехом. Вдвоем они вернулись в вагон.

Переведя дух, рабби связался с полковником:

— Прости, рабби, — раздался сиплый голос Трезвого. — Награды подождут… Есть второе задание. Сходи к вагону охраны, вскрой дверь и посмотри, что с этими гавриками. Дверь отопрешь аварийным рычагом. Он в скрытом лючке: отверткой подковырни и пломбировочный трос кусачками перекуси. Инструмент найдешь?
— Постараюсь.

Рабби Йоханан, плотнее распахнув лапсердак и придерживая котелок, снова спрыгнул из вагона прямо в глубокий сугроб. За ним, утопая по колено в снегу и испуганно озираясь, вывалился бледный после травмы Петя с тяжелым ящиком инструментов в руках.

— Вот он… караульный, — Петя указал рукавицей на вагон, следующий сразу за мрачным серым рефрижератором.

Из небольшой чугунной трубы на крыше вагона едва заметно сочился сизый, чадный дымок. Боковые вентиляционные жалюзи были наглухо занесены плотным снегом.

— Что это у них там, печка топится? — пробормотал рабби, подступая к стальному борту.

Повозившись с крышкой лючка и перекусив трос по инструкции полковника, они разом навалились на рычаг. Дверь со скрежетом и визгом подалась. Из недр вагона на мороз вышло облако сладковатого, удушливого воздуха.

Петя зашёлся в кашле, зажимая нос рукавом. Внутри, на плацкартных полках, лежали четверо солдат караула в расстегнутых бушлатах. Бойцы спали тяжелым, непробудным сном.

— Угорели, видно… — прошептал Петя, заглядывая внутрь. — Трубу, наверное, не чистили. У нас в городке в котельной точно такой же случай был: сажа скопилась, труха всякая, ржавчина… А в мороз еще и конденсатом сверху прихватило.

Рабби окинул скорбным взглядом тусклое купе караулки. Решили, не откладывая, доложить обстановку в штаб.

— Шалом, товарищ полковник, — сказал Йоханан, как только добрался до чемоданчика. — Караул ваш отдыхает без сознания. У них вышел инцидент с печкой. Угорели ребята.
— Ёлки-палки! — выдохнул Трезвый, моментально теряя весь свой командирский пафос. — Слушай меня, родной мой еврей… Тут, пока вы ходили, депеша пришла. Ты в армии служил?
— Служил… Еще при советах, в ракетных войсках.
— Шутишь, рабби?!
— Какие уж тут шутки…
— Тогда ты сможешь запустить ракету!
— Полковник, вы с ума сошли?!
— Отставить панику! — рявкнул Трезвый так, что в мембране что-то звякнуло. — Там техника шестидесятых годов, её курсанты-первокурсники с похмелья запускали! Доступно объясняю. Рабби, ты у аппарата?
— Да, полковник, я записываю, — рабби вытащил из саквояжа огрызок карандаша и засаленный блокнот.

— В рефрижераторный вагон проникните через крышу. Там аварийный люк. Внутри вагона на стене справа по ходу поезда увидите пульт управления под замком. Подковырните эту рухлядь ломом. Увидите чугунный маховик и латунный циферблат. Это аналоговый вычислитель «Азимут-3». Там еще шарик вращается, вроде глобуса… Не обращайте внимания, это для красоты. Значит так: крутите маховик по часовой стрелке до щелчка, пока в окошке не выпадут цифра «четыре, восемь и шесть». Это код района. Потом чешите в другой конец вагона к гидронасосу. Там рычаг, как на водокачке. Качайте, пока стрелка манометра не упрется в красную черту. Это мы пока на этапе калибровки гироскопов… Переходим к этапу наводки. Надо поймать в перекрестии призмы перископа Полярную звезду… Ты записываешь, рабби?

— Записываю, полковник, записываю…

Еще минут сорок в вагоне шел детальный инструктаж. После этого импровизированный отряд отправился на боевое задание.

Обученный расчет по нормативу запускает ракету за двадцать три минуты. Если бы пьяная Ахинея не крутилась под ногами и не пыталась подсвечивать зажигалкой опломбированные датчики, компания справилась бы быстрее. Но в итоге ушло почти два часа. К счастью, как и обещал полковник, основную работу взяла на себя безотказная советская автоматика.

…Они стояли у замерзшего поезда, задрав головы к черному небу: пожилой раввин из Вильнюса, проводник с окровавленным полотенцем на голове, знаменитая московская актриса и блогерша с черными от туши щеками и съехавшим на затылок париком. В сугробе валялись пустые бутылки.

Ракета с нутряным ревом уходила вверх, ярким пятном пылая на фоне черного неба. Она набирала скорость, разворачиваясь по заданной траектории. А по всему горизонту — далеко за полосой тайги — один за другим вспыхивали мерцающие огоньки точно таких же ракет.

— Капец… — тихо пробормотала Ахинея, кутаясь в шубку.
— Что сказал полковник? — спросила Германика, прижимаясь к плечу рабби. — Запуск учебный… или боевой?
— Он сам не знает, — спокойно ответил рабби Йоханан. — Им никогда заранее не сообщают. Давайте помолимся.