Какой ты всемогущий!

       Шел четвертый день короновируса в семье Литвиновых. Болели Виталий Андреевич и Эльвира Эдуардовна. Дети обзавелись семьями и уехали из родительского гнезда, а они в своем особняке остались одни. И даже хорошо, что одни. Не было боязни заразить близких. Дочь и сын заботились о родителях. Все необходимое приносили, ставили под дверь и уходили. А необходимое – бутилированная вода и лекарства. Никакая еда ни одному из них в горло не лезла. Разве что сухарики, да теплая водичка, с лимончиком, медом, имбирем. В день по три с лишним литра Эльвира Эдуардовна закачивала в себя и норовила столько же влить в Виталия Андреевича, хотя тот возражал, однако все же два с половиной литра Эдуардовна умудрялась в него внедрить. Перед ее настойчивостью к «полезностям» Андреевич хоть и сопротивлялся, но все же на определенном этапе пасовал.
 
       Температура, несмотря на дисциплинированно принимаемые лекарства и выпиваемую воду, у обоих стабильно держалась. В доме жара стояла несусветная, хотя все окна были раскрыты. Ни ветерка, ни сквознячка. Воздух словно был кем-то обездвижен. Через каждые 2 часа приходилось менять одежду, мокрую от пота. О спасительном кондиционере и думать не приходилось – продует! Любое движение давалось с большим трудом.

Виталий Андреевич страдал молча, терпеливо, мужественно. Эльвира Эдуардовна при каждом вдохе постанывала. Она страдала вдвойне: от мучительной болезни и от мыслей, что роились в ее голове, словно пчелы в улье: «Как же тяжко мне. От такого и умереть можно. А вдруг я умру!? Дети уже самостоятельные. Но внуки-то маленькие, как же они без меня?... Кто ж их будет водить на плавание, рисование, на вокал, баловать блинчиками и печенюшками по рецепту еще моей бабули, я так и не передала никому ее рецепт, - Эльвира Эдуардовна распаляла себя все сильнее и сильнее, - да и самой еще так хочется пожить. Ведь не нажилась я, совсем не нажилась. Виталик вроде ничего… выживет, а вот я… У меня сердце слабое. Вот умру… Приведет в дом тетку. Будет здесь ходить, свои порядки устанавливать. Да разве она будет его любить так, как я люблю?! Но с другой стороны не оставаться же ему одному…» Итак, то ли от жалости к себе, то ли к своему Виталику, а может от жалости к обоим сразу, всплакнула и даже всхлипнула несколько раз. Виталий Андреевич, услышав жену спросил:

       - Солнце мое, что случилось?
       - Виталик, если я умру, не оставайся один. Ладно, пусть живет в нашем доме, - и расплакалась еще сильнее.
       - Кто пусть живет?
       - Тетка, которую приведешь в дом после меня.

       Виталий Андреевич с трудом повернулся к жене, обнял ее, прижал к себе, и как бы от Эльвиры Эдуардовны, так серьезно-серьезно и с грустью затянул:
 
       - «Вот умру я, умру. Похоронят меня. И никто не узнает, где могилка моя…», - эта жалостливая песня старинных беспризорников в исполнении Андреевича обычно выводила Эдуардовну из загнанного самой собой тупика.
       - Фу ты, - нарочито обиженно, - и сам не пожалеешь, и мне не дашь пожалеть ни себя, ни тебя, вечно все в смех переведешь.
 
       Так они и заснули… Проснулись часа через три от звука настраиваемого синтезатора в соседском дворе. Уже вечерело…
 
       Ближайшая соседка и подруга еще за две недели пригласила ее с мужем на свое пятидесятилетие. Конечно же, Эльвира Эдуардовна, выразив сожаление, еще за три дня предупредила друзей о том, что не смогут прийти на торжество по причине болезни. Сегодня с утра сипло и, так не похоже на себя, неэмоционально поздравила подругу с юбилеем.
 
       Вообще Эдуардовна обожает застолья, песни, танцы. Они как-то уже были у соседей на празднике. Там большая часть родственников - цыгане.  «Да те цыгане, что любят песни, да песни не простые и любят песни, да песни удалые» О! Как они умеют веселиться! Песни, танцы – огонь! Во время передышек у них и грустные песни поются. Да не просто поются. Душу выворачивают! До болезни ей так хотелось на праздник «уйти к цыганам», тем более идти недалеко - в соседний двор. Но в тот день «корона» не позволяла.

       К вечеру температура у Литвиновых поднялась до сорока. Шумный праздник был в разгаре. Супруги закрыли окна – дышать стало нечем. От слова «совсем». Окна открыли - какофония праздника беспардонно ворвалась к несчастным «коронованным особам», превращая их нервы в проводники, по которым соседский шум струился словно электрический ток. Мозги пульсировали в такт ударнику.
 
       Виталий Андреевич лежал потел, но внешне казался спокойным, Эльвира Эдуардовна тоже потела, но не спокойно, а в нетерпеливом ожидании 11 часов и надежде на то, что шумы стихнут. Долгожданные одиннадцать ночи! Но никаких подвижек в сторону затихания не произошло.
 
       - Буду ждать 12 часов, ведь все же юбилей у близкой подруги, и не каждый день у них такое, - с трудом уговорила себя Эдуардовна, чувствуя себя жертвой на алтаре дружбы.
 
       Двенадцать! Огневые песни и танцы достигли апогея. Эльвира Эдуардовна позвонила своей Ксюше.
 
       - Эльвира, милая, прости. Ничего не могу поделать. Гости пошли в разнос. Их остановить невозможно!
       - Ксюша, нам очень, очень плохо. Температура 40! Терпела изо всех сил. Не обижайся, но, если через час не угомонятся - вызову полицию.
       - Пожалуйста, дорогая, я сама уже хочу покоя.

       Час длился вечность. Гости все не унимались. Эльвира Эдуардовна набрала дежурного полицейского участка и слабым, измученным голосом попросила, чтобы тот угомонил гостей. Ему не хотелось нарушать свой ночной покой и придумал отговорку, что вмешается в это дело только в присутствии жалобщиков. Как только Эдуардовна ни просила войти в их положение, страж порядка оставался непреклонен. В отчаянии, с плачем бедная Эдуардовна отключила телефон. Сил у нее даже выйти из дома не было, а не то что идти к разгулявшейся компании.
 
       Тут все также потеющий и внешне спокойный Виталий Андреевич, позвонил своему коллеге, что-то сказал. И, о чудо! Свет отключился! Синтезатор онемел! Народ затих и стал постепенно расходиться!!!
 
       - Виталик, дорогой, какой ты умный! Нет, ты еще и всемогущий!
       В доме воцарилась долгожданная тишина… При лунном свете они съели несколько сухариков, проглотили лекарства, щедро запив водой, и заснули крепким сном…

       Прежде, как ни старалась Эльвира Эдуардовна сложить хотя бы простенькое четверостишье – не получалось. Но, когда после болезни утром впервые вышла в сад, от восторга возвращения к жизни само собой пришло:    
      
       Какое счастье снять «корону»!
       Пройти по утренней траве,
       Вдохнуть цветов любимых запах,
       Вернуть все то, что ценно мне!